Как найти друзей?

Двое шли бок о бок. Спокойно, но с каким-то странным электричеством между шагами. Антон — справа. Катя — слева. С первого взгляда они могли бы показаться парой. Но приглядись — и ты бы понял: не пара. Он — одиночка, человек со стержнем, отгородившийся от мира бронёй безразличия. Она — колючка, та, что всю жизнь не вписывалась. Белая ворона, как она сама себя называла. Гадюка — как её называли другие. У неё друзей почти не было. Так, горстка пришибленных: Даша с вечно шутящим Ромкой и его приятелем, которого все почему-то звали Бурят. Полина — отдельная песня. Общение с ней было как чай с солью — вроде бы и пить можно, но что-то не так. Молчание сопровождало их шаги почти до самого поворота к улочке с колодцем, пока его не прервал хрипловатый голос Антона: — Слушай… а чего тебя все «гадюкой» зовут? Мне как-то объясняли, что ты вроде доносишь... ну, докладываешь кому надо. Хотя, честно, мне всё равно. Просто интересно. Зачем тебе такая, как бы, профессия? Катя нахмурилась и отвела взгляд: — Ну почему вот сразу так? С порога. Этики тебя не учили? — Этика, — фыркнул Антон, — для тех, кто пытается быть своим. А выпадая из общества, ты становишься свободным. Ни под кого не подстраиваешься. Слова повисли в воздухе, как запах осеннего дыма. Катя даже приостановила шаг. Что-то в его голосе зацепило. Эта философия... странная. В чём-то даже логичная, но от него — слишком неожиданная. Он же богатый. Причесанный. Очкарик в прямом смысле. И вдруг — вот так, как какой-то изгнанник, как поэт без признания. Неужели он не притворяется? Да ну, бред какой-то, — думала Катя. Он же… он не может быть настоящим. Или может?.. Пока мысли не закрутились в спираль, Антон снова нарушил молчание: — Телефон у тебя вообще есть? Или... хочешь, старый свой отдам? Катя обернулась на него резко, будто он только что предложил ей милостыню. — Послушай, — отчеканила она, — то, что ты богатый, не даёт тебе права мне указывать. Я не люблю такое. Антон вскинул брови: — Я предложил, не навязал. — А мне он не нужен, — грубо отрезала она. Повисла пауза. Густая. Напряжённая. Антон вдохнул. И вдруг — встал прямо перед ней, преграждая путь. — Почему? — его голос стал другим. Тихим, но с каким-то натиском. — Ты всё сильнее меня цепляешь. Ты такая упрямая. И при этом… в душу лезешь. Ты не должна быть такой. Здесь, в этом посёлке. Неужели… неужели девушки тут и правда такие? Катя не дала ему договорить. Шлёп. Пощёчина прозвучала резко, как выстрел. — Ты... — голос её дрожал, но не от страха. От ярости. — Ты думаешь, можешь вот так — задвинуть красивую фразу и сразу понять, кто я? Антон остался стоять. Не отшатнулся. Только провёл пальцами по щеке и хрипло усмехнулся: — Видимо, заслужил. Катя отвернулась. Губы дрожали, но она не заплакала. — Да, заслужил. Потому что даже самые правильные слова из чужих уст могут звучать как оскорбление, если ты не знаешь, кому их говоришь. Между ними снова наступила тишина. Но теперь она была другой. Густой, как осенний туман. И в этой тишине было намного больше, чем в любом крике. Гробовую тишину прорезал голос Кати. Тихий, но с чёткой огранкой злости: — Понятно теперь, почему твоя сестра тебя недолюбливает. Из-за твоего характера. Из-за того, как ты себя ведёшь. Такой, как ты, никому не будет по душе. Или меняйся… или… Катя запнулась. — …я не знаю. Но ты выставляешь себя королём, а выглядишь при этом мерзко. И отвратительно. Антон не сразу ответил. Сначала просто замер. Потупил взгляд. Потом… просто развернулся. Без слов. Словно воздух закончился в лёгких, а вместе с ним — и смысл что-либо говорить. Он зашагал в сторону леса. Не оглянулся. Не остановился. А Катя так и осталась стоять, будто её в землю вросло. Хотела позвать… Но то ли гордость, то ли жаба душила — она промолчала. Антон шёл через лес молча. Шаги по жухлой траве не звучали как шаги человека — Скорее как блуждание тени. Вернувшись домой, его встретила советская тишина. Никаких цифровых пульсаций, никаких криков улиц — только Борис и Карина на диване, спокойно смотрящие кассетник. Какая-то старая мелодрама, плёнка шуршала, будто кассета дышала. Антон молча прошёл мимо. Поднялся по деревянной лестнице, в своей тихой манере — как призрак с чистыми руками. Он не был зол. И даже не расстроен. Просто растерян. Ведь он и правда не знал, что сказать на подобные высказывания. С одной стороны — он привык держать лицо. С другой — было ощущение, что под кожей что-то сжимается. Почему так сложно просто… быть собой? Почему за каждым словом — укус? Он вошёл в комнату. Привычная обстановка не встретила его теплом. Только кровать, как единственный друг. Он не стал раздеваться. Просто рухнул на неё, лицом в подушку. И уснул. Сон настиг его, как давно забытый запах лета. Приятный, лёгкий, но… подозрительно реальный. Во сне Антон шёл по коридорам компании, которую сам основал. Сотрудники кланялись, улыбались. Он был уверен, спокоен. Всё было под контролем. Но стоило ему вернуться домой — всё менялось. Дом, казавшийся уютным, стал чужим. Словно его вытолкнули, словно он мешал. Стены покрывались плесенью — не обычной, а той, что видна лишь ему. Как домовой, которому не нужны люди, этот дом отвергал Антона. Он проснулся резко. Грудь вздымалась, лицо мокрое. Одежда — богатая, утончённая — превратилась в вонючую, липкую тряпку. Вот тебе и сон. Час ночи. За окном темно, как в колодце. Сестры всё не было. Но и проверять — не хотелось. Что-то в нём устало. Не физически. Морально. Поэтому он просто лёг на спину и уставился в потолок. Друзья… Как их заводить, если ты — сам по себе? Если тебя видят не как человека, а как мешок с деньгами. Дружба ведь не покупается. Или… всё-таки покупается? Потолок молчал. Только часы где-то внизу отбивали свою вечную песню. А Антон лежал. Живой. Настоящий. Один. Всё-таки Антон вновь погрузился в сон — не сразу, неохотно, но Морфей всё же протянул свою руку. Снов больше не снилось. Ни образов, ни голосов. Просто пустота. Наверное, это и к лучшему… А может, и нет. Знал бы только он сам. Утро встретило его без привычной липкости, без тяжести на груди. Он проснулся выспавшимся, даже немного освежённым. Скинул насквозь пропотевшую парадную одежду, теперь уже пахнущую чем-то совсем не парадным. В шкафу нашёл что-то попроще — и решил, что так даже удобнее. Отец, как оказалось, не зря настоял на том, чтобы вещи остались как "визу золота" — только на выход. А в повседневности можно и обычным стать, чтобы не выделяться. Антон так и сделал. Пока гладил рубашку — прямо на старом столе, где ещё недавно лежали карандаши, альбомы и художественные принадлежности — понял, что впервые за долгое время всё кажется тихим. Даже приятно тихим. Вскоре он был уже одет, аккуратен, волосы приглажены. Спустился на кухню — пахло гречкой и котлетами. За столом уже сидели родители. И… сестра. Она вернулась. Когда — он не знал. Проверять не вышел. Может, и не хотел. — Доброе утро, — сказал Антон, неуверенно, но вежливо. — О, Соня проснулся! — довольно отозвался Борис. — Уже десятый час, а ты всё дрыхнешь. Ну как, переоклиматизация? — Какая переоклиматизация… — пробурчал Антон, усаживаясь. — Мы же только вчера приехали. — А я вот как-то к городу быстро привык, — отмахнулся отец с усмешкой. Сестра молчала. Мать — тоже. Хотя поздоровалась. Без эмоций, без тёплого участия. Антон отломил кусочек хлеба, принялся за котлеты, запихивая в себя ложку гречки. — Ну, что? — поинтересовался Борис. — Есть идеи, чем заняться на каникулах? Антон почесал затылок: — Пап, да я сам не знаю. — Оля мне сказала, что вы уже друзей нашли, — с интересом заметил отец. — Ага, нашли… — устало бросил Антон, не отрывая взгляда от тарелки. — Рад как никогда… да так что хочется уехать — чуть тише сказал Антон — Надо что-то придумать, — сказал Борис, уже чуть жёстче. — Непривычно, говоришь? Может, уехать хочешь? — Ну да, — поддел Антон. — Даже клубов нет, чтобы зависать. Построить бы, да вот рабочих нет. — Думаешь, тут их нет? — хмыкнул Борис. — Да ты просто плохо смотрел. — Единственное, что я понял, — пожал плечами Антон, — тут раньше лес валили. Лесоповал был. — Откуда узнал? — приподнял бровь отец. — Да… друзья сказали, — коротко ответил парень. — Удивительные у тебя друзья, — с лёгкой иронией проговорил Борис и снова продолжил жевать. Хорошенько позавтракав и обсудив с отцом своё дальнейшее, как он это называл, "бродяжничество" в этом дохленьком посёлке, Антон направился в свою комнату. На душе было смутное умиротворение. Всё ещё не до конца ясно — от еды, от сна или от того, что наконец-то наступила тишина. Он поднялся до своей комнаты И чтобы не сойти с ума от мыслей о городе, о богатой жизни, в которой его порой будто и не было… он решил просто рисовать. Да, банально. Но это помогало. Принялся нехотя, лениво. Но стоило пальцам взяться за карандаш, как по телу прошла дрожь узнавания. Вот оно. Знакомое. Надёжное. Спасающее. Очертания постепенно вырисовывались. Компания, с которой он вчера познакомился — Даша, Бяша, Ромка, Катя, Полина, сестра… и он сам. Память у Антона была почти фотографическая. Он мог вспомнить цветок, его изгиб, тень от лепестка — и перенести на бумагу так, что мама в детстве чуть ли не икону в нём видела. Конечно, не всегда получалось идеально. Если мысли начинали путаться, если в голове поднимался туман, то и рисунок начинал странно искажаться. Но если голова была ясна — картинка выходила точь-в-точь. Даже лучше, чем в реальности. Когда-то давно его в шутку называли Пикассо или Леонардо да Винчи. Он смущался. Но втайне — гордился. Почти закончил, когда в комнату заглянула сестра. — Гулять пойдёшь? Он взглянул на неё, коротко кивнул. В голосе сестры не было ни злости, ни обиды — но всё равно что-то щемило. Он не знал, когда она вернулась ночью. Не проверил. Не вышел. Теперь — чувствовал себя виноватым. Молча. Где-то глубоко внутри. И вот они вдвоём — брат и сестра, двое из ларца, только вовсе не одинаковые лица — вышли к озерцу. Антон даже не удивился, когда увидел всю компанию, собравшуюся ровно в то же время, на том же месте. Словно по армейскому распорядку. — Умная у тебя сестра, — пронеслось в голове. — Всех номера собрала. До Кати дозвонились Даша и Полина. Компания в сборе. Поздоровались, посмеялись. Каждый что-то рассказывал: кто что ел, кому что снилось, у кого какое настроение. Но тень на лице Ромки не исчезала. Он ещё злился. Ещё помнил вчерашнюю обиду. — Погнали на старую заброшку, а? — предложил он с ехидцей. — В прятки сыграем. Как в детстве. Кто не трус? Антон хотел было отказаться. Но уловил взгляд сестры — и промолчал. Интуитивно понял: не стоит сейчас ссориться. — Ну… почему бы и нет, — сказал он вслух. — Только аккуратно, ладно? Ни ног, ни рук, ни… не дай бог, головы. Давайте просто будем осторожны. Все, как по команде, поднялись. И пошли. А что было дальше — уже не зависело от одного Антона.