Часть 4

Боль. Вот что он ощущал прямо сейчас. Рико чувствовал, как стальная трость врезается в его маленькое тело, оставляя за собой огненные полосы. Лёгкие судорожно сжимались — вдохнуть невозможно, выдохнуть тоже. На нём скоро не останется ни одного живого места. Удары сыпались по туловищу, ногам, рукам; тренер бил без малейшей жалости. Он не мог ни плакать, ни даже всхлипнуть — только судорожно зажмуриваться и кусать губу до тех пор, пока тёмные капли крови не стекали на подбородок. Рико сжался на полу, пытаясь хоть как-то прикрыть тело. Это было унизительно. Получать побои от какого-то ублюдка… Он усмехнулся внутри, горько и криво. Чёрт, да он взрослый мужик. Был. Раньше — высокий, крепкий. А сейчас? Карлик. Ребёнок. Детское тело бесило. Как и этот ублюдок. Тэцудзе не прекращал замахиваться тростью, с пугающей ловкостью находя самые болезненные точки. Его явно забавляло, как мальчишка сгибается от каждого удара. Присев перед ним на корточки, он схватил Рико за воротник и приподнял — легко, как тряпичную куклу. — Усвоил урок, ничтожество? — голос у него был мягким, почти ленивым, но от этого ещё более мерзким. — Не смей так разговаривать со мной. Ты никому не нужен, мелкий ушлёпок, кроме меня. Рико даже глаза открыть не мог, не то, что ответить этому старому сукину сыну. Веки казались свинцовыми, боль будто гудела в костях. Тэцузде встряхнул его одной рукой, словно тряпичную куклу, после чего ударил раскрытой ладонью по щеке. Услышав шипение племянника, бросил его на пол кабинета. Поднявшись, тренер возвышался над ним, глядя сверху вниз с презрением и холодной надменностью. Рико лежал, не в силах двинуться. Кровь капала с носа и губ. Он сглотнул металлический привкус и поморщился — железо оказалось вовсе не таким вкусным, как он в детстве фантазировал. Сознание уплывало. Тусклый рисунок ковра расплывался, затем исчез. Тишина. Темнота.

***

Он не знал, сколько времени провёл там — в пустоте, где только темнота и непрерывный шум воды где-то рядом. Он не видел её, но слышал — монотонный, давящий звук, от которого хотелось зажать уши. Но руки не слушались. Пробуждение было тяжёлым, будто его переезжали бульдозером, потом вернулись и проехали ещё раз. Всё тело ныло, каждая кость будто треснула. С усилием открыв глаза, он увидел знакомый потолок их комнаты. Ну хоть не пришлось ползти сюда самостоятельно — и на том спасибо. Кевина рядом не было, и это радовало. Сейчас меньше всего хотелось видеть его щенячьи зелёные глаза. Попытка приподнять голову закончилась вспышкой боли. Он застыл, тяжело дыша. Лёжа, Рико пытался вспомнить своё прошлое имя. Бесполезно. Память упорно молчала. Зато чужие лица и события вспоминались удивительно ясно. Он помнил выражение лица матери, когда она обрабатывала ему ранку в восемь лет. Помнил, что было на прошлой неделе в прошлом… если это вообще была его неделя. Он даже не знал, какой сейчас день, месяц, год. Постой. «Где он вообще?» Первые дни в теле ребёнка прошли в тумане. Ни дат, ни ориентиров, ни объяснений. Он пытался вспоминать сюжет книги, но это помогало мало. Вороны интересовали его куда меньше Лис. Лишь Нил с Эндрю. В голову внезапно пришла идиотская мысль: А если он когда-нибудь поднимет флажок с надписью «Эндрил канон», насколько быстро убьёт его белобрысый карлик? Не то чтобы он самоубийца… просто любопытно. Читать про любимую пару — одно, наблюдать вживую — другое. Смешно, глупо, абсурдно. Но какая-никакая цель. Он выживет в этом аду, чтобы увидеть, как Эндрю катит к Нилу, а тот, как как последний тормоз тупит. «Главное — к этому моменту самому бы не сдохнуть в этой консервной банке», — мрачно подумал он. Дверь тихо скрипнула — в комнату вошёл Кевин с подносом. Рико не разобрал, что именно на нём, — повернуть голову было слишком больно. — Я же говорил, что не стоило ему дерзить, Рико. А ты не послушался, — тяжело вздохнув, начал Кевин, подходя к кровати. Он морщился, глядя на фиолетовые разводы синяков на лице и теле брата. Он присел рядом и встретил его чёрные, как смоль, глаза. Рико ответил угрюмым взглядом, отвернулся. Он смотрел на фиолетовые синяки, на расползшиеся кровоподтёки, и лицо у него дрогнуло. Присев, он задержал взгляд на чёрных, совершенно не-детских глазах Рико. — Чего уставился? — буркнул он. — Что надо? — Надо тебя мазью намазать, — сухо ответил Кевин. — Тебя принесли старшеклассники. Бросили на кровать и передали слова Хозяина. «Знай своё место, чтобы в следующий раз и рта не раскрывал». Рико фыркнул. Смириться? Никогда. Пусть попробуют сломать. — И что теперь? — спросил он, когда Кевин открыл баночку. Комнату заполнил запах мяты — приятный, свежий. — «И что теперь?» Ты серьёзно?! Кевин внезапно сорвался. За эти недели он пережил больше, чем за всю жизнь в Гнезде. Рико стал холодным, отстранённым. Он дерзил Хозяину, не показывая ни капли страха. Но Кевин помнил другое — взгляд полного ужаса и послушания. Такой же взгляд, как у всех. Кевин тоже мечтал больше не дрожать, не ловить каждое слово брата, но… он не мог стать таким. А теперь этот самый брат лежит полумёртвый и ведёт себя так, словно всё под контролем. — У тебя совсем мозги отлетели, Рико?! — голос сорвался на визг. — Тебя же Хозяин изведёт и сожрёт заживо! Ты хочешь тренироваться с переломанной рукой? Ты помнишь, как он заставил того старшеклассника, у которого был вывих — бегать как бешеного?! У тебя хоть капля инстинкта самосохранения осталась? — Кевин… — начал Рико, но тот перебил. — Я же за тебя переживаю! Ты не был таким! Что с тобой случилось? Скажи мне! Мы же братья! Почему ты такой… эгоист?! — слова рвались сами, горячие, обжигающие. Кевин крепко сжал баночку с мазью, смотрел ему в лицо — отчаянно, почти умоляюще. Ему отчаянно не хватало прежнего Рико. Хоть какого-то его намёка. Рико не смотрел на него. Становилось стыдно, тревожно, будто воздух в комнате становился вязким. Он же не скажет Кевину, что прежнего Рико нет — что внутри теперь совершенно другой человек. Что он не помнит, какие между ними были отношения, и понятия не имеет, как себя вести. Для него Кевин — чужой. Жалко до боли, но чужой. И сейчас ощущал себя таким же неумелым, чужеродным. Он — взрослый мужчина, застрявший в теле ребёнка, и понятия не имеет, как общаться с детьми. В прошлом он избегал их, недолюбливал, раздражался. А теперь один такой ребёнок — единственный, кто стоит рядом. — Прости… — голос звучал хрипло, будто застревал в горле. — Я знаю, что уже не тот. Он искал подходящие слова, но в голове царил пустой шум. Ни одной фразы, которая могла бы объяснить всю эту путаницу. — Я не хочу втягивать тебя в свои проблемы… — Не хочешь втягивать?! — в голосе Кевина прозвучала почти истеричная недоверчивость. — Ты забыл, как колотил меня за одну единственную ошибку?! Эти слова ударили больнее, чем трость Тэцузде. В воздухе повисла тишина, тяжёлая, давящая. Кевин сжал пальцы в кулак, будто удерживал себя, чтобы не дрожать. Рико и раньше знал — по крайней мере, догадывался, — что прежний владелец тела издевался над другими. В книгах об этом говорилось вскользь, намёками, но всё же ясно. Особенно — над Кевином. Но думал, что всё это началось позже, уже во взрослом возрасте. Что жестокость выросла как следствие силы, власти, положения в Гнезде. Но нет. Вот оно как — прошлый Рико, оказывается, срывался на Кевине ещё в детстве. Использовал те же слова, которыми его самого ломал дядя. Перекладывал боль, как наследие. Передавал её дальше — как заразную болезнь. И не только словами… но и физически. Рико сжал пальцы, чувствуя, как в груди поднимается тягучее, липкое отвращение. Кевин трясся — не от злости, от противоречия. Он любил брата. И боялся его. Боялся настолько глубоко, что этот страх стал привычным, почти необходимым. Но сейчас в мальчишке прорвалось что-то давно копившееся — отчаяние, одиночество, желание удержать того, кто был для него единственным оплотом в этом дерьме, которое они называли домом. — Забыл, как игнорил меня неделями только за то, что я пытался отговорить тебя ссориться со старшеклассниками? — голос мальчика дрогнул, тон стал выше. — И ты это называешь «не втягивать» меня в свою жизнь? С каждым словом он будто выбрасывал наружу накопившийся годами яд. Не злой — болезненный. Тот, что разъедает изнутри. Кевин наклонился — словно боялся и хотел приблизиться одновременно. — Я… я смогу смириться с тем, что ты изменился, — прошептал он, — но прошу… не бросай меня. Я же твой единственный друг. Верно? …Рико? Его голос сорвался. Не было ни истерики, ни громких рыданий — только тихая, рвущая душу просьба ребёнка, который слишком рано понял, что мир ломает тех, кто остаётся один. Даже если ломался. Рико молчал. Он почувствовал, как внутри туго сжалось что-то болезненное. Этот ребёнок… почему он вызывает такое ощущение, будто в груди образовался тяжёлый комок? Он терпеть не мог детские слёзы — они всегда заставляли чувствовать вину, которую он не хотел признавать. Когда он читал книги, он не понимал, почему Кевин так панически боялся и цеплялся за Рико. Ему казалось, что автор просто преувеличивает напряжение ради драмы. Он думал, что это художественный перегиб. Но реальность оказалась куда хуже. И сейчас… сейчас он сам едва не сорвался. Сейчас — что-то внутри него сжималось, ломалось, будто его собственные ребра давили сердце изнутри. Лёжа на кровати, он хотел отвернуться, но тело болело так, что любое движение отдавалось огнём. Перед глазами стоял перекошенный от тревоги Кевин — жалкий, храбрый, маленький. Такой отчаянно нуждающийся в опоре. А ведь правда… У него здесь никого нет. Ни друзей, ни коллег, ни матери, которая могла бы обнять. Он чужак в незнакомом мире. Один. Вернее — считал, что один. Но вот рядом стоит мальчишка, у которого глаза дрожат от страха потерять единственного, кто его защищал. И этот мальчишка так искренне тянется к нему, так цепляется, будто боится утонуть. В груди у Рико что-то треснуло. Он давно забыл, каково это — когда кто-то нуждается в тебе. Когда ты кому-то важен. Когда рядом есть человек, который смотрит на тебя не как на проблему или обязанность, а как на того, кто является центром его маленького мира. Потеря. Вина. Гнев на себя. Страх снова остаться в пустоте. Все эти эмоции прыгнули внутрь, смешались, оставили только желание — защитить этого щенка. Охранять. И самому наконец-то иметь кого-то, на кого можно опереться, хоть чуть-чуть. Даже если это ребёнок. Даже если это не его жизнь. — Да… — Рико произнёс почти шёпотом, тише, чем хотел. — Ты мой единственный близкий друг, Кевин. Слова давались тяжело, будто приходилось вырывать их из себя. Он еле повернул голову в сторону, лишь бы скрыть выражение лица — гордость не позволяла показывать слабость. Не позволяла открыто признать ту боль, что мелькнула в глазах. Но он произнёс это. И услышал, как Кевин тихо вдохнул — не веря, боясь, надеясь. И впервые с момента попадания в это тело Рико почувствовал: он действительно не один. И что дальше не будет один. Надо лишь забыть сюжет. Забыть, что он злодей в чужой истории. Он же может быть хоть в одном мире – быть счастливым? Только Рико злодей. С детство, но... Маленький Рико, сам страдая от издевательств Тэцудзе, впитывал эту боль, будто губка — и тут же выливал её на тех, кто был под рукой. Перерабатывал её в жестокость, в ярость, в болезненное наслаждение от контроля. Его ломали — и он сам становился тем, кто ломает. Его били — и он учился бить. Его унижали — и он входил во вкус власти над теми, кто слабее. Мысли тянулись плавучие, зыбкие, тревожные, но его отвлёк детский голос. Просьба. Кевин не сразу поверил услышанному. Слова будто не доходили, отражаясь эхом в голове. Единственный близкий друг. Он поймал себя на том, что улыбается — по-детски широко, глупо. Но тут же поспешно стер улыбку ладонью, как вытирают грязь. Он знал, что Рико терпеть не может, когда кто-то улыбается рядом с ним. Особенно он. Быстро смахнув остатки слёз тыльной стороной руки, Кевин осторожно наклонился ближе. — Попробуй приподняться… чуть-чуть, — попросил он негромко. Внутри у него всё дрожало — не от страха, а от странного, непривычного тепла, которое разливалось по груди. Рико действительно сказал это. Не накричал, не оттолкнул, не назвал слабаком. Сказал, что он — близкий. Ему этого было достаточно, чтобы сердце стучало быстрее. Рико медленно, через силу, поднялся, опёршись рукой о матрас. Лицо его скривилось от боли, а брови сошлись в привычную жёсткую складку. Упрямую. Резкую. Но Кевин заметил — в этом нахмуренном выражении что-то изменилось. Будто под кожей появилась усталость. Настоящая, человеческая. Он протянул руку, поддержал брата под спину. Тепло его кожи было пугающе знакомым. «Господи… он всё такой же тяжёлый, даже в этом маленьком теле», - подумал Кевин, чувствуя, как ноют пальцы. Но он не отдёрнул руки. Не смел. Мазь в баночке пахла мятой — терпко, резко. Кевин открыл крышку, стараясь не греметь, и пальцами аккуратно зачерпнул немного крема. Поднёс руку ближе, задержал дыхание и начал мазать синяк на ключице Рико. Тот дёрнулся, сжал зубы. Взгляд у него потемнел — но не от злости. От боли. Кевин знал эту боль. Видел её раньше. На себе. — Извини, — тихо сказал он и продолжил, двигаясь медленно, будто прикасался к тонкому стеклу. Он скосил взгляд на лицо Рико — мрачное, насупленное. Ресницы дрожат едва заметно. Челюсть напряжена. Он не смотрит на Кевина, будто боится встретиться глазами. Или не хочет. Или стыдится — этой мысли Кевин раньше не позволял себе. «А всё ли будет по-другому? Пожалуйста, пусть всё будет хорошо..»