Кошмар

Пока вся группа неторопливо расходилась по домикам, Антон нарочно задержался. Надо было встряхнуть нервы — уж больно быстро всё завертелось. Он остался позади, отдав команде время обустроиться. ⠀ Даша, Катя и Полина ушли в свой "женский кампус" — отдельный домик, как и положено. Ромка с Игорем — в другой, предназначенный для мальчиков. Как только девчонки перешагнули порог, Катя, распахнув руки и слегка подпрыгнув, взвизгнула: — Не могу поверить, у нас получилось! Наконец-то! Но тут же осеклась, будто только что вспомнив, что о её симпатии к Антону знала только Даша. Полина ничего не сказала, но по её глазам было видно: волнует её совсем не это. Она беспокоилась о другом — о возможной ссоре между Антоном и Ромкой. Все знали, как те двое терпеть друг друга не могут. Полина просто не хотела, чтобы их ежедневные перепалки превратились в открытую драку. В этот момент в домик вбежала Оля, запыхавшаяся и сжавшая кулачки: — Где тут у вас туалет? Жарко, и нужда прижала! Пока девочки распаковывали вещи, болтали о будущем отдыхе и пытались привести себя в порядок, Антон тем временем направился к Сергею. Он решил: раз уж так всё вышло, стоит занять позицию серьёзную. Пожилой лагерь, сестра рядом — и доверить её каким-то случайным вожатым? Да ни за что. Катя накануне предложила ему стать вожатым — в шутку или всерьёз, но идея, как оказалось, прижилась. И теперь, с видом непоколебимого спокойствия, он прибыл договариваться. Его кандидатура Сергею понравилась. Возраст подходящий, взгляд — не глупый. И с характером парень вроде бы. Пока Антон оформлялся, мимо проходили другие вожатые — в основном девушки. Некоторые из них были на голову старше, опытнее, но всё равно бросали на новенького внимательные взгляды. Видно было: приглянулся он. И не просто как новичок. Антон же всё это время держался сдержанно, хотя внутри — приятно щекотало эго. Подобрав выданное постельное белье и ключи, он направился в свой домик, чтобы переодеться и хоть немного привести себя в порядок перед началом «службы». Пару минут Антон переодевался: сменил футболку на более лёгкую рубашку, умылся в умывальнике с прохладной водой и пригладил волосы. Всё — он был готов. Образ вожатого-почти-студента получился приличный: серьёзный, но не занудный. Самое время узнать, во что он вписался. Он направился обратно к Сергею, которого застал сидящим на лавке у домика и сосредоточенно разглядывающим экран старенького телефона. — Сергей, — спокойно начал Антон. — Могу я уточнить… ну, помимо стандартных правил вожатого и всех там расписаний — какие у нас есть "особые" случаи? Чтобы потом не было эксцессов. Ни мне, ни вам, ни ребятам, которых я буду курировать. Сергей оторвался от телефона и прищурился: — Вот это ты правильно. Обычно такие вопросы появляются только на третий день, когда кто-то уже что-то сломал или кому-то нос набок свернули. Но если уж сразу подходишь с умом… Ладно. Расскажу. Он откинулся на спинку скамьи и заговорил чуть тише, будто бы обсуждал нечто вроде военной операции — Скажем так, — начал Сергей, почесав шею и вздохнув. — Есть у нас тут два брата. Владислав и Никита. Старший — вожатый, Старший брат... тот ещё заноза в заднице. А характером — не выше. А вот младший... — он замолчал, как будто подбирал слова, — ну, в общем, оба из богатеньких семей. Не трогать. Нельзя. — Почему? — нахмурился Антон. — У них, скажем так, неприкосновенность. Папаша — кто-то там в администрации, мама — вроде как то ли юрист, то ли вообще прокурор. Так что тронешь — сам понимаешь… Антон недовольно вздохнул: — Несправедливо. Это же обычный лагерь, не дипломатическая миссия. — Был бы он обычный, — буркнул Сергей, — но сейчас у нас на балансе всё, что еле держится. Лагерь-то старый, крыша вон течёт, столовая — советских времён. Рабочим зарплаты надо платить, детей кормить, а родители теперь, ты сам знаешь, как. Отдали — и всё, забыли. ⠀ — А реклама, спонсоры? — Нет ни того, ни другого. Нам даже баннер никто не печатал — вывеска та же, "Лесной берег", хотя уже третий год "Романтик". ⠀ Сергей поднял на Антона взгляд с тяжёлой усталостью в глазах: — Если лагерь доживёт до конца сезона — уже чудо. Если не доживёт — пиши пропало. Поэтому и прошу, Антон: не лезьте на рожон. Особенно с этой золотой братией. Старший — Владислав. Младший — Никита повторяю их имя вдруг забыл. Если увидишь — обойди стороной. Себе дороже. ⠀ Антон снова выдохнул, опустив плечи: — Тяжёлое у вас тут… существование. Ну ладно, предупрежу своих. — Вот и славно, — махнул рукой Сергей. — А пока — отдыхай. У тебя ещё два дня акклиматизации. Потом начнётся веселье: дети, крики, вечеринки, гулянки, попойки... Он усмехнулся с грустью, как будто говорил не о праздниках, а о похоронах. Антон лишь кивнул и направился в сторону домика, а в голове уже закручивались мысли: как бы всё это не обернулось ещё одним летом, которое лучше бы забыть. Антон направляясь в сторону домика решил всех своих подопечных собрать там и, не теряя темпа, все направились к своему новоиспечённому вожатому. Добравшись до домика, где собрались все — и девчонки, и парни, — он встал у порога, как-то даже символично, и сразу же начал: — Итак. Слушайте. Я тут узнал пару важных штук, так что давайте расставим всё по полочкам. Сначала: вы в безопасности. В лагере может быть не пять звёзд, но у вас будет еда, крыша над головой и, надеюсь, нормальный сон. Второе: кое-кого лучше не трогать — но это мы обсудим чуть позже. А третье… я не враг. — Может, хватит уже командовать, а? — резко оборвал его Ромка, нахмурившись. — Ты достал уже своей серьёзностью. Мы сюда отдыхать приехали, а не слушать указания какого-то "главного". Антон, хоть и напрягся, не вышел из себя. Он лишь устало выдохнул и подошёл ближе: — Ром. Я знаю, что за два дня мы с тобой друзьями не стали. И, наверное, у тебя есть причины меня не любить. Может, я тебе и не нравлюсь — по фигуре, по манере говорить, по взгляду… да хоть по воздуху, которым я дышу. Но давай, как в "Трёх мушкетёрах", на время заключим перемирие. Скрестим шпаги, как Д’Артаньян и Портос. Чтобы противостоять злу в лице... ну, скажем, местных аристократов. — А ты не из этой же своры? — сощурился Ромка. — Ты не Д’Артаньян. Ты, скорее, один из тех дворян с претензией на благородство. — Ты бы фильм пересмотрел, — усмехнулся Антон. — Там как раз такие, как я, и бросали вызов тем, кто думал, будто мир им обязан. Он на секунду умолк, глядя в глаза каждому. — Девочки, Игорь, Ромка… Я не хочу ссор. Я не хочу, чтобы мы дрались за каждую ерунду или подколку. Мы в лагере, да, но тут может произойти всё что угодно. Я хочу, чтобы мы были одной командой. Ради себя. Ради весёлых дней. И, да… ради Оли. Потому что моя сестра — самое дорогое, что у меня есть. Я хочу, чтобы она запомнила это лето как одно из лучших, а не как ещё один повод не доверять людям. Сначала было молчание. Полина переглянулась с Катей. Катя — с Дашей. Даша — с Ромкой. Тот вздохнул, отвёл взгляд, но всё же буркнул: — Ладно. Попробуем. Но если ты начнёшь командовать, как генерал, — я тебя снова поставлю на место. — Принято, — с лёгкой улыбкой кивнул Антон. Он протянул руку вперёд. — Ну, что, команда? Катя первая положила ладонь сверху. За ней — Даша, потом Полина. С неохотой Ромка. Потом Игорь. И в конце — Оля, которая неожиданно оказалась рядом и просто сказала: — Если вы будете дружить, то и я с вами. И вот, все ладони сошлись в центре. — Один за всех… — начал кто-то из девочек. — И все за одного, — в один голос закончили остальные. Пусть и немного неловко, но это был их первый настоящий шаг к тому, чтобы стать чем-то большим, чем просто компания незнакомцев. Пока Пятёрка с нашей «д’Артаньяновской» братией окончательно не определилась, кто из них снова возьмёт на себя роль Д’Артаньяна, ребята распределили между собой остальное — кто Портос, кто Арамис, а кто Атос. Договорились — и ладно, главное, не переругались. А время между тем потекло, и, как водится, девчонки не стали сидеть сложа руки — отправились на прогулку. Осматривать лагерь, дышать воздухом, да просто поулыбаться лету. Пока никто не приехал из «особых гостей» лагеря, было самое время отдохнуть, переключиться, перевести дух. Антон тем временем устроился в своей комнате у домика, откинулся на спину и на минуту прикрыл глаза. Всё-таки хорошо, что есть эта передышка. Лагерь шептал своё летнее спокойствие, пыльные тропки вели к новым историям, и будто само солнце решило: «Ладно, отдохните, заслужили». Отдохнуть? Ну, как сказать... Стоило Антону лишь прикрыть глаза, как его сознание, будто взявшись за старое, решило снова подкинуть ему мрак. Не отдых, а тонкая издёвка. Вмиг всё вокруг изменилось — и он оказался в захолустном, грязном, будто потускневшем месте. Мир стал мутным, словно плёнка старого чёрно-белого кино, где каждая сцена пыльная, мыльная и мерзко замедленная. Антон стоял на, казалось бы, заброшенной станции. Дрожь прошила всё тело, его окутал липкий холод. Страх медленно и уверенно заползал под кожу. Сознание отказывалось верить, что он по-прежнему спит — было слишком реально. А затем он увидел её. Существо. Собака? Волк? Нет... Это было что-то между. Шкура — клочьями. Из неё будто с мясом выдрали участки плоти. Светящиеся глаза животного сверлили Антона насквозь, в них не было жизни — только голод и ярость. Пасть, полная гнили и клыков, чуть приоткрывалась, издавая хриплый стон, будто оно говорило... но не словами. Антон попытался отступить, но ноги не слушались. И тут появилась... Катя. Но не та Катя, которую он знал. Не та, в глазах которой можно было увидеть тепло и тревогу. Эта была чужой. Лицо — искажённое, холодное. Ни тени улыбки. Ни грамма сочувствия. На её руках — кровь. В одной — нож, весь в алых разводах. В другой — разодранная туша какого-то зверька. Без слов она подошла к чудовищу и бросила тушку перед его лапами, как бы подкармливая. Антон смотрел в её глаза. И понял: она наслаждается этим. Он хотел закричать, но рот словно запечатали. Но бежать было некуда. Рот, словно запечатанный пломбой, не открывался. Ни крика, ни всхлипа — только дрожь, холодная и липкая. Всё происходящее не походило на обычный кошмар. Это был сон с перехлёстом реальности, сон, в котором не было "проснись". Не было спасительного света. Только мутная мозаика из ужаса и лжи. Перед ним стояла она. Катя. Нет, не та Катя, к которой можно было бы привязать слово "настоящая". Эта — мразь в человеческом обличии. Её школьная форма была изорвана, но не грязна. Волосы растрёпаны, но словно причёсаны самой тенью. В её взгляде — ни намёка на стыд, раскаяние или тепло. Только ядовитая смесь превосходства и чего-то... звериного. По её левую сторону стояла другая фигура. Едва различимая, но угадываемая — Полина. Лицо — в полутени, взгляд опущен. Она не смотрела ни на Катю, ни на Антона. Просто стояла. Молчала. И молчание её было похлеще любого крика. Катя заговорила. Белый шум сначала пытался спасти. Но слова начали пробиваться, как иглы сквозь ватную ткань. А потом — всё. Шум исчез, осталась только её речь. Противная, тягучая, словно варёная кровь: — Антон... Ты такой умничка. Надеюсь, тебе тут нравится. Не переживай... скоро всё будет хорошо. Я же тебя не разочарую, правда? Она наклонилась к зверю, что всё ещё пожирал тушку. Его пасть хлюпала, будто кто-то выжимал мокрое мясо. — Кормить такую душу, как у тебя, Антон, — это очень дорого... Но я нашла, нашла тебе еду. Так что, поешь... В этот миг перед Катей появился другой Антон. Дистрофичный. Серый. Полуобнажённый. На его теле — только майка, прилипшая к худому торсу. Глаза? Тёмные провалы с одной единственной искрой — мольбы. — Спаси меня, — прохрипел он беззвучно. Жуткий двойник пугал больше монстра. Это было нечто внутреннее. Это был он. Антон. Тот, что уже сдался. Катя выпрямилась. Она была довольна. Её поза — как у королевы, окружённой своими игрушками. Только игрушки плакали. — Что такое, Антош? — протянула она вдруг, повернувшись резко в его сторону. — Ты кого-то увидел? Я вот — нет. Тут вроде только я и... Ромка. Она сделала вид, что осматривается: — Ой, интересно... что он сегодня принёс? А ещё... Я так рада, что мы встречаемся. Правда, у тебя, Антош, и выбора нет. Вся твоя семья, как я слышала... бросила тебя. Ты один. Совсем один в этой милой деревне. Она сделала шаг. Ещё шаг. И ещё. — Но ничего. Теперь ты у меня. Мы будем... играть. До конца. И тут она резко крикнула: — Эй! Антона будто парализовало. Тело замерло. Сознание застыло. Воздух исчез. На секунду показалось — она действительно его видит. В ту же секунду Антон — его гордость, надменность, дорогая куртка и тяжёлый взгляд — превратился в соплю на палке перед лицом настоящей хищницы. Не было там больше мальчика из богатой семьи — только дрожащая тень от прежнего "я". Антон будто застыл, как прирос к земле. Все сигналы мозга, кричащие "Беги!", утонули в вязкой темноте. Всё происходящее обернулось в самый настоящий ад, и что самое ужасное — он ощущался реальным. Даже слишком. Вы когда-нибудь видели картинки, которые пугают своей простотой? Простотой, настолько чуждой, что становится невыносимо жутко? Собака, глядящая на вас человеческими глазами. Улыбка, слишком широкая, слишком приклеенная, неестественно добрая. Фигура, стоящая в темноте с лицом, будто вырезанным из старой фотографии. Вот и этот сон был таким. Каждая деталь мира, где оказался Антон, словно стёрта и дорисована чужой рукой — грязной, дрожащей и слишком уж точной. Он чувствовал, как от ужаса покалывают пятки, как по позвоночнику ползёт иголка, холодная и стальная. Он не мог закричать. Не мог даже выдохнуть. И именно тогда... Резкий укол. В грудную клетку. Боль — острая, как лезвие. Сердце сбилось. Кто-то ударил. Перед ним стоял… кондуктор? Нет. Он был слишком… не таким. Словно из старого фильма, заляпанного грязью. Без глаз. Без лица. Только форма. Только долг — убить. Антон захлёбывался в собственной панике. Мир вокруг начал рассыпаться. Но вот… Катя. Всё ещё здесь. Без капли вины. Без вопросов. С лицом, от которого мурашки не проходят — они остаются с тобой навсегда. И тогда — второй удар. Третий. Четвёртый. Антон видит её лицо. И оно — до боли спокойное. Не ухмыляющееся. Не злобное. Нет. Безразличное. И именно от этого — страшнее всего. Как от змеи, пожирающей добычу не ради голода, а ради привычки. Мир разваливался. Цвета сыпались, как пыль. Воздух стал тяжёлым, как бетон. И в последний миг, когда нож описывает дугу, устремляясь к его голове, он просыпается. Рывком. Вспышкой. Дыхание — рваное. Рубашка мокрая от пота. Руки трясутся. Но в ушах… всё ещё звучит. — Эх… слабенький ты оказался, ребёнок. Антон резко открыл глаза. Всё тело пробежала волна дрожи. Веки были тяжёлыми, но сознание включилось на полную. Он судорожно вдохнул воздух, будто только что вынырнул из-под воды. — Что за чёрт… — только и выдохнул. Сердце колотилось, будто молот, грудь сжималась. Он провёл рукой по лицу, пытаясь осознать — где он, кто он, и главное — что это было. Глупо, но казалось, что даже воздух стал тяжелее. А ноги ватные. — Лагерь… — проговорил он в пространство. — Это просто лагерь… Он резко встал. Ноги слегка пошатнулись, но он устоял. Нужно было чем-то занять руки, глаза, разум. Он выскочил из домика, направился к умывальнику. Взял первый попавшийся пластиковый стакан, быстро сполоснул его, налил воды — и жадно выпил. Лёгкая дрожь всё ещё бежала по телу, но становилось чуть легче. «Почему мне это приснилось?..» — спрашивал он себя, опуская глаза в остатки воды. Ни ответа, ни покоя. Только мысль: ещё раз — и всё, крышу снесёт. Он облокотился на раковину, закрыл глаза и глубоко выдохнул. — Всё, хватит. Надо переключиться. Работать. Думать. Говорить. Жить. Делать вид, что всё нормально. — сказал он самому себе. Как мантру. Как заклинание. Оставшуюся часть дня он провёл с ребятами. Разговаривал, шутил, участвовал в лёгких активностях. Старался не показывать, что внутри что-то надломилось. Хотя временами мысли возвращались. Вспышками. Обрывками фраз. Лицами. Особенно её лицом. Но он гнал всё это прочь. До ночи. Потому что… если и этой ночью это повторится — он не выдержит. В этот момент, пока всё происходило, пока Антон гнал прочь мысли, он даже не знал, чего и кого ожидать — ведь впервые сталкивался с подобным. Мир словно поскрипывал. Лагерь жил своей размеренной жизнью, где всё было почти спокойно, почти обыденно. Что же до тех, кто находился в своих домиках, а точнее — Кати… Девочка, или, быть может, паренёк — для лагерных разговоров это не имело значения — просто один из них. У девочек было тихо. Они говорили о чём-то своём, в основном о грядущем, о будущем, о том, что хочется сделать. Лето всё же, небо открытое, вечер тёплый, и в воздухе витала лёгкость. Лагерь засыпал. Ночь пришла быстро. Катя уснула — и во сне появилась в доме Антона. Ну как… Она не знала точно, как он устроен. Но во сне всё складывается само, будто по какой-то незримой логике. Она словно просто оказалась там. Дом чужой, но будто знакомый. Пространство чуть скошено, полы поскрипывают странно, стены неуютны. И вот она видит его — Антона. Не того, которого привыкла видеть. А дистрофичного, с выцветшими глазами, держащего в руках тупой топор и ржавый обрез, которым тот почти не может управлять. Взгляд его блуждает, дыхание — прерывистое, он то и дело вздрагивает, будто слышит что-то. Кто-то есть в доме. Или вне. Или внутри него самого. Катю пробивает дрожь. Она делает шаг — но внезапно её сознание словно вдавливается внутрь — и она смотрит его глазами. И если бы это не был сон — она бы точно вырвала. Стены стали серыми, воздух — липким. Каждый шаг оставлял ощущение, будто ступаешь не по полу, а по грязной плёнке. Всё происходящее выглядело как обычный дом, но… нет. Это не дом. Это пустота, завёрнутая в обои и мебель. В этом странном сне, или воспоминании, или чём-то ещё, Антон ехал к бабушке. Вот только бабушки не было. Родителей — тоже. Они просто спихнули его в этот посёлок, не оставив даже номера телефона. Посёлок… Жуткий. Противный. Гниющий изнутри. Ладно бы утром. Утром он напоминал обычную деревушку: сараи, петухи, бабка с лейкой и всё остальное. Но эти "обычные" люди… Они смотрели странно. Слишком долго. Слишком пусто. Будто разглядывали не его, а его душу, как потрошитель, проверяющий, цела ли добыча перед разделкой. Катя, видя всё глазами Антона, начинала понимать, почему тот так легко теряется в себе. Почему за улыбкой — тени. Почему в глазах — тревога. И почему он не просит помощи. Антон давно уже не пытался спать — он просто прятался. В одной из задних комнат, где стены, казалось, ещё хоть немного, но защищают. Не от чудовищ. От людей. Хотя… какие это были люди? Ни вампиры, ни оборотни. Не было хвостов, рогов или сверхъестественных когтей. Всё куда хуже. Это были обычные люди. Слишком обычные. Жители посёлка. Мужики, женщины, дети — каждый второй тут был наголову поехавший. Смотрели исподлобья. Одевались так, будто мода остановилась в самых тёмных подвалах. А ночью... их глаза сверкали, как у зверей, загнанных в угол, — или наоборот, охотящихся. Антон уже месяц выживал здесь. Воровал еду, находил дохлых животных, пытался что-то приготовить. Не ел — глотал кусками. Убежать было некуда. Он пробовал. Пару раз. Лес возвращал. Он сидел в темноте, привалившись к стене, когда дверь распахнулась. Катя. Но не та, которую он знал. Не та, с которой смущённо переглядывались в лагере. Эта... была иной. Лицо — знакомое, но взгляд... взгляд был чужим. И именно в этот момент где-то вне сна, в своей постели, другая Катя — настоящая — вздрагивает. Она спит, но видит то же самое, что и Антон. Чувствует себя в его доме, как будто её сны и его — слились. И она видит глазами Антона. Видит комнату. Видит, как альтернативная «она» — та, другая — подбегает к Антону и обнимает его. Но это не тепло. Это — ледяной ужас. Всё, что она говорит, звучит быстро и смазанно, как плёнка, что перемотали на двойной скорости. — Пошли. Надо. Погуляем. Пошли со мной. Он не хочет идти. Не хочет, не должен. Но другая Катя вламывается в его пространство, хватает за руку, почти выворачивая, и тянет куда-то во тьму. И в этот момент настоящая Катя просыпается. Резко. Не вскрикивает — просто сидит. Сердце колотится. Пот льёт по спине. И тут она видит себя. Себя... стоящую у окна. Себя — но не себя. Она вскакивает, почти падая с кровати, судорожно дышит. Сердце барабанит, и только спустя пару минут страх отступает. Нет, не до конца. Но хоть чуть-чуть. Катя быстро надевает кофту и выходит. В лагере тихо. Луна заливает тропинки молочным светом. Она не думает — просто идёт к Антону. Ночь сгустилась над лагерем, но ни прохлада, ни тишина не приносили покоя. Внутри деревянных стен, где всё должно было быть безопасным и обычным, что-то было не так. Антон лежал, уставившись в потолок. Казалось бы — всё. Сон прошёл, дурной сон. И всё же... чувства не отпускали. К горлу подступал ком, а в груди оставалась тяжесть, будто он только что вернулся из глубин, где воздух — роскошь. Он даже не сразу понял, что кто-то стучится. Лёгкое, но настойчивое постукивание по двери. Антон медленно поднялся. Подошёл. Щёлкнул замком и приоткрыл дверь. Перед ним стояла Катя. — …Прости, — выдохнула она почти шёпотом. — Я… Я не могла спать. Это… Это был сон. Но… не просто сон. Антон молча смотрел на неё. В её глазах плескался страх. Не показной — настоящий, искренний. Такой же, какой недавно терзал его самого. — Мне снилось... что я была у тебя в доме, — продолжила она, прижимая ладони к груди, словно защищая себя. — Но... ты был не ты. Худой, измождённый, с топором в руке. Ты кого-то ждал. А потом… потом я увидела всё твоими глазами. Весь дом, деревню. Людей. Это было... ужасно. На секунду она отвела взгляд, будто стыдясь. Затем снова посмотрела прямо на него. — Это не просто сон, Антон. Я… Я чувствовала боль. Реальную. Даже сейчас в груди холод. Он тихо выдохнул и открыл дверь шире. — Заходи. Катя прошла внутрь. Тихо, почти на цыпочках. Она села на край его кровати, сжав пальцы в кулак. — Прости, что среди ночи… Просто… Мне некуда было пойти. Остальные бы не поняли. Антон сел рядом, устало потирая виски. — Я тоже это видел. Другую тебя. Т этот страх такой не знаю как описать. Катя вздрогнула. Её дыхание стало неглубоким. — Ты… был там по-настоящему? — Наверное. — Он пожал плечами. — Но знаешь, что самое странное? Ты там тоже была. Только… совсем другая а ещё был то ли станция То ли не она. Они замолчали. В домике было тихо, только где-то за окнами шорохи леса перекатывались ветром. — Мне страшно, — призналась она, слабо улыбнувшись. — Я думала, что ужасы снятся только от фильмов и плохих книжек. — Иногда они приходят просто так, — ответил он. — Без причины. Или с той, что мы не хотим замечать. Он протянул ей одеяло. Катя нерешительно приняла его, укуталась, слегка поёжилась. — Можем просто… поспать рядом? — тихо спросила она. — Без всякого. Просто… чтобы не одному. Антон кивнул. — Конечно. Они легли рядом. Спиной друг к другу. Без прикосновений. Без слов. Только сердца, бьющиеся в похожем ритме, да дыхание, медленно успокаивающее в унисон. И пусть ночь была длинной, но в этот раз — не одинокой.