Глава 7

      Поздний вечер окутал поместье клана Сюэ, словно тёмный шёлковый покров, скрывающий шрамы минувшего дня. В покоях Сюэ Линь царила тишина, нарушаемая лишь слабым треском свечей да еле слышным дыханием девушки. Дверь беззвучно отворилась, и вошла целитель. Её лицо напоминало старое дерево, однако глаза были острыми, как лезвие. Целитель раскрыла свою шкатулку: в ней поблескивали тонкие иглы, лежали свёртки с травами и пилюли. Пальцы её, уверенные и быстрые, скользнули по запястью Сюэ Линь, ловя слабый пульс, а затем пробежались по её телу. Не теряя времени, она начала ставить иглы. Сюэ Линь, всё ещё в забытьи, издала слабый стон. Женщина нахмурилась, а её лицо омрачила тревога. Она взяла тонкую трубку и, сделав небольшие надрезы, приложила её к багровым синякам. Тёмная, густая кровь потекла в сосуд, наполняя воздух тяжёлым запахом железа. Сюэ Линь вздрогнула, её пальцы сжались в кулаки, но глаза так и не открылись. Целитель продолжила лечение, её движения были плавные, словно медленный танец. Закончив, она достала черную пилюлю, размочила её в чаше с водой и поднесла к губам Сюэ Линь. Та сглотнула, и женщина облегчённо выдохнула, убирая пряди волос с бледного лица девушки. Затем она поднялась и вышла, оставив за собой ароматный запах трав. За дверью её ждали глава Сюэ и его жена. Целитель почтительно поклонилась. Её голос прозвучал тихо, но весомо: — Ваша дочь скоро очнётся. Её тело молодо, раны затянутся, и силы вернутся. Но… — она запнулась, взгляд её упал на пол, словно не решаясь встретиться с их глазами, — удар был жесток. Скорее всего он задел её женские органы. Сможет ли она в будущем выносить дитя — я не знаю. Всё в руках судьбы и самой молодой госпожи. Глава Сюэ замер, его кулаки сжались так, что побелели костяшки. Госпожа Сюэ ахнула, прижав ладонь ко рту, и её глаза тут же наполнились слезами. Лекарь ещё раз поклонилась и удалилась, оставив их наедине с этой горькой правдой.       Глава Сюэ резко развернулся и зашагал в свои покои. Госпожа Сюэ тенью устремилась за ним. В своих покоях он подошел к окну и хмуро взглянул на холодные звезды, которые равнодушно мерцали в небе. — Теперь наша дочь ни на что не годна, — прорычал он, и голос его задрожал от ярости, как струна, готовая вот-вот лопнуть. — Вот как клан Ван над нами посмеялся! Значит, решено: отдам её за младшего Линя. Он недавно намекал об этом союзе. Пусть забирает, если хочет. Госпожа Сюэ шагнула к нему, и её голос задрожал от негодования: — Как ты смеешь? Она — наша дочь, а не кусок мяса, что ты можешь бросить любому псу! Она едва дышит, а ты торгуешь её судьбой? Молодой господин Ван не отказывался от нее. Он молод и хорош собой, с чего ты решил отдать ее этому плешивому псу Линю? Глава Сюэ обернулся, его глаза полыхнули огнём. Кулак его с грохотом обрушился на стол, ваза подпрыгнула, едва не разбившись. — Молчать! — рявкнул он. — Женщины в этом доме забыли своё место! Сначала она позорит нас, сбегая с этим выскочкой Ваном, а теперь ты осмеливаешься перечить мне? Я — глава рода Сюэ, и я решу, что с ней делать! Госпожа Сюэ отступила, её лицо побледнело, но в глазах пылал вызов. — Она не пешка в твоих играх! Глава Сюэ сжал зубы, его дыхание стало тяжёлым, как у дикого зверя. — Если она не может дать нам наследника, я найду иной способ извлечь из неё пользу. Госпожа Сюэ склонила голову, и по её щекам покатились слёзы, а глава Сюэ отвернулся к окну, где звёзды продолжали свой равнодушный танец.

Ван Ибо возвращается в поместье: исцеление, насмешки и уединение

      Ван Ибо переступил порог своего поместья, когда закатное солнце уже отражалась в его глазах, полных неутолённой ярости. Грязная ткань прилипла к коже, пропитываясь алым. Боль пульсировала в плече, но буря внутри не давала ей завладеть им. Он направился к павильону целителей, намереваясь перевязать рану. Один из мастеров уже был там и прекратил его неуклюжие попытки остановить кровь. — Молодой господин, садитесь, я займусь этим. Ван Ибо кивнул, опустившись на подушку, и позволил целителю заняться собой. Тот достал иглу и нить, его движения были точны и полны мастерства, и вскоре рана начала затягиваться под его руками. В завершение мужчина нанес травяную мазь, пахнущую лесом и полынью. — Вам нужен отдых, господин, иначе рана откроется снова. Она несерьезная, но доставит хлопот. Ван Ибо лишь покачал головой: — Есть дела, которые нельзя откладывать. Целитель вздохнул, но не стал спорить, склонив голову в знак уважения. Ван Ибо поднялся, чувствуя, как ткань повязки слегка тянет кожу, и покинул павильон.       Наутро, когда первые лучи солнца коснулись крыш поместья, он миновал покои отца, где, вероятно, витали тяжёлые мысли о чести и позоре сына, и направился к тренировочной площадке. Его шаги были уверенными, раненое плечо ныло, а сердце пылало местью. Площадка гудела от звуков: лязг стали, крики воинов и тяжёлое дыхание сливались в оглушительную какофонию. Фигура Ван Ибо, облаченная в черное с золотом ханьфу, выделялась среди потных спин, а его взгляд был холоден, как лёд на зимней реке. Перед ним встал командир того самого отряда, что остановил их с Сюэ Линь на горной дороге. Рядом толпились трое воинов, те самые, кто оставил следы на теле девушки. — Как удобно, — ухмыльнулся Ван Ибо. — Даже искать не придется, убью всех разом. Один из воинов, с топором в руке, сплюнул на песок и хмыкнул: — Да ты хоть меч-то свой держать в руке умеешь или только рассказываешь об этом. — Ну и ну, наш юный господин пожаловал! — командир скрестил руки, его голос сочился сарказмом. Ван Ибо замер, его спина была прямой и твердой, как скала, противостоящая волнам. Его голос, глубокий и резкий, прервал их смех. — Вы напали на нас толпой, как грязные псы, и посмели тронуть своими погаными лапами мою возлюбленную. За это я вызываю вас — тебя, командир, и этих троих — на смертельный поединок. Командир прищурился, ухмылка дрогнула, но он быстро оправился. — Ты, щенок, смеешь мне угрожать? Я размажу тебя по земле и не посмотрю, что ты сын главы! — рявкнул он, но в его тоне мелькнуло сомнение. Воины за его спиной обменялись насмешливыми взглядами, однако их смех быстро затих. Ван Ибо выхватил меч, и его движение было подобно ветру: плавное, смертоносное, завораживающее. Рана открылась и кровь тонкой нитью потекла по руке, но он не чувствовал этого, потому что в его сердце пылала месть. Командир рванулся вперёд, его меч со свистом разрезал воздух. Ван Ибо отпрянул, его клинок молниеносно взлетел и одним ударом пронзил горло врага. Кровь хлынула, словно алая река, и тело безжизненно рухнуло на землю. Толпа зевак ахнула, не ожидая такого короткого исхода. Следующий воин с топором бросился следом за командиром в бой. Тяжёлый и грубый удар обрушился на Ван Ибо, но он скользнул под него, и вонзил меч в грудь врага. Второе тело легло к его ногам, как жертва на алтарь. Третий с копьём бросился сзади, рассчитывая внезапно ударить со спины, но Ван Ибо молниеносно развернулся. Его меч описал дугу, отсекая руку с оружием, и крик воина захлебнулся в потоке крови. Клинок вонзился прямо в сердце, и тело мешком упало на землю. Под ним начала растекаться лужа крови, блестевшая на солнце, как расплавленный рубин. Тишина окутала площадку. Кровь стекала с лезвия, капля за каплей падая на песок. Ван Ибо медленно вытер меч о поверженного противника. Его голос, холодный и властный, разнесся в воздухе. Никто прежде не слышал у него такой мрачной, бесчувственной интонации. — Пусть это станет уроком для вас. Никто не посмеет тронуть Сюэ Линь. Никто не поднимет на меня руку. Мои слова — закон, мои приказы — ваша жизнь. Выполняйте их или умрите. Он вложил меч в ножны и, не удостоив их взглядом, пошёл прочь, оставив за собой поле, пропитанное кровью.       В его покоях царила тишина, мягкая и обволакивающая, словно покрывало, скрывающее раны души. Дверь закрылась за его спиной, отрезав шум внешнего мира. Ван Ибо опустился на циновку. Его тело дрожало — но не от слабости, а от тяжести того, что он совершил. Впервые он убил человека — и не одного. До этого его мастерство с мечом славилось на тренировочных полях и в охоте, где лук и клинок находили лишь зверей, а соревнования на мечах оставляли лишь синяки да царапины. Теперь же его руки были запятнаны человеческой кровью, и этот тяжелый запах, въедался в кожу, отравляя мысли. Сердце сжалось, будто кто-то сдавил его в ржавых тисках. Он не хотел видеть никого — ни отца, ни мать, ни слуг. Заперев дверь, он опустился в позу медитации, закрыв глаза. Тишина стала его прибежищем, а дыхание — единственным ритмом. Перед ним всплыл образ Сюэ Линь — её лицо, светлое и далёкое, словно луна в ночи, и он прошептал: — Я люблю тебя, душа моя, и буду бороться за тебя до последнего вздоха. Клянусь кровью, что я пролил, и той, что ещё течёт в моих жилах.

Пробуждение: лёгкие одежды и тени прошлого

      Утро разлилось по покоям Сюэ Линь, словно золотистый мёд, проникая сквозь тонкие занавеси и играя на её бледном лице. Она лежала на широком ложе, укрытая лёгким одеялом, её белые волосы рассыпались по подушке, точно лунный свет, застывший в ночи. Несколько дней она провела в беспамятстве, но сегодня её веки дрогнули, и она открыла глаза. Её взгляд, всё ещё затуманенный, медленно скользил по комнате: знакомые стены, картины с горами и реками, аромат благовоний. На девушке была простая ночная сорочка из тонкого шёлка, белая, как её волосы, с вышивкой в виде облаков, что плыли по подолу. Ткань плотно облегала её фигуру, подчёркивая бледность кожи. На ней ещё виднелись следы недавних синяков, которые медленно исчезали, как тени под утренним солнцем. Она осторожно прикоснулась к груди и животу, ощущая приглушённую боль, уже не такую сильную, как раньше.       В этот миг дверь распахнулась, и в комнату вбежала Юэ-цзы. Её глаза ярко сияли, а круглое лицо озаряла улыбка. Волосы были собраны в аккуратный пучок, а простое платье цвета весенней травы развевалось от быстрого шага. Она ахнула, увидев госпожу сидящей, и бросилась к ней. Её голос дрожал от волнения и радости: — Госпожа! Вы очнулись! Слава богам, я так боялась… Сюэ Линь слабо улыбнулась, её голос был тих, как шёпот ветра: — Юэ-цзы, сколько я спала? Служанка присела на край кровати, и поправила одеяло. — Вы были в беспамятстве целую неделю, госпожа. Целитель сказала, что вы поправитесь, но мы все так волновались… Сюэ Линь нахмурилась. — Неделя? Расскажи мне, что произошло на свадьбе? Как отец? И… — она запнулась, её щёки порозовели, — что с Ли Чжи? Хотя нет, теперь я знаю, что его зовут Ван Ибо. Юэ-цзы вздохнула, её лицо омрачилось. — Ох, госпожа, столько всего случилось… На свадьбе всё пошло наперекосяк. Друг молодого господина Вана — Чжан Хао, предал его. Он рассказал всем, что тот сбежал со свадьбы, его схватили, оказалось, он был не один. Потом выяснилось, что это была вы, госпожа. Что тут началось! — тараторила Юэ-цзы. — Главы обвиняли друг друга, Ван Ибо бросился за вами. Глава Сюэ в ярости, он приказал высечь меня за то, что я помогла вам, но хозяйка сжалилась и послала меня ухаживать за вами, когда молодой господин Ван нашел вас. Сюэ Линь сжала её руку, её глаза наполнились слезами. — Прости, Юэ-цзы, что из-за меня ты пострадала. Всё ли с тобой в порядке? Служанка отмахнулась. — Ничего, госпожа, попа болит от розг, но это мелочи. Главное, что вы живы. — А отец? — Сюэ Линь напряглась, крепко сжав пальцами одеяло. — Он… он вне себя, — Юэ-цзы опустила взгляд. — Эта подлая лекарка видать что-то ему наговорила, и теперь он твердит, что вы бесполезны для семьи и хочет отдать вас за младшего Линя, того плешивого, из гильдии торговцев. Говорит, что это спасёт честь клана. А клан Ван… они теряют всё — деньги, влияние. Их повозки разорены, им запретили торговать в крупных городах. Сюэ Линь замерла, её сердце сжалось. — О, нет… А Ван Ибо? — прошептала она с дрожью в голосе. Юэ-цзы подняла глаза, полные сочувствия. — Я слышала, что он убил в честном поединке тех воинов, что подняли на вас руку. Потом закрылся в своих покоях и не выходил. А сейчас… я не знаю, где он, госпожа. Сюэ Линь закрыла глаза, слёзы скатились по её щекам. — А вы, госпожа, что было с вами? — Я помню… урывками, как пряталась в пещере, а потом… Потом он нашел меня, — Сюэ Линь не выдержала и заплакала. — Я люблю его, Юэ-цзы. Неважно, что было, он — мой единственный. Его глаза, его голос, его руки — всё в нём для меня, как воздух. Я не могу дышать без него. Моё сердце принадлежит Ван Ибо. Если ты его встретишь, скажи ему это, прошу. Служанка сжала её ладонь, её голос стал мягче. — Я понимаю, госпожа. Если я увижу его, я передам ваши слова. Но будьте осторожны — ваш отец не простит его. Сюэ Линь кивнула, её взгляд устремился за окно. — Спасибо, Юэ-цзы. Ты — моя сестра по духу.

Пепел дружбы

      Целую неделю Ван Ибо провёл в уединении своих покоев, отгороженный от мира деревянными дверями, украшенными простой резьбой. В углу тлела маленькая глиняная курильница, наполняя воздух лёгким ароматом благовоний. Он сидел на грубой циновке, скрестив ноги, в скромном чёрном ханьфу. Тишина обволакивала его, умиротворяла, пока он искал ответы, острые и беспощадные, как лезвие его короткого цзяня*, лежащего рядом.       Мысли его кружились вокруг любимой Сюэ Линь. Её голос, мягкий, как шёпот ветра. Её глаза, её губы, что слаще меда. Её тонкие пальцы, что дрожали, когда он в последний раз сжал их в своих руках. Любит ли она его? Осталось ли в её сердце место для него после той тени глупого обмана, что легла между ними? Он должен был её увидеть, услышать её слова, почувствовать её тепло, даже если оно обожжёт его, как лёд. Но прежде долг звал его к предателю — имя Чжан Хао жгло его душу, как раскалённая печать. Ван Ибо поднялся, расправив складки ханьфу. В руках он сжал рукоять цзяня, но сегодня его оружием станут не сталь, а слова — слова. Он направился в чайный дом, где некогда звенел смех друзей, а ныне осталась лишь зола былой верности.       Вечер в павильоне был тёплый и душной. Свет масляных ламп, подвешенных на бамбуковых шестах, дрожал на деревянных стенах, аромат заваренного чая смешивался с легким дымом углей, что тлели в жаровне. Гости сидели на низких скамьях за столами из кедра, потягивая чай, а их голоса сливались в шум, подобный гулу полноводной реки. Появление Ван Ибо вызвало едва заметную, но ощутимую реакцию. Чжан Хао и его бывшие соратники, когда-то связанные клятвой братства, встали при его появлении. Не проронив ни слова, они молча покинули помещение, оставив своего своего Хао-гэ наедине с судьбой за угловым столом.       Чжан Хао сидел, лениво откинувшись на спинку скамьи. На нём был простой серый ханьфу, подпоясанный широким поясом, однако в его осанке сквозила надменность. Ван Ибо приблизился и остановился напротив, не садясь. Он посмотрел на Чжан Хао сверху вниз — взгляд его был холоден, как лёд на вершине горы Тай. — Скажи мне, Чжан Хао, — тихим голосом начал Ван Ибо, — за сколько ты продал свою душу? Успокоилась ли твоя совесть, когда ты отвернулся от меня и вонзил нож мне в спину? Чжан Хао усмехнулся, он поднёс к губам чашу и сделал медленный глоток, словно смакуя не напиток, а горечь момента, и только потом ответил: — Предательство, говоришь? О, Ибо, а не ты ли всегда видел только своё отражение в зеркале мира? Твои мечты, твои планы. А как же я? Я был для тебя лишь псом, что идёт по пятам, надеясь на крохи милости от сына главы клана Ван. Может, мне просто это всё надоело? Ван Ибо стиснул кулаки, но он не отвёл взгляда. В словах Чжан Хао он уловил не только гнев, но и что-то ещё — тёмный, горький осадок зависти, что копилась годами, как яд в кувшине. — Ты что завидуешь мне? — произнёс он, и голос его стал холоднее зимнего ветра. — Завидуешь тому, что я родился в знатной семье? Или тому, что я хотел себе немного личного счастья. Ты правда думал, что я останусь одиноким и буду рядом с тобой всю жизнь? Дружба и семья — разные вещи. Но дружба, Чжан Хао, не продаётся на рынке за горсть меди. Ты сам перерезал нити, что связывали нас. Если я узнаю, что ты плетёшь заговор, что твои руки тянутся к тому, что мне дорого, — он сделал шаг вперёд, наклонился ближе, и глаза его сверкнули, как остриё меча, — я разрублю тебя пополам, и ни единая слеза не упадёт с моих глаз. Чжан Хао напрягся, его пальцы сжали край стола, но он не отвёл взгляда. В его глазах полыхнул огонь: смесь ярости и чего-то ещё, что походило на сожаление, но он промолчал. Ван Ибо выпрямился, развернулся и пошёл к выходу.       У выхода Ван Ибо едва не столкнулся с девушкой, что спешила с плетёной корзиной в руках. Её лицо, раскрасневшееся от быстрой ходьбы, было знакомым. Юэ-цзы, верная служанка Сюэ Линь! Она охнула, чуть не выронив корзину, и подняла на него глаза, полные удивления. — Господин Ван! — воскликнула она. — Как хорошо, что я встретила вас. Он остановил её, мягко коснувшись локтя, и голос его, ещё полный льда от разговора с Чжан Хао, смягчился, словно тёплый ветер растопил корку снега. — Юэ-цзы, скажи мне о Сюэ Линь, — попросил он, и в его тоне мелькнула тень уязвимости, что он редко позволял себе показать. — Как она? Пришла в себя, поправляется? Думает ли обо мне? Любит ли меня ещё, или её сердце остыло? Юэ-цзы замялась, её пальцы нервно теребили край корзины, но затем она подняла взгляд, и в её глазах зажёгся мягкий, тёплый свет. — Ох, господин, ей уже намного лучше. Госпожа начала хорошо кушать и румянец возвращается на ее щеки. Молодой господин, как вы можете сомневаться в её любви? — сказала она, и голос её стал увереннее, словно она защищала свою госпожу. — Сюэ Линь любит вас всем сердцем. Её душа тянется к вам, как цветок к солнцу, даже если она молчит. Но тени, что сгущаются вокруг пугают её, она боится, что вы оба утонете в них. Ван Ибо выдохнул, грудь его сжалась от облегчения, смешанного с тревогой. Её любовь была живой, но тени, о которых говорила Юэ-цзы, напомнили ему о Чжан Хао. Он должен был увидеть Сюэ Линь, должен был убедиться, что их нить не оборвалась. А еще он безумно скучал! — Я хочу встретиться с ней, — сказал он тихо. — Можешь ли ты устроить мне встречу с ней, Юэ-цзы? Девушка кивнула, её лицо стало серьёзным, как у воина перед битвой, но в уголках её губ мелькнула лёгкая улыбка. — Приходите к задним воротам поместья в полночь, господин, — ответила она, понизив голос, словно делилась тайной. — Я проведу вас к ней. Но не опаздывайте; луна не ждёт тех, кто медлит. Ван Ибо слегка склонил голову в знак благодарности, и шаги Юэ-цзы растворились в уличном гомоне.