93.2 градуса по Фаренгейту

      — Говори. Даю тебе пять секунд на размышления, отсчет пошел. Пять.       Задержанный привязан к стулу, моя рука с пистолетом у его виска, я — за спиной. Задержанный плачет и хнычет, но в этом нет смысла — у здания Флота толстые стены. Пистолет без глушителя по той же причине.       — Нет, пожалуйста…       — Четыре, — перебиваю его. Я бы пригрозил, что сначала убью его сообщников, но у отребья нет чувства сострадания, своя жизнь всегда дороже. Неразборчивое «Умоляю», и я продолжаю отсчет:       — Три, — дуло скользит по коже из-за холодного пота, и я прижимаю пистолет к виску сильнее. Стоять за спиной лучше, чем смотреть в глаза. Нет, мне не страшно — я убивал и раньше, но взгляд в глаза всегда дает надежду. Сегодня жарко — обещают грозу вечером, перчатка липнет к левой ладони, задержанный плачет во все горло, и я считаю дальше:       — Два.       Здесь что-то не так: я чувствую на себе чужие глаза, и взгляд бросается на зеркало Гезелла, ищет, но находит только палача и мученика. Кто-то за мной наблюдает, и я даже знаю кто.       Это она, я чувствую ее.       Она смотрит мне в глаза сквозь зеркало, и металл в перчатке сильнее сжимает пистолет — я же сказал ей ждать в моем кабинете. Брови хмурятся, взгляд в зеркало, последняя секунда не должна быть дольше остальных, если затянется — проиграл. Черт, как же не вовремя.       — Один.       — Я все скажу, я все скажу, умоляю, я все скажу, не убивайте, — вырывается из задержанного, он трясется в преждевременной агонии, отчего стул мерзко скрипит по бетону. Я давлю облегченный выдох в горле, дуло все так же давит висок, рука не дрогнула.       — Хорошо. Лиам, — вызываю по рации, — разберись. Мне нужно отойти.       Электронный писк, щелчок, и дверь допросной открывается. Рука прячет пистолет в кобуру на бедре, Лиам сменяет карателя, я покидаю допросную, направляясь в кабинет, где она должна была меня ждать. ***       Она стоит у книжного шкафа, отыгрывает заинтересованность, вычитывает буквы, проводит пальцем по корешку.       — Ты вернулся, я уже заскучала здесь, — говорит из-за спины не оборачиваясь. Голос не обиженный, не натянут — она не слышала выстрела. Она бы не услышала, даже если бы был.       Не отвечаю ей, запираю за собой дверь, делаю пять уверенных шагов — она так и не обернулась.       — Ты подсматривала.       Я ведь не злюсь на нее, потому что она чуть не увидела казнь от моей руки, потому что не послушала меня, как обычно, потому что только на нее не работают мои приказы. Я злюсь, потому что вечером обещали грозу, от нее усиливается фантомная боль в руке, потому что давит мигрень и потому что она лезет куда не нужно.       — Подсматривала? О чем ты? — ее рука тянется к очередной книге.       Разворачиваю ее мягко, суровый взгляд должен был стать ее единственным наказанием, но она не смотрит на меня.       — Думаешь, я бы не понял?       Она поднимает голову, и виноватый взгляд сильнее удара пули. Ей не жаль, но она знает, что я прощу, не могу не простить; в глазах — надежда, она тянет руки ко мне, к лицу, но я перехватываю, завожу их ей за спину, она — и пленник, и палач, и эшафот.       Голова свинцовая, ложится на хрупкое плечо, и сломленный выдох вырывается выстрелом. От нее пахнет чем-то свежим, зеленым чаем и цветами, названия которых мне неизвестны, — этому запаху здесь не место — здесь может пахнуть только порохом, озоном, сыростью, страхом и кровью.       В комнате душно, раздражающая соленая капля ползет вниз по затылку, щекочет шею, исчезает за воротником кителя, и только две тяжелые мысли сменяют друг друга в бесконечной последовательности: отправить домой или приковать здесь до конца дня.       — Почему ты никогда меня не слушаешь, — не вопрос, но констатация факта на выдохе. — Что мне с тобой делать?                    Зарываюсь в ее плечо, трусь переносицей о ткань тонкой рубашки, пытаюсь стереть давящие мысли. Одна рука сжимает запястья, вторая — ложится на бедро, скользит выше, останавливается, стоит пальцам скрыться под подолом юбки, и только барьер в виде перчаток помогает держать себя в руках.       — Я просто хотела тебя видеть, прости, — ее голос переходит на шепот, и он кричит в уши. Увидела?       Рука в перчатке поднимается по бедру выше, трет и тянет за собой со скрипом влажную от испарины кожу. Вентиляторы монотонно гудят, раздражают, создают иллюзию прохлады, но на деле просто перемалывают жар; в комнате не хватает воздуха, но она утыкается острым носом мне в шею и снова шепчет: «Простишь?».              Челюсть сжимается синхронно с рукой на ее бедре, запястья в хватке дергаются, ее выдох заползает за воротник. Ну почему она не может просто сидеть на месте? Поднимаю голову и смотрю на нее — лицо блестит от духоты, щеки распаренные, вероятно, от того же, глаза нараспашку, брови изогнуты в наигранной мольбе. Она никогда не умела притворяться. Она знает, что я ей не верю, знает, что сейчас меня это бесит больше всего, и делает еще более жалостливый взгляд.       — Полковник, здесь… — слышится из приемника у двери.       — Не сейчас, я занят, — перебиваю его, и голос не колеблется.       Зрительный контакт не решается нарушить никто. Она — самое светлое в этой комнате, и контраст заставляет кольнуть за грубой тканью кителя. Ей не идут эти стены, в ней — жизнь, и мне очень хочется добавить, что моя, но в этих стенах есть место только смерти. Короткая пауза, сигнал конца связи, гул вентиляторов, рука двигается выше по бедру, смелее, чем до этого, дотрагивается до шва трусов, и она теряет взгляд, выдыхая сильнее, чем обычно.       Белые штаны формы уже натянуты, прижимаются к ней, заставляют легкую ткань юбки замяться у нее между ног. Губы припадают к шее, она пахнет жасмином, целуют влажную кожу, она шепчет на ухо: «Калеб», и теперь я ей верю.       Обвиняемые запястья получают свободу, тянутся к шее; сжимаю ягодицу одной рукой, вторую подношу к ее рту, чтобы она прикусила зубами перчатку и потянула, и теперь я имею право дотронуться до лица. Голая ладонь ложится на горячую розовую щеку, притягивает ближе, и поцелуй, как сироп — сладкий и тягучий.       Горло сдавливает воротничок идеально выглаженной рубашки, и она будто читает мои мысли — робко растягивает верхнюю пуговицу. Легкие вбирают разбавленный кислород, но голова в тисках — я злюсь не потому, что она не послушала, не потому, что вечером гроза, — мне было страшно ее потерять. Мне было страшно закончить отсчет, надавить на гашетку, испачкаться в крови и не оторвать взгляд от зеркала. Она всегда понимала, чем занимаюсь, но видеть — другое.       Она рвано дышит мне в рот, и я жадно ловлю дыхание, и только ее жаром я готов дышать. Нежные руки обвивают шею, ноги обхватывают бедра, я подхватываю на руки и несу к дивану. Затхлый воздух в стенах Флота давит, заставляет опуститься на искусственную кожу, заставляет пружины под ней проскрипеть. Она думает, я бы не спустил курок, она не знает, что рука бы не дрогнула.       — Здесь опасно разгуливать, где вздумается. В следующий раз мне придется отобрать у тебя ключ, — прерываю поцелуй, смотрю из-под фуражки, она сидит на моих коленях, улыбается, оглаживает скулу пальцами:       — И привяжешь? — смеется. — Форма на тебя дурно влияет, Калеб.       Притягиваю за шею, целую снова жадно, зубы сталкиваются, губа прикусывается; притягиваю за бедра, вжимаю в себя, она стонет в рот, в спешке расстегивает застежки кителя, руки не слушаются, но она всегда была упрямой.              Китель не снимаю — не хочу отрывать руки, возвращаюсь к шее, к мягкой коже, спускаюсь поцелуями к груди, но чертовы пуговицы рубашки не пускает дальше; она выгибается, крадет воздух, рука под юбкой пробирается к трусам. Жарко, здесь ужасно жарко — ткань светлого белья прилипла к влажному крестцу сзади, спереди — не из-за жары.       Она часто дышит — пускай заберет весь кислород в этой комнате, я отдам и свой, даже не задумываясь. Звон пряжки ремня бьет в перепонки, и голова уже не свинцовая, внутри — вата; язычок спускается по молнии, скрежет царапает, и в голове — туман.       Приподнимаю бедра, чтобы она приспустила белые штаны, голова кружится, и она садится на член — в глазах черные искры. Руки теперь на ровной спине, прижимают ближе, я прижимаюсь сам, головой уткнувшись в грудь, — она здесь, не ушла, не спряталась, осталась со мной, она дышит, и пульс бежит не от страха. В ушах гул, белый шум, но я прижимаюсь ухом к груди, и в одном — стук ее сердца, в другом — сладкий голос, и я в полубреду.       Она целует мочку уха, проводит руками по влажным волосам, фуражка давно на полу, она двигается медленно, она гладит, целует, обнимает, успокаивает, она самая нежная, она самая, она моя, и я не отпущу ее, не отдам, я позволю себе быть эгоистом.       Она кусает губу, хнычет, чтобы не стонать, впивается ногтями в китель, двигается быстрее, закрывает глаза, рвет мое имя на слоги.       — Никто не услышит, — мой голос осип, почти сходит на шепот, хотя и сам знаю, что у здания Флота толстые стены.       Веду обратный отсчет: пять — она хватается за воротник, четыре — держу ее за волосы у самых корней, три — она зажмуривает глаза и жмется ближе, два — мои губы на ее виске, один.       Светлая прядь волос прилипла к ее лбу, аккуратно убираю, любуюсь — глаза блестят, дыхание выравнивается, волосы слегка взъерошены, она тянется ко мне, она — жизнь, она — моя. ***       Текущее время — 15 часов 00 минут. Погодные условия: ясно, без осадков. Температура воздуха — 34 градуса по Цельсию. Ветер северо-западный, 2 метра в секунду. Влажность — 45 процентов. Гроза не ожидается.