Глава 1. Ощущение свободы и пустоты.

Ричмонд, штат Индиана. 25 июля 1983 года. Специализированная школа закрытого типа "Надежда". Холодный ветер, пропитанный запахом влажной земли и надвигающейся грозы, гнал по асфальту облетевшие листья. Они шуршали, словно скомканные страницы старой, забытой книги, подражая шепоту сожалений. Колония для несовершеннолетних, но как ее было принято называть специализированная школа, в которой обязательно помогут всем мальчикам и девочкам, что сбились с истинного пути. Так они говорили. “Школа”, стояла на отшибе Ричмонда, за высоким забором, опоясанным колючей проволокой, чьи острые зубы сверкали в тусклом свете. Действительно потрясающее обустройство места, где по словам, так называемых учителей, у них была надежда на будущее. Даже июльское солнце, пробиваясь сквозь плотную пелену туч, казалось бледным и безжизненным, не способным согреть это проклятое место. Дверь, тяжелая и проржавевшая, с протяжным, полным отчаяния скрипом открылась, словно освобождая пленника. И выпустила наружу Эйприл Картер. Ей было всего семнадцать, но взгляд выдавал прожитые годы. Слишком худое лицо, словно выточенное из камня, резкие скулы, подчеркнутые тенями от глубоко посаженных глаз. Темные круги под ними — не результат бурных вечеринок, а мрачные отпечатки бессонных ночей, постоянного стресса и болезненных воспоминаний, которые она отчаянно пыталась похоронить глубоко внутри. Ее короткие, черные волосы, чуть выше подбородка, небрежно подстриженные в подобие какой-то прически, что топорщились в разные стороны, подчеркивали ее отчуждение. Девушка была словно осколок разбитого зеркала, отблеск чего-то сломанного. В руках она сжимала небольшой, потрепанный бумажный пакет — все, что осталось от ее прошлой жизни, той, что существовала до решетки: потертые, выцветшие джинсы, купленные еще до того, как девушка выросла из них, растянутая футболка с почти стершимся изображением любимой рок-группы “Queen”, да потрепанный томик Сэлинджера "Над пропастью во ржи" – подарок на четырнадцатилетние от отца, которого больше не было. Книга была единственным, что она отказалась отдать при поступлении сюда. Эйприл зажмурилась от резкого света, пробившегося сквозь тучи. Два года. Два года однообразной серости казенных стен, жгучего запаха дешевого мыла, вонючего туалета, который всегда был занят, и драк между девочками за сигареты, украденные у надзирателей, или место у теплого, но всегда грязного радиатора. Два года, за которые мир снаружи словно выцвел, покрылся пылью забвения, стал чужим и враждебным. На парковке, возле покосившихся фонарных столбов, стоял старый, потрепанный жизнью "Шевроле Блейзер" – машина Джима Хоппера. Рядом, прислонившись к грязному капоту, курил сам Джим. Он выглядел измотанным, даже более уставшим, чем она помнила. Глубже пролегли морщины вокруг его когда-то добрых глаз, и теперь они напоминали извилистые трещины. Виски осеребрились, свидетельствуя о бессонных ночах и тревогах. Одет был в штатское, выцветшею клетчатую синюю рубашку и черные джинсы. Увидев ее, он бросил недокуренную сигарету на землю и раздавил ее каблуком своего грубого кожаного ботинка, словно пытался уничтожить еще одну проблему. — Ну что, поехали? — спросил он, и его голос звучал хрипло и неуверенно, будто он боялся, что она откажется, что все эти два года он зря пытался загладить свою вину, посылая ей подарки, которые Эйприл воспринимала как подачки. Девушка молча кивнула, не в силах выдавить из себя ни слова. Слишком много эмоций боролись в ее груди: облегчение, страх, недоверие, и горькая смесь обиды и… благодарности к этому человеку. Они сели в машину. Хоппер, как всегда, не завел разговор сразу. Он понимал, что сейчас ей нужно молчание. Только когда “школа” скрылась из виду за поворотом дороги, утонула в серой дымке, Хоппер тяжело вздохнул, словно сбрасывая с плеч непосильную ношу. — Ты… в порядке? — спросил мужчина, стараясь смотреть прямо на дорогу. Она пожала плечами, не отрывая взгляда от мелькающих за окном деревьев. — Живая, — прошептала Эйприл, и в этом коротком слове звучало больше, чем он хотел бы услышать. Больше они не говорили. Тишина в салоне "Блейзера" была гнетущей, наполненной невысказанными словами и непрощенными обидами. Дорога петляла между голых деревьев, и Эйприл смотрела в мутное стекло окна, вспоминая, как два года назад этот же, когда-то близкий человек, привез ее сюда. Тогда она кричала, что он предатель, что он мог помочь, но не стал. Потому что "так надо". Потому что "иначе ты сдохнешь, как…". Он не договорил тогда, не смог выговорить имя ее отца. И девушка не заставила, ведь слишком больно было копаться в этих воспоминаниях. Поэтому она ударилась в наркотики, думая, что это поможет и в итоге оказалась здесь. — Мама знает, что меня выпустили? — спросила Картер, внезапно, словно вынырнув из глубины собственных мыслей, глядя на проплывающие за окном мрачные поля. Хоппер стиснул руль так сильно, что побелели костяшки пальцев. — Я звонил, — неохотно проговорил он, стараясь скрыть смятение в голосе. — Она… сказала, что рада за тебя. Эйприл усмехнулась, но в ее глазах не было ни капли веселья. "Рада за тебя" — это значит "не приезжай". Это значило "не беспокой меня своей сломанной жизнью". Мать уехала в Чикаго три года назад, вскоре после того, как в их маленькой, захламленной гостиной нашли тело отца. Она так и не смогла справиться с этим. Она убежала. Нет, лучше не думать об этом. Не сейчас. Никогда. — А школа? — сменила тему девушка, стараясь зацепиться за что-то более приземленное, менее болезненное. — Договорился, — ответил Хоппер, немного расслабившись, периферическим зрением следя за ее реакцией. — Будешь доучиваться в Хоукинсе. — И где я буду жить? — Впервые за долгое время в ее голосе прозвучала нотка любопытства. — У меня, — мужчина сглотнул, стараясь смотреть куда угодно, но не на Эйприл. Она повернулась к нему, удивленная. Нахмурила брови, пытаясь понять, не шутит ли он. — Ты серьезно? — Абсолютно. — Почему? — Эйприл не понимала. Зачем ему это? После всего, что произошло. После того, как он ее арестовал, жить с ним? Хоппер на секунду оторвал взгляд от дороги, посмотрел на нее долгим, пристальным взглядом. В его глазах читалась усталость, но и какая-то печальная решимость. — Потому что тебе некуда больше идти, — просто ответил он, отворачиваясь обратно к дороге. – И… я пообещал, что позабочусь о тебе. Он был прав. После того как мать сбежала, а отец… исчез, единственным человеком, который еще что-то для нее значил, оставался Хоппер. Крестный, бывший друг семьи. Шериф, который когда-то носил ее на плечах, а потом, по роковому стечению обстоятельств, надел на нее наручники. — Я больше не колюсь, — вдруг сказала она, внезапно, словно оправдываясь, стараясь убедить его в том, что изменилась. — Там… пришлось завязать, нельзя было достать. Он кивнул, но в его глазах читалось недоверие, смешанное с надеждой. — Ладно. Машина свернула на шоссе, ведущее в Хоукинс. Впереди расстилался маленький, сонный городок, где все знали друг друга, где за закрытыми дверями шептались обо всем и ни о чем. Где Эйприл предстояло начать все заново, строить свою жизнь по кусочкам. Но пока они ехали молча, каждый погруженный в свои мысли, и только старое радио тихо играло что-то грустное, мелодию, напоминающую о том, что прошлое — как шрам: оно может не болеть постоянно, но никогда полностью не исчезнет, навечно оставаясь напоминанием о том, что было потеряно. И о том, что еще можно обрести. *** Заправка "Seven-Eleven" на въезде в Хокинс смотрелась как заурядная декорация в провинциальной пьесе – выцветшая вывеска, словно выгоревшая под безжалостным солнцем, изъеденный трещинами асфальт, уныло мерцающие неоновые лампы, безуспешно борющиеся с наступающими сумерками. Словно сама жизнь здесь была приглушена и присыпана пылью. Машина Хоппера – старенький, видавший виды "Блейзер", – припарковалась у дальнего края стоянки, намеренно подальше от немногочисленных машин местных жителей. Он словно не хотел привлекать к себе лишнего внимания. — Ты голодна? — спросил Хоппер, глуша двигатель и вытаскивая ключи из замка зажигания. Его голос звучал немного устало, но с оттенком заботы. Эйприл, не отрывая взгляда от грязного, забрызганного дорожной грязью окна, коротко кивнула, словно ее глоток мог подавиться любым словом. Еда занимала последнее место в списке ее забот, но она знала, что Хоппер волнуется, и упрямо молчать было бы просто грубо. — Что будешь? — Хоппер, казалось, ждал ответа, но его взгляд блуждал где-то вдалеке. Он и сам наверняка не слишком хотел есть. — Без разницы, — пробормотала Эйприл, равнодушно пожимая плечами. Ее больше беспокоило, что ждет ее впереди, чем утоление голода. Он задержал на ней взгляд. В его глазах мелькнула какая-то сложная смесь чувств – тревога, сочувствие, и какая-то старая, невысказанная печаль. Словно он видел сквозь нее, видел ее сломанную сущность, хотел сказать что-то важное, но не находил подходящих слов. Вместо этого он лишь плотнее сжал губы в тонкую линию и молча вышел из машины, захлопнув за собой дверь. Этот хлопок эхом отозвался в тишине салона, словно символизируя захлопнутую дверь в ее прошлое. Оставшись одна в душном салоне машины, Эйприл обреченно вздохнула и откинула крышку маленького, заляпанного отпечатками пальцев зеркальца в солнцезащитном козырьке. В тусклом отражении смотрела на нее незнакомая девушка. Чужая. Бледная, словно ее выжали, и с синеватыми тенями под глазами, будто ночные кошмары выпили из нее все силы. Губы, искусанные до крови, выдавали ее внутреннее напряжение, вечную борьбу с тревогой. Она оттянула нижние веки, массируя уставшие глаза, пытаясь прогнать головную боль, но взгляд невольно скользнул вниз, к внутренней части локтевого сгиба левой руки. Там, под тонкой, почти прозрачной кожей, лежали уродливые следы прошлого – хаотичное переплетение гематом, синяков, старых и новых ран, сливающихся в одно большое, пульсирующее фиолетово-желтое пятно. Каждая отметина – болезненное воспоминание. Каждая царапина – укор. А в самом центре этого жуткого ландшафта – та самая дырка от иглы, черная и безобразная, словно вход в другой, темный мир, из которого она чудом выбралась, оставив в залог частичку своей души. "Заживет", — самоуверенно врали ей социальные работники в колонии, повторяя это как мантру, но сами не верили в это ни на секунду. Но они не знали, что по ночам, когда тоска становилась невыносимой, когда казалось, будто под кожей ползают мерзкие муравьи, она ковыряла эти раны, ожесточенно чесала их до крови, не давая им затянуться. Может быть, потому, что резкая боль от царапин была хоть чем-то реальным, ощутимым в этом вязком тумане болезненной ломки. А может быть, потому, что эти уродливые шрамы были последним, что связывало ее с тем, кем она была раньше, с ее прошлой, загубленной жизнью. Эйприл боялась потерять даже эту связь. Горестно выдохнув, она поспешно зачесала выбившиеся пряди волос назад, стараясь скрыть следы на руке под длинным рукавом футболки. И вздрогнула, когда дверь внезапно распахнулась, впуская в душный салон холодный воздух, пропитанный запахом бензина и машинного масла, и Хоппера с двумя шуршащими бумажными пакетами в руках. От них тянуло манящим, жирным ароматом жареного, вызывая приступ голода, который она отчаянно пыталась игнорировать, а на подстаканнике покачивались два запотевших стакана с газировкой. — Я… взял то, что тебе нравилось, так что… — начал он неуверенно, словно извиняясь за то, что посмел помнить ее вкусы. — Ну да, вкусы у меня вряд ли поменялись, — резко перебила девушка, с горькой усмешкой. Натянутость в ее голосе выдавала ее внутреннее состояние. И тут же прикусила язык, понимая, что звучит грубо и неблагодарно. "С чистого листа, помнишь, Эйприл?" — прошептал в голове голос, звучавший подозрительно похоже на слащавый голос социального работника из колонии. Ей хотелось закричать, чтобы этот голос замолк. Она выдавила слабую, натянутую улыбку. — Так… что там у тебя? — стараясь звучать более дружелюбно. Хоппер протянул ей один из пакетов, избегая зрительного контакта. — Чизбургер и картошка фри. И… кока-кола. — Он как будто перечислял какие-то очень важные вещи, от которых зависела ее жизнь. Она взяла пакет, и их пальцы на секунду случайно соприкоснулись. Это мимолетное касание показалось ей ударом тока. Он быстро отдернул руку, будто обжегшись, словно девушка была заразной. Ее щеки предательски вспыхнули. Тишина в машине стала густой и вязкой, как сироп, давящей и неуютной. Эйприл развернула бургер, но есть не стала – просто ковыряла пальцем край сочной котлеты, наблюдая, как жир медленно пропитывает тонкую бумажную обертку. Запах жареного мяса вызывал тошноту. — Эйприл… — начал Хоппер, с тревогой глядя на нее. Он хотел подбодрить ее, но не знал, с чего начать. Хотел сказать, что все будет хорошо, но понимал, что это будет ложью. Но тут раздался резкий, неожиданный стук в водительское стекло, заставив их обоих вздрогнуть. Эйприл судорожно сжала в руке бургер, а Хоппер резко выпрямился на сиденье. За окном стоял долговязый парень в униформе заправки – грязном комбинезоне с вышитой над карманом надписью: "Робби". Его лицо, покрытое красными прыщами, словно кратерами на луне, искажала неестественно широкая, навязчивая ухмылка. — Всё в порядке, шеф? — прокричал он через стекло, прикладывая ладонь ко лбу, чтобы лучше видеть. — Вы тут уже полчаса стоите! Просто проверяю. Хоппер с тяжелым вздохом опустил стекло. — Всё нормально, Робби. Просто перекусили, нет причин для беспокойства. Парень наклонился, заглядывая в машину, и его наглый взгляд уперся прямо в Эйприл, изучающе оглядывая ее с головы до ног. Она инстинктивно вжалась в спинку сиденья, ощущая себя загнанной в угол. — О, новенькая? — ухмыльнулся он, растягивая губы в еще более неприятной гримасе. — Добро пожаловать в Хоукинс, тут… весело. Последнее слово он произнес с какой-то странной, двусмысленной интонацией, словно это была шутка, понятная только ему. Эйприл кое-как улыбнулась, но потому, как улыбка пропала с лица парня поняла, что ни хрена у нее не вышло. — Спасибо, — сухо сказал Хоппер, сверля парня испепеляющим взглядом. — Всего доброго. Не дожидаясь ответа, он поспешно поднял стекло, словно стараясь отгородиться от чего-то грязного и неприятного. Затем резко включил зажигание, выжал сцепление, и машина дернулась с места, оставляя заправку и навязчивого Робби позади. — Кто это? — спросила Эйприл, глядя в заднее стекло на удаляющуюся фигуру парня. — Робби, проходил пару раз у меня в участке. Не обращай на него внимания, — ответил Хоппер, стараясь говорить, как можно спокойнее, но она заметила, как его пальцы сжали руль чуть крепче, как напряглись мышцы на его челюсти. Девушка знала, что он лжет. Впереди показались первые тусклые огни Хокинса. Город ждал. Последние, ускользающие лучи заката, цеплялись за макушки вековых сосен, окрашивая небо в багровые и оранжевые тона. "Шевроле Блейзер" Хоппера, уставший и пыльный, как и его владелец, свернул на знакомую, наезженную грунтовую дорожку, петляющую меж деревьев. Дорожка, ведущая к его дому. Дому, который Эйприл помнила с детства. Тот самый дом — неказистый, но крепкий, словно сложенный из одних упрямых углов. С простой, но уютной верандой, которая всегда немного скрипела на ветру, словно тихонько жаловалась на одиночество, и ставнями, выкрашенными в давно потускневший синий цвет – цвет безоблачного летнего неба, которое уже давно поблекло в ее памяти. Дом, который она когда-то считала вторым домом. Эйприл, с облегчением ощущая, как машина замедляет ход, вышла из "Блейзера", словно выбираясь из тесной клетки. Она потянулась, запрокинув голову к небу, и услышала, как с тихим хрустом расходятся позвонки после долгой, утомительной дороги. Осенний воздух, прохладный и кристально чистый, совсем не походил на тот спертый, затхлый воздух, которым Эйприл дышала последние два года в колонии. Здесь не пахло дезинфекцией, хлоркой и застарелой затхлостью. Она сделала глубокий вдох, жадно ловя знакомый аромат хвои и ели, смешанный с легким дымком, поднимающимся из трубы – запахом топящейся печи, запахом дома, который Эйприл почти забыла. Запах воспоминаний, которые она старалась похоронить. — Ну, вот мы и дома, — пробормотал Хоппер, выходя из-за руля и доставая из багажника ее небольшой, потрепанный пакет и большой, плотно набитый бумажный мешок. Его лицо было непроницаемым, словно он пытался скрыть какие-то сложные эмоции. Он не смотрел на нее, а как-то рассеянно кивнул в сторону крыльца. — Идем. Дом встретил их теплом – не только физическим, но и каким-то душевным, словно укутывал в мягкое одеяло. Эйприл остановилась в прихожей, словно не решаясь сделать следующий шаг, оглядываясь вокруг. Все было почти так же, как она помнила: потертый, выцветший ковер в гостиной, знакомая композиция из старой мебели, фотографии на стене. Ее детские снимки – глупые, беззаботные фотографии с солнечных дней – все еще висели рядом со старыми фотографиями Хоппера и его дочери Сары. На стенах витал запах кофе и чего-то домашнего, уютного – возможно, тушеного мяса, которое Хоппер так любил готовить. — Я освободил для тебя комнату, — сказал Хоппер, снимая свою старую, видавшую виды куртку и вешая ее на крючок у двери. Он говорил немного скомкано, избегая ее взгляда. — Там… ну, в общем, посмотри сама. Он повел ее по узкому, немного темному коридору и остановился у двери, тихонько скрипнувшей, когда он ее открыл. За дверью оказалась небольшая, но уютная комната, залитая мягким светом заходящего солнца. Простенькая кровать с новым, пушистым одеялом, небольшая тумбочка, платяной шкаф и даже маленький письменный стол, стоящий у окна. На подоконнике стояла старомодная банка, наполненная полевыми цветами. Цветы были уже немного увядшие, словно их сорвали несколько дней назад, но все равно старательно поставленные в воду, чтобы продлить их короткую жизнь. Эйприл молча осмотрелась, стараясь не выказывать никаких эмоций. Она не знала, что чувствует. Радость? Благодарность? Или просто опустошение? Девушка не могла понять. — Если что-то не так, скажи, — пробормотал Хоппер, потирая рукой затылок. Он выглядел смущенным и неуверенным в себе. — Могу передвинуть мебель или… может, тебе нужно что-то еще? — Нормально, — перебила она, внезапно, словно обрывая его поток бессвязных слов. — Спасибо. Он задержался в дверях, словно хотел что-то добавить, сказать что-то важное, но лишь молча кивнул, неуклюже улыбнулся и ушел, тихо прикрыв за собой дверь, оставив ее одну в этой маленькой комнате, которую он приготовил для нее. Позже, когда за окном полностью стемнело, и в доме воцарилась тишина, только нарушаемая тихим потрескиванием дров в печи, Эйприл сидела на диване в гостиной, плотно завернувшись в старый, клетчатый плед. Телевизор что-то монотонно бубнил про погоду, но она не слушала – ее внимание привлек большой бумажный пакет, который Хоппер небрежно бросил рядом с диваном, когда они вошли в дом. Любопытство, которое Эйприл отчаянно пыталась подавить, внезапно взяло верх, когда девушка осторожно заглянула внутрь пакета. Одежда. Новая. Джинсы, пара простых футболок, теплый шерстяной свитер, даже нижнее белье – все новое и прокладки? Ох, серьезно? Все с яркими бирками, аккуратно сложенное в ровные стопки. Словно она была маленькой девочкой, ждущей подарков на Рождество. — Я… прикупил кое-что, — раздался немного виноватый голос Хоппера. Он стоял на пороге кухни, держа в руках большую кружку с дымящимся чаем. В полумраке его лицо казалось усталым и печальным. — Эээ… не волнуйся все эти женские штучки купила Джойс… ты же помнишь Джойс? - мужчина прокашлялся, когда Эйприл взглянула на его. Да, она помнила Джойс, так же, как и помнила Джонатана и мелкого Уилла, наверняка сейчас он уже подрос… хотелось бы вновь увидеть этих троих. До ее отправления в колонию, Эйприл была дружна с Джонатаном, они часто собирались у него дома и смотрели фильмы ужасов, забавно комментируя глупые действия героев. Для своего замкнутого поведения, Джонатан был достаточно красноречив, чтобы своими комментариями выбить смех из легких девушки. Иногда к ним прибегал малыш Уилл и всегда устраивался под боком у одного из них. Эйприл как сейчас помнила, как он трясся от страха при просмотре, но всегда оставался с ними до конца, пытаясь показаться взрослее. Девушке тогда нравилось перебирать каштановые волосы мальчишки, тем самым чуть успокаивая его. А Джойс всегда приносила им свежий попкорн или пачку чипсов, заботливо убеждая не засиживаться допоздна. Она действительно скучала по ним. Хоппер тем временем продолжил, – Если размер не подойдет… ну, на ночь можешь надеть одну из моих старых маек. А завтра утром, если захочешь, съездим в магазин, выберем что-то твое, что тебе понравится. Эйприл молча сжала в руках мягкую ткань свитера, ощущая его тепло. Внезапно, она почувствовала, как к горлу подкатывает комок. — Спасибо, — сказала Картер, и в этот раз ее голос не дрогнул. Она действительно была благодарна. Душ смыл с нее остатки тюрьмы, осевшую на коже дорожную пыль и мрачные воспоминания, которые она отчаянно пыталась забыть. Горячая вода, почти обжигающая кожу, покалывала иголками, но девушка не выключала ее, пока пальцы на руках и ногах не сморщились, как у утопленника. Пройдясь по телу полотенцем, она оделась в то, что больше всего походило на пижаму – просторные, вылинявшие шорты и старую футболку Хоппера, пахнущую свежим стиральным порошком и чем-то неуловимо знакомым, утешительным. В этой одежде Эйприл чувствовала себя немного защищенной. В гостиной Хоппер все еще сидел перед телевизором, но взгляд его был рассеянным, словно он видел что-то, чего не было на экране. — Я пойду спать, — тихо сказала девушка, останавливаясь у дивана и глядя на него сверху вниз, массируя влажную голову. — Устала. — Да конечно, иди, — ответил он, не поворачивая головы к ней и лишь сделав глоток из своей кружки. В воздухе повисла неловкость, густая, как туман, словно между ними образовалась невидимая стена. Она уже было развернулась, чтобы уйти в коридор, когда он вдруг окликнул ее, — Эйприл. — Да? — девушка остановилась и обернулась к нему, вопросительно глядя. Хоппер наконец поднял глаза и посмотрел на нее. Его лицо при тусклом свете настольной лампы казалось старше, измученным, а морщины вокруг глаз – глубже, словно в них затаились все печали мира. — Завтра… — мужчина запнулся, словно с трудом подбирая нужные слова. — Завтра может быть тяжело. Люди в этом городе… они любят сплетни. Они любопытны и не всегда доброжелательны. Она скрестила руки на груди, стараясь выглядеть безразличной, хотя внутри все сжалось от напряжения. — Я привыкла. — Я знаю. Но… — он вздохнул, провел рукой по лицу, словно стирая с него усталость. — Ты не одна, ладно? Если что – я тут. Я рядом. Эйприл внимательно смотрела на него, пытаясь разгадать, что скрывается за его словами. И вдруг ей стало жаль их обоих – его, который отчаянно пытался быть тем, кем не был уже очень давно, и себя, которая почти разучилась доверять людям, которая привыкла выживать в одиночку. — Спасибо, Хопп, — прошептала она, слегка смягчившись. Он слабо кивнул, и уголки его губ дрогнули в слабом подобии улыбки. — Спокойной ночи, малышка, — тихо, но заботливо сказал он, отворачиваясь обратно к телевизору. Комната встретила ее тишиной и призрачным светом луны, отбрасывающего длинные тени на стену. Эйприл медленно легла в кровать, уткнувшись лицом в мягкую подушку, и закрыла глаза. Впервые за долгие месяцы, за два мучительных года, ей не снились решетки. Ей снился лес и светлячки.