Глава 25. НУИНУ

— А ну, подъем! — Голос прозвучал прямо над ухом, а следом ощутимый толчок в ногу выдернул Марию из объятий тяжелого, похмельного сна. — Это ж надо, так себя вести! Я с кем вообще разговариваю! — Мишутка, потом… — прохрипела она, сжимая виски, в которых отдавался тяжелый стук. — Который час? — Десятый уж пошёл! — сердито буркнул домовой, прыгая на край кровати. Его маленькое, морщинистое лицо было искажено материнской заботой и яростью. — Все, баста! Больше ни ногой туда, где эта отрава тебя ждет! — ткнул он пальцем в пространство, где, по его мнению, находился весь греховный Хогвартс. — А что случилось-то хоть? — безуспешно пыталась она разлепить слипшиеся веки и сфокусироваться на его фигурке. — А то, что как приедем, все Феодосии Семёновне расскажу! — всплеснул он руками. — Как ты тут бурду всякую хлестала, а еще этот… этот хлыщ паршивый тебя облапал! — он с таким негодованием ткнул пальцем в синяк на ее шее, будто это было личное оскорбление. — Я ему теперь спокойной жизни не устрою, вот увидишь! Будет он у меня по ночам прыгать от скрипа половиц! — Тихо, тихо, — хрипло рассмеялась Мария, хватая старого духа за руку. — Он тоже от меня получил. По морде. Основательно. — О-о-о! — лицо Мишутки просияло злорадной гордостью. — Это хорошо! Молодец, ласточка! С мужиками оно так и надо – слабину давать нельзя! Вот так их и держать! — он сжал свой крошечный, но жилистый кулачок. — А твоего-то так тем более в ежовых рукавицах держать надо! Коли еще раз на мою девочку позарится, я ему такой сладкой жизни в этом барском замке устрою! — Передам, — пообещала Мария, с трудом поднимаясь с кровати. Голова кружилась. — Ты что-нибудь узнал? — По крохам, по ниточке, — важно ответил Мишутка, спрыгивая на пол и поправляя свою ярко-красную вышиванку. — Белобрысый тот, болезный, захворал, поэтому не пришел. А те, что побольше да поглупее… как же их, чертяг… — Крэбб и Гойл, — подсказала Мария, с наслаждением проводя гребнем по спутанным волосам. — Вот-вот! Реддл им запретил шляться, велел в гостиной сидеть и ждать, пока какое-то письмо придет. Как только примчится – сразу ему докладывать. А наш-то суженый-ряженый, — Мишутка язвительно хмыкнул, — прямо подарок своим родичам сделал. Тридцать первого декабря рожден! — Почему ты решил, что у него день рождения тридцать первого? — насторожилась Мария. — Так они на календарь тычут, на тридцать первое декабря, да в его сторону кивают! И это… как же его… «хэппибёздэй»! — с трудом выговорил Мишутка, и Мария не сдержала смеха. — Чего смеёшься? Я, между прочим, для нас старался! Уши к стенам прикладывал! — Я знаю, знаю, — Мария перестала смеяться, и её лицо смягчилось бесконечной благодарностью. Она приобняла домового за его маленькие, костлявые плечи. — Я тобой горжусь, Мишутка. Сходим на кухню, я тебе что-нибудь вкусненькое приготовлю. Заработал.       Он фыркнул, делая вид, что награда его не интересует, но довольный блеск в глазах выдавал истинные чувства. Мишутка был её ангелом-хранителем, грозным, ворчливым и бесконечно преданным. И в этом чужом замке его присутствие было для Марии крепче любой защиты. — Другой разговор, Машуля, — тут же смягчился домовой, спрыгивая с её колен. Его ворчливая забота сменилась деловым тоном. — А ещё они там одного блондина из газеты обсуждают… Глаза у него разноцветные. — Гриндевальд, — кивнула Мария, заплетая волосы в пучок. — Пока что его война нас не касается. Наша цель – Реддл. Воспитать его достойным волшебником, а не чудовищем. Скажи, Мишутка, чем его можно удивить? Что рассказать, чтобы он перестал считать мои мысли «идеологическими психозами»? — Не знаю, золотко, — вздохнул домовой, разводя маленькими руками. — Ну а чем этот молодец-то вообще интересуется? — Ничем хорошим, — горько усмехнулась Мария. — Ну, расскажи ему про то, как мы на Кубани живём! — вдруг оживился Мишутка. — Сама-то знаешь, сколько у нас в степях всякой живности вольной водится! Не то, что домовые тут! — он с презрением мотнул головой в сторону, где, по его мнению, обитали домашние эльфы Хогвартса. — Я-то думал, мы одной крови, а они… Они говорят, что слушаются только тех, кто их купил! Представляешь?! — голос домового дрогнул от возмущения и жалости. — Их из семей забирают, а потом, как скот, продают! — Подожди, — резко остановила его Мария, и её лицо помертвело. — Ты хочешь сказать… их всех забрали из семей и… продали сюда? — Ага! — трагически кивнул Мишутка. — И что они сами себя ещё наказывать должны, коли что не так сделали! — он содрогнулся. — Кипятком обливаются, еды себя лишают на сутки, а то и больше! И говорят мне, что так и должно быть! А когда я сказал, что я – вольный, они так перепугались, что с тех пор со мной и слова не говорят. Говорят, с ума я сошёл, и что хозяева меня "накажут".       У Марии сжалось сердце. Она знала о тяжелой доле домашних эльфов в Британии, но слышать это от своего вольного, гордого духа, для которого понятие «хозяин» было синонимом «друга» и «семьи», было особенно больно. — Ну, бабушка уж тебя-то точно не накажет, — с нежной, но печальной улыбкой проговорила она, пытаясь отогнать мрачные мысли. — Не удивлюсь, если она любит тебя больше, чем меня и Сашу. Кстати, о Сашке… Где он? Как всё прошло вчера после моего ухода? — Сказал, что хочет ещё раз сходить, наш птенчик, — вздохнул Мишутка, на этот раз с тёплой грустью. — У него там собеседник появился. Медик, военный какой-то. Пообещал, что если наш малец и дальше такие результаты показывать будет, то устроит его в лучшее место в больнице. Говорит, а там уж сам по карьерной лестнице пойдёт. — А Сашка что на это ответил? — спросила Мария, до конца заправляя водолазку в брюки. — Вежливо отказал, золотце. Поблагодарил за предложение, но сказал, что домой поедет, учиться будет в нашем Институте, — Мишутка с гордостью выпрямился. — А ты, Машуля, что делать будешь? Одна тут останешься? — Я… — Мария на мгновение задумалась, глядя в зеркало на своё решительное отражение. — Реддла в любом случае надо везти в Союз. Нечего ему тут, в этом болоте, гнить. А там, глядишь, с его-то мозгами, в наш Магический Институт поступит. Настоящую магию постигать будет, а не эти тёмные штучки. — А коли он не согласится? — прошептал Мишутка, и в его голосе впервые прозвучала тревога не только за неё, но и за весь этот безумный план. — Что нам тогда делать? — Он согласится, — с железной уверенностью заявила Мария, поправляя рукав. — Других вариантов у нас нет. Чего один Дамблдор стоит со своей несчастной книжкой и тварью, что внутри неё живёт. Через три недели будем её изгонять. Как раз лунные сутки подходящие наступят. — Она повернулась к домовому. — Сможешь к Саше сходить? Передать, что ему нужно для зелья приготовить? Без него нам не справиться.       Мишутка выпрямился во весь свой небольшой рост, и его глаза сузились с готовностью к бою. — Для своей ласточки – всё смогу! Уж я ему все передам, как надо!       Стоило Мишутке с тихим, похожим на лопнувший пузырь, хлопком раствориться в воздухе, как Мария тяжело опустилась на кровать и схватилась за голову. Мысль, от которой она отмахивалась всё это время, обрушилась на неё с новой, леденящей ясностью:       Он никогда не согласится.       Том Реддл, с его маниакальной жаждой власти именно здесь, в этой проклятой Англии, с его идеями о чистоте крови и величии… он никогда добровольно не променяет свой будущий трон на билет в неизвестность. Как показать ему, от чего он на самом деле отказывается? Как заставить его увидеть?       И тогда перед её внутренним взором, как вспышки света, возникли образы её необъятной Родины. Не серые картинки из пропагандистских буклетов, а живая, дышащая магией земля.       Степи – не просто бескрайние поля, а ковыльные моря, где по ночам танцуют огни-блудики, а в курганах дремлют древние духи, хранящие секреты кочевых шаманов. Луга, где каждое утро на траве собирается магическая роса, способная исцелить любую рану. Берёзовые рощи, в шёпоте листьев которых можно услышать голоса предков. Реки, в водах которых живут русалки-берегини, вовсе не похожие на глупых гриндилоу, а мудрые и прекрасные.       А ведь это только малая часть! Её мысленный взгляд помчался дальше, на север. Карелия, с её лабиринтами из валунов, сложенными ещё во времена Великанов, и озёрами, где в глубине плещется диковинная рыба-сирена, чьё пение может остановить время. Горы Кавказа, где в облаках парят грифоны, а в древних аулах хранят секреты огненных заклинаний, не известных европейским волшебникам.       А Грузия! Виноградники, где каждую лозу опекает свой маленький дух, дающий вину не просто вкус, а настоящую магическую силу. Азербайджан с его вечно горящими склонами, где саламандры не просто живут, а служат хранителями вечного огня — источника невероятной энергии.       И ведь это не просто красивые места! Это живые миры, полные своих волшебных существ, своих заклинаний, своей, непохожей ни на что, культуры. А северные народы! Их шаманы умеют разговаривать с ветром и льдом, а их обряды, связанные с духами Севера, до сих пор полностью не изучены. Даже «Научный универсальный институт необыкновенных услуг» десятилетиями собирает по крупицам информацию о том, как они заключают союзы с Хозяйкой Медведиц или как вызывают Полярное сияние для очищения земли.       И тут её осенило, словно удар молнии. Она выпрямилась, глаза её широко распахнулись, в них горел огонь настоящего озарения.       Конечно!       Ему не нужны красивые пейзажи. Ему нужен масштаб. Ему нужна сила. Ему нужны инструменты власти, о которых он не смел и мечтать.       НУИНУ – «Научный универсальный институт необыкновенных услуг». Место, где изучают саму ткань мироздания, где арифмантия достигла уровня предвидения, а исследования магических артефактов могут перевернуть все представления о силе. Там поймут его. Там дадут ему ресурсы, перед которыми померкнут все его школьные эксперименты.       И КДУ – Комбинат добрых услуг. Не просто благотворительность, а гигантская, пронизывающая все общество сеть. Механизм, который формирует лояльность миллионов. Инструмент управления, куда более тонкий и мощный, чем грубый страх.       Вот что она должна ему показать: не страну березок, а страну-лабораторию, страну-механизм. Где его интеллект будет цениться по достоинству, а не тратиться на подковерные игры в министра Англии.       Она встала, и походка ее обрела новую, уверенную твердость. Теперь она знала, какую приманку закинуть. Оставалось лишь дождаться подходящего момента и преподнести это так, чтобы он увидел в этом не побег, а величайшую в своей жизни возможность.

***

— Ну, и что же ты ей ответила? — прищурившись от слепящего октябрьского солнца, лениво поинтересовалась Минерва. — Сказала, что её родня вряд ли когда-нибудь закрепится в парламенте Министерства, как это в свое время удалось моему прадеду, — Вальбурга пожала тонкими плечиками и, запрокинув лицо к прохладному осеннему свету, закрыла глаза. — А началось-то всё с заколки, которую эта Кадаре осмелилась назвать "миленькой", но слишком уж дешёвенькой в отличие от её фамильных драгоценностей, что покоятся в каком-нибудь швейцарском банке, — с горькой усмешкой выдохнула Блэк. — Да брось ты, Вальбурга, — мягко улыбнулась Мария. — Мы-то с тобой знаем, что твои украшения – самые изысканные во всей Англии. — И платья тоже! Я сегодня повстретила Виолетту, так она рассказывала, что на вечеринке у Слизнорта ты была просто ослепительна. Кстати, откуда у тебя эта помада? — Вот именно, — с лёгкой надменностью согласилась слизеринка. Её чёрные, как смоль, глаза сузились. — Помада – из подарочного набора от одной дальней родственницы. Но, возвращаясь к платьям… Мария, почему на тебе было другое? Если память мне не изменяет, в начале вечера ты щеголяла в коричневом, а к нашему дорогому Слизнорту явилась под руку с Реддлом уже в зелёном. — Я, кажется, что-то пропустила? — тут же развернулась к ним Макгонагалл, её взгляд стал острее. — Слизнорт вчера проронил, что был бы счастлив меня видеть, но, увы, мистер Малфой, — она с такой силой выплюнула фамилию, что та, казалось, зазвенела в холодном воздухе, — сомневается в моей компетентности и воспитании. «От магглов можно ожидать чего угодно, особенно если маггл – твой отец». — Реддл настоял, чтобы Слизнорт пригласил Александра, — тише объяснила Мария, в её голосе зазвучала неподдельная усталость. — Изначально я должна была идти с ним, но… Реддл оказался весьма настойчив, и я согласилась составить ему компанию. А что до платья… — она грустно улыбнулась, вспоминая, как заколдованная ткань врезалась в кожу, — моё коричневое платье, увы, больше не надеть. Трансфигурация держалась слишком долго и испортила его. Лестрейндж по просьбе Реддла всего-то "слегка его подкорректировал". — "Слегка"? — Вальбурга язвительно выгнула тонкую бровь. — Изменить цвет, ткань, крой и фасон теперь называется "слегка"? Говори правду, Жданова. Что связывает тебя с Реддлом? — Да ровным счётом ничего! — с лёгким раздражением, которого она не смогла скрыть, пожала плечами Мария, поправляя в волосах шпильку-нарцисс. — Он просто пригласил меня на вечеринку в качестве спутницы. А моё коричневое платье, — она с тяжестью вздохнула, и в её глазах мелькнула тень сожаления, — теперь не просто испорчено. Лестрейндж наколдовал так, что ткань стала колоться, будто крапива. Прикасаться к нему больше невозможно. — А что именно он сделал с твоим платьем? — Минерва приподняла бровь, в ее глазах мелькнул профессиональный интерес. — Можешь принести его мне, я попробую исправить эту трансфигурацию. Конечно, Лестрейндж силен, раз чары продержались так долго, но умение снять заклинание, похоже, ему не дано. Или он просто не утруждает себя такими мелочами. — Спасибо, — с искренней благодарностью кивнула Мария, а потом перевела взгляд на хмурое октябрьское небо. — А правда, что сегодня – последний солнечный день этой осенью? — И кто тебе это нашептал? — Вальбурга ежилась от пронизывающего ветра, кутаясь в свою теплую мантию. — Лилибет Монтерн, наша сокурсница из Пуффендуя. — И она сама с тобой заговорила? — недоверчиво спросила Минерва, отбрасывая со лба упрямую прядь. — Со мной она удостоилась беседы только после двух недель совместных изнурительных тренировок по квиддичу. — Со мной эта особа и вовсе общаться не желает, — с презрительной гримасой бросила Вальбурга. — Как-то я подошла к ней, чтобы просто поговорить, а она лишь кивала и отвечала «да», «нет», «возможно». — Ну, если бы ты ко мне подошла с таким же ледяным выражением лица, как сейчас, я бы и вовсе слова вымолвить не смогла, — поддразнивая, толкнула ее локтем Мария. — Будь проще, Вальбурга. — У меня вовсе не такое лицо! — возмутилась Блэк, но ее щеки чуть порозовели. — Мария права, — с теплой улыбкой положила руку на плечо подруги Минерва. — Помнишь, на втором курсе нас поставили вместе варить зелье? Единственное, что я могла тогда сделать, – это кивать на все твои слова. Вынести этот грозный взгляд было выше моих сил. Особенно после того, как за два дня до этого я узнала, что ты едва не отправила на тот свет Гойла за испорченное зелье. — Серьезно? Гойл, Вальбурга? — Мария рассмеялась, ее глаза блеснули от возбуждения. — А вы опасная девушка, мисс Блэк! Не думали о карьере преподавателя? Уверена, Хогвартс выпускал бы только лучших учеников. Или тех, кто сумел пережить ваши уроки и дотянуть до седьмого курса! — Ой, да полно вам, — Вальбурга закатила глаза, но идеальная маска надменности дала трещину, и в уголках ее губ заплясали веселые искорки. — Гойл – идиот, каких свет не видывал. А что до тебя, Минерва, я тогда подумала, что ты больше не хочешь со мной общаться. Мы же на первом курсе неплохо ладили. — Помню, — мягко кивнула Минерва. — Я пыталась научить тебя летать на метле, а ты категорически стояла на том, что не сядешь на «дерево, которое норовит сбросить тебя на землю». — Я до сих пор так считаю! — твердо заявила Блэк. — Как ты вообще ходишь на эти тренировки по квиддичу? Отвратительная игра. — Нет, квиддич – это лучшее, что могло случиться с волшебным миром! — глаза Макгонагалл вспыхнули огнем. — Представь: ты летишь на полной скорости, ветер бьет тебе в лицо… — Как и бладжер, — язвительно вставила слизеринка. — А потом неделя в больничном крыле. — И он тоже! — не сдавалась Минерва. — Но все равно это… свобода. И тот момент, когда все зависит только от тебя… — Жаль, что те, кто желают сбить тебя с метлы с высоты в несколько десятков метров, от тебя не зависят, — с убийственной логикой парировала Вальбурга, заставляя Марию снова рассмеяться. — Ты ничего не понимаешь в квиддиче! — отмахнулась Минерва, но, заметив, как слизеринка довольно ухмыльнулась, не удержалась и с горячностью добавила: — Вот придёте на матч в следующую субботу — «Гриффиндор» против «Пуффендуя» – и всё сами увидите! Поэтому на этой неделе я буду только на занятиях и тренировках, — с гордой, решительной улыбкой заявила Макгонагалл, будто объявляя о самой важной миссии. — А у вас соревнования проходят только на выходных? — с искренним любопытством спросила Мария. В её голосе сквозила тень ностальгии по другому, знакомому ей укладу. — Да, а тренировки – всегда после занятий, — пояснила Минерва. — Обычно их две-три в неделю, но сейчас наш капитан, Джордж Элиот, решил загнать нас по полной и устроил целых пять! Говорит, пуффендуйцы в этом году опасны. — У нас, в Колдовстворце, матчи часто ставили в середине недели, чтобы освободить последние три урока, — поделилась Мария, глядя вдаль воспоминаниями. — Почему? В чём смысл? — удивилась Минерва, нахмурившись. — Практический. В выходные многие уезжали домой или просто отсыпались. А так – гораздо проще загнать всех на стадион среди недели вместо скучных уроков и быть уверенным, что придёт вся школа. Это куда эффективнее, чем пытаться бороться с всеобщим воскресным сном, — с лёгкой усмешкой объяснила Жданова. — Надо будет узнать у Лестрейнджа, начал ли он уже делать ставки, — с притворной невинностью начала Вальбурга, нарочито коверкая имя. — Не удивлюсь, если он поставил все свои карманные деньги на свою пуффендуйку, Лилибет. Правильно Эйвери говорит, что тот бегает за ней как шут. На что он вообще рассчитывает? Её семья приехала сюда на два года, и через год они уедут обратно в Америку. — Откуда ты такие подробности знаешь? — с подозрением приподняла бровь Мария, в ее взгляде читался живой интерес. — Лестрейндж сам в курсе этих планов? — Мария, — Вальбурга снисходительно улыбнулась, поправляя идеально лежащую шпильку. — Когда Малфой выпьет лишнего огненного виски, он может рассказать абсолютно все, что тебя интересует. А что до Лестрейнджа… Он вроде бы должен знать. Его отец и семья этой пуффендуйки работают в одном отделе Министерства. Такие вещи обычно не афишируют, но и не скрывают в наших кругах. Просто все делают вид, что не замечают очевидного. — Бедный Лестрейндж, — с легкой, почти незлой насмешкой покачала головой Минерва. — Борется с ветряными мельницами. — Или с американскими ветрами, — парировала Вальбурга, поднимаясь с каменной скамьи. — Что ж, идемте. Нас ждет ужин, а там, глядишь, и до новых сплетен доберемся.       Три подруги направились к замку, их фигуры отбрасывали длинные тени на осеннюю траву. Воздух был полон не только прохладой, но и обещанием новых тайн, интриг и того неповторимого ощущения, что здесь, в Хогвартсе, возможно абсолютно все. — И всё-таки, вы придёте на матч в субботу? — обернулась к подругам Минерва, в её глазах плясали озорные искорки надежды. — Я приду, — уверенно кивнула Мария. — Но только если он начнётся не раньше девяти. — Я… попробую, — с лёгкой неохотой протянула Вальбурга, избегая прямого взгляда. — Но обещать ничего не могу. Вы же прекрасно знаете, как мой факультет относится к поддержке Гриффиндора. Мне ещё с ними жить. — Но если Лестрейндж уже начал принимать ставки, — Минерва озорно подмигнула, её лицо озарила дерзкая, почти слизеринская ухмылка, — то поставь на меня. Обещаю, не разочарую. — Охо-хо! — Вальбурга фыркнула, скрестив руки на груди. — Наша самая праведная староста, вторая после самого Реддла, просит, чтобы на неё ставили? Мир перевернулся с ног на голову. Ладно, не могу устоять перед таким зрелищем. Поставлю шесть галеона. Но только если ты дашь честное слово гриффиндорца, что не подведёшь мои сбережения! — Даю слово! — с пафосом прижала руку к сердцу Минерва, и обе подруги рассмеялись. — И всё-таки, Жданова, — с пафосом развернулась Вальбурга к советской волшебнице, — мы жаждем узнать, что тебя связывает с Томом Реддлом. — Я подумаю, Вальбурга, — подмигнула Мария, и волшебницы продолжили свой путь.       Их смех, беззаботный и звонкий, казалось, на мгновение отогнал осенний холод. Но это веселье было обманчивым. Из-за массивной каменной арки, ведущей в замок, за ними пристально наблюдали две плотные, грузные фигуры. Крэбб и Гойл стояли недвижимо, как глыбы, их маленькие глаза с тупой сосредоточенностью следили за каждым движением Марии Ждановой. Приказ Реддла был прост и категоричен: «Следите за Ждановой. И докладывайте, с кем она говорит». Один из них мрачно крякнул, когда девушки, закончив разговор, направились к входным дверям. — Пошли, — сипло пробурчал Гойл, толкая напарника в бок. — Надо доложить, что она с Блэк и Макгонагалл. И что они болтали про квиддич и остальную девичью мишуру.       Крэбб лишь кивнул, его взгляд на мгновение задержался на русской волшебнице. Они развернулись и тяжёлой, грузной походкой тронулись вглубь замка, чтобы найти Тома, их тени, удлинённые и угрожающие, поползли по стенам вслед за ними. А три подруги, ничего не подозревая, уже поднимались по мраморной лестнице, их голоса, постепенно затихая, растворялись в гуле предвечернего Хогвартса.

***

      Комната Тома Реддла была погружена в полумрак, нарушаемый лишь трепетным светом пламени в камине. Сам Реддл сидел в высоком кресле, словно на троне, его изящные пальцы медленно перебирали пергамент. Гойл, тяжело дыша, докладывал, стоя перед ним. — И все три часа они трещали о косметике, новых журналах, сплетнях и квиддиче, — сипло выдохнул Гойл. — Больше ничего существенного. — Уверены? — Том не поднял глаз от письма, но в его бархатном голосе зазвучала стальная нить. — Мне кажется, вы, как обычно, упускаете ключевые детали, друзья мои. — А, ещё было какое-то... НУИНУ, — тут же выпалил Крэбб, почувствовав неодобрение. — И институт Елизаветы Романовой. И кино. — НУИНУ? — Том медленно оторвал взгляд от пергамента. Его глаза, казалось, пронзили Гойла насквозь. — И к чему же пришла беседа? К кино? — Нет, кино – это когда они обсуждали подводку для глаз, — начал Гойл, но Крэбб его перебил, горя желанием выслужиться. — Ты всё перепутал! Подводка была после платья, а платье – после того, как они говорили о ткани для вышивки и эссе для Спикл! А уже потом пошло кино, институт и это... НУИНУ! — Да всё было не так, болван! — взорвался Гойл, сжимая кулаки. — Между институтом Елизаветы и НУИНУ вклинился вопрос о нерассекречивании магов и какой-то хирургии, о которой когда-то рассказывал Александр обоим Блэкам! А про кино вообще Макгонагалл говорила! — Да вы идиоты! — прошипел Реддл, резко вставая. Его тень, гигантская и зловещая, метнулась по стене. — Вы хотите сказать, что они плавно перешли с обсуждения косметики на кино, затем на подводку, платье, ткань, эссе... а потом на Институт Елизаветы Романовой и НУИНУ? — Он произнёс последнюю аббревиатуру с ледяной, отточенной чёткостью, заставляя Крэбба и Гойла невольно съёжиться. — Н-наверное, так, — сдавленно кивнули оба слизеринца, окончательно запутавшись в девичьих словесных кружевах. — Но самое главное, — Том медленно подошел к ним, и воздух стал густым, как сироп. — Статус о нерассекречивании. Что сказала Жданова? — Ну, она... она и сказала про это НУИНУ, – выдавил из себя Гойл. — А потом Блэк вспомнила, как Кадаре сегодня утром оскорбила её заколку. — Какой же мерлиноподобный бред, — тихо, с презрением произнес Реддл, и это прозвучало страшнее любого крика. Он отвернулся, глядя на огонь. — Больше ничего? Ни единой детали? — А, ещё... ставки Лестрейнджа, — лихорадочно вспомнил Крэбб. — И то, что Малфой болтлив, когда выпивает. И эта пуффендуйка, Лилибет...       Реддл не ответил. Он стоял, повернувшись к ним спиной, и его напряжённая спина была красноречивее любых слов. В тишине кабинета было слышно лишь потрескивание поленьев и тяжёлое дыхание двух неудавшихся шпионов. Он мысленно собирал обрывки их бессвязного доклада, как мозаику: «НУИНУ», «нераскрытие», «хирургия». За болтовнёй о платьях и подводке скрывалось нечто большее.             Нечто, что советская волшебница привезла с собой из-за железного занавеса. И он намерен был это выяснить. — Хватит, — резко бросил он через плечо. — Можете идти.       Крэбб и Гойл, не говоря ни слова, поспешно ретировались, оставив Реддла наедине с его мыслями и с тихим шёпотом пламени, которое, казалось, повторяло зловещее: «Н-У-И-Н-У».       Тяжёлые шаги Крэбба и Гойла затихли за дверью, но Том Реддл продолжал стоять неподвижно, вглядываясь в пляшущие языки пламени. В камине с треском рассыпался уголёк, выбросив сноп искр.       Тишина в комнате была гнетущей, звенящей. И в этой тишине обрывки бредового доклада сложились в его сознании в тревожную, отнюдь не бессмысленную картину.       Косметика... Платья... Квиддич... Это был фасад. Милый, невинный, совершенно женский. НУИНУ... Статус о нерассекречивании... Хирургия... Институт Елизаветы Романовой... А это – суть. Тщательно замаскированные осколки информации, проскальзывающие в щелях между пустой болтовнёй.       Его пальцы сжали ручку кресла так, что костяшки побелели. Он, Том Реддл, который слышал шёпот в самых тёмных уголках замка, который знал секреты, способные сломать жизни, оказался бессилен перед самым простым шифром – дружбой трёх девчонок.       Они были неуправляемы информационно. Их союз, эта нелепая дружба поверх факультетских барьеров, создавала слепую зону. Место, где слова теряли свой вес для посторонних ушей, где серьёзное тонуло в безделушках, а истинные смыслы укрывались в женских улыбках и шутках.       Крэбб и Гойл были тупыми инструментами, это он знал. Но проблема была не в них. Проблема была в них. В этой троице. Когда они собирались вместе, они становились замкнутой системой, щитом, против которого его обычные методы – слежка, запугивание, лесть – оказывались бесполезны. Он не мог подкупить их дружбу. Не мог запугать их всех сразу, не вызвав ответный удар. Не мог втереться в их доверие, потому что их круг был закрыт.       Том Реддл вошёл в Большой зал, его бесшумная походка не привлекла ничьего внимания. Его аналитический взгляд мгновенно выхватил из утренней суеты одну из трёх заветных фигур.                   Вальбурга Блэк сидела за слизеринским столом, а перед ней, словно верный пудель, вертелся её младший брат Альфард. Его лицо было искажено мольбой, а в руках он сжимал потрёпанный журнал «Мётлы и манёвры».       Том замедлил шаг, позволяя ушам уловить обрывки диалога. — Вальби, ну пожалуйста, уговори отца! — Альфард тыкал пальцем в глянцевую фотографию новейшей «Стрелы-звезды». Его глаза были подняты к сестре с таким обожанием, что это могло растрогать кого угодно. — Я буду тебе вечно обязан! Сделаю всё, что скажешь! — Я подумаю, — Вальбурга отмахнулась с королевским видом, медленно наливая в свою фарфоровую чашку дымящийся чай. Её движения были полны спокойной уверенности. — Ну Вальби! Отец тебя точно послушает! Ты же его любимица! — не унимался мальчик, его голос звенел от отчаяния. — Альфард, не испытывай моё терпение, — прошипела она, но Том, проходя мимо, уловил в её тёмных, как безлунная ночь, глазах весёлые искорки. Она наслаждалась этой властью, этой маленькой семейной игрой.       Пройдя мимо них, Том занял своё привычное, почти что почётное место во главе стола. Его взгляд, холодный и всевидящий, скользнул по залу и тут же нашёл вторую цель. Минерва Макгонагалл, её лицо было бледным от сдерживаемого гнева, о чём красноречиво свидетельствовали глубокие складки на её лбу. Она отчитывала двух перепуганных первокурсников-гриффиндорцев, судя по всему, за какой-то проступок.       Не теряя ни секунды, Том повернулся к Эйвери, который сосредоточенно работал с вилкой и ножом. — Альберт, — его голос был тихим, но в нём слышалась сталь. — Передай Малфою, что отныне в гостиной он не пьёт. Никогда. — Том откусил кусок яблочного пирога, его губы тронула лёгкая, холодная ухмылка. — С чем связаны такие радикальные перемены, Том? — спросил Эйвери, откладывая приборы. — Наш друг Абраксас становится излишне болтлив под влиянием огневиски. Кстати, где Лестрейндж? Его пуффендуйка здесь, а его – нет. — А наш Рейналф вместе с Ждановой сейчас разыгрывает комедию для пуффендуйки, — отмахнулся Эйвери, не поднимая взгляда от тарелки. — И в какую же комедию они погрузились? — язвительно поинтересовался Том. — Посмотри на стол Когтеврана – увидишь, — пожал плечами Эйвери. — И ещё Лестрейндж просил передать, что задержится после наших занятий. Он напомнил, что ты дал слово позволить ему понаблюдать за... гм... «идеологическими психозами» Ждановой, — доложил Альберт, вставая. — Занятия, как обычно, в семь? — Можешь собирать наших сейчас, — кивнул Том. Его взгляд стал острее. — И чтобы эти двое, — он едва заметно кивнул в сторону когтевранки и Лестрейнджа, — немедленно отправились на восьмой этаж. И еще... — его глаза внезапно вспыхнули странным, почти одержимым огнем, — на этот раз можешь не накладывать на нее заклинание сна и не ослеплять. Она уже знает, что это за комната. — Откуда? — тут же выдохнул Эйвери, и его глаза округлились от изумления.       Том медленно отпил глоток чая, наслаждаясь произведенным эффектом. — Она назвала Выручай-комнату... Чудо-комнатой. Все гениальное просто, не правда ли? — произнес он с ледяной усмешкой, но в его глазах читалось нечто большее – смесь раздражения и жгучего интереса. Эта девчонка из СССР снова сумела его удивить, и Том Реддл не любил сюрпризов, которые не устраивал сам.

***

      Если Том Реддл считал, что всё просчитал, то жестоко ошибался. Мария Жданова играла в свою собственную игру, и правила ей диктовала улицы Кубанской деревени, а не уютные коридоры Хогвартса. Разве слепой не заметил бы, как эти два слизеринских бугая, впервые заносившие её в Чудо-комнату, теперь ходили за ней по пятам с упорством, достойным лучшего применения? Мысль о том, чтобы устроить им небольшую проверку на прочность, вызывала у Марии холодную улыбку. Что они сделают в экстренной ситуации? Разбегутся? Позовут своего кумира?       Даже уединение в кабинке женского туалета, куда она ненадолго скрылась, не принесло желаемого покоя, лишь пару безобидных сплетен от местных болтушек. Выйдя оттуда, она почти сразу столкнулась с Вальбургой. Та, с присущим ей аристократическим спокойствием, предложила встретиться на опушке, чтобы «обсудить вчерашний цирк Слизнорта без лишних ушей». Продолжая путь, у поля для квиддича к ним присоединилась Минерва, и троица, наконец, в полном составе двинулась к заветной опушке.       Три часа они провели, болтая о всяких пустяках, но Мария, с хитрой усмешкой, несколько раз нарочито громко и не к месту ввернула «НУИНУ», наслаждаясь мыслью, как два идиота будут пытаться втолковать это Реддлу. Пусть поломает голову.       Расставшись с подругами, Мария в одиночестве направилась в Большой зал. За столом Когтеврана её уже ждал Сашка, сияющий, словно начищенный пятак. Пока она ужинала, он без остановки тараторил о вечеринке у Слизнорта, о новом покровителе и о будущих перспективах, что сулило это знакомство. — Так зачем ты отказался от его предложения? — отпивая глоток крепкого чая, спросила Мария, пристально глядя на брата поверх края кружки. — Я не отказался, — поправил он, но в его голосе зазвучала неуверенность. – Я пообещал подумать. Англия – она хороша, Маш, но… дома ведь всегда лучше. Если появится хоть малейший шанс уехать отсюда… — Он замолчал, сжимая край стола так, что костяшки его пальцев побелели. — Но я не уеду, если ты останешься здесь. — Нет, Саша, — ее голос прозвучал резко, как удар хлыста. Она с силой поставила кружку на стол, и чай расплескался. — Ты поедешь. И этот разговор окончен. — Нет, не окончен! — Александр вскипел, его лицо, обычно такое открытое и доброе, исказилось редким для него упрямством. Он резко наклонился к сестре, понизив голос до страстного шепота, чтобы их не услышали за соседними столами. — Я без тебя никуда не поеду! Ни за что! Ты слышишь? Они тебя здесь сожрут! Этот Реддл, все эти интриги… Я тебя одного здесь не оставлю!       В его глазах стоял не детский страх, а суровая, взрослая решимость. Мария смотрела на него, и ее сердце сжалось от любви и ужасающей гордости. Он был всего лишь на третьем курсе Слизерина, но уже видел опасность яснее, чем иные взрослые. И именно поэтому он должен был уехать. Любой ценой.       Мария посмотрела на взъерошенного, упрямого брата, и её сердце сжалось. Силу и давление он встречал с таким же упорством, как и она сама.                   Значит, нужна была хитрость. Она медленно выдохнула, и всё напряжение будто ушло из её плеч. Уголки её губ дрогнули в слабой, уставшей улыбке. — Ладно, ладно, успокойся, Сашка, — её голос стал мягким, убаюкивающим. Она отодвинула пустую кружку и сложила руки на столе, принимая вид полной покорности. — Ты прав. Одна я здесь, пожалуй, не справлюсь. Этот Реддл... он опасен. Мне нужна твоя помощь здесь, а не там, за тридевять земель.       Она посмотрела на него с наигранной надеждой, широко раскрыв глаза. — Ты же не оставишь меня одну с ними? Особенно теперь, когда ты вошёл в доверие к Слизнорту. Ты мой лучший козырь.       Александр замер, изучая её лицо. Ложная уступчивость сработала бы на ком угодно другом, но не на нём. Он вырос с ней. Он помнил, как она точно так же уговаривала его съесть последнюю краюху хлеба в доме дяди Августа, уверяя, что уже сыта. Он видел эту же мягкую улыбку, скрывающую стальную волю. — Не надо, Маша, — тихо сказал он, и его голос вдруг стал глубже, не по годам взрослым. Он перестал быть восторженным мальчиком и стал её братом, который знал её лучше всех на свете. — Не надо так со мной говорить. Ты так делаешь, когда врёшь.       Мария попыталась сохранить маску, но её улыбка задрожала. — Я не вру, я просто... — Ты врёшь, — он перебил её, не повышая голоса. — Нет! — вырвалось у Марии искренне, и маска наконец рухнула, обнажив страх и отчаяние. — Я думаю, что ты должен жить, Саша! Жить там, где тебя не будут тянуть в эти темные игры, где не будут смотреть на нас как на диковинных зверей или разменную монету! Ты – мой младший брат. Моя работа – защищать тебя, а не наоборот! — А моя работа – защищать тебя! — он ударил кулаком по столу, заставляя ложки звенеть. Несколько студентов за соседним столом обернулись. Он понизил голос до страстного шепота: — Мы семья. Мы либо вместе, либо никак. Или мы оба возвращаемся домой, или оба остаемся здесь. Третьего не дано. Перестань притворяться и строить из себя хитрую лису. Со мной это не пройдет.       Мария смотрела на него, и ее собственная решимость начала давать трещины. Он не был тем маленьким мальчиком, за руку которого она держалась, пересекая заснеженные улицы. Он видел ее насквозь. И в его упрямстве была не детская глупость, а сила, равная ее собственной. — Хорошо, — прошептала она, наконец, сдаваясь. Но не в главном, а лишь в этой маленькой битве честности. — Хорошо, Сашка. Не буду больше притворяться. Но и ты пойми меня...       Она подняла на него взгляд, и теперь в ее глазах не было ни хитрости, ни уловок – лишь голая, незащищенная правда. — Пока мы здесь, мы в опасности. И я сделаю все, что в моих силах, чтобы эта опасность тебя не коснулась. Даже если тебе это не понравится. Даже если ты будешь ненавидеть меня за это.       Но Александр молча встал и ушёл, не оглядываясь. Тяжёлые, отчуждённые шаги брата отдавались в сердце Марии ледяным эхом. Это был тот самый уход – прямой, безжалостный, полный немого упрёка. Прямо как у мамы во время тех страшных ссор с папой, от которых Мария, ещё совсем маленькая, забирала Сашку в дальнюю комнату и, прижимая его к себе, ладонями закрывала ему уши, чтобы не слышал он гневных, отчаянных голосов.       А ссоры эти всегда были об одном: отцу, Константину Жданову, предлагали повышение по работе в МКГБ, переезд в Ленинград, а потом – самые опасные командировки за границу, прямо в нацистскую Германию середины 30-х. И тогда мама, Вера, не выдержала, поставила ультиматум: или они едут вместе, как одна семья, плечом к плечу, или он остаётся дома. Никакие его доводы о долге перед Родиной, о важности задания не смогли переубедить её. Гвоздём, навсегда забившим крышку гроба их спокойной жизни, стал оглушительный удар её кулака по столу, от которого задребезжала ваза.       Именно тогда младших Ждановых начали всё чаще оставлять у бабушки. Сначала на месяц, потом на два, а позже – на все три. Родители, конечно, приезжали при первой же возможности, пытаясь заменить своё вынужденное отсутствие в жизни детей дорогими игрушками. Роскошные куклы с фарфоровыми личиками, солдатики, отлитые с поразительной точностью, заводные машинки, шёлковые заколки – всего этого у Саши и Маши было в избытке. Но ту теплоту, ту безусловную любовь, что могут дать только родители, пыталась вложить в них одна бабушка, её натруженные, но нежные руки и бесконечные сказки на ночь.       И всё же, когда родители приезжали из той же Германии или Италии, в квартире расположенной в Ленинграде наступал праздник. Весь вечер они проводили неразлучно: ходили в кинотеатр на весёлые комедии, папа скупал пол-лавки сладостей, а мама, смеясь и ворча, готовила ужин. — Костя, перестань перебивать детям аппетит! — кричала она с кухни, но в голосе её не было злости, только ласковая укоризна. — Не понимаю, о чём ты, Верушка! — с наигранным непониманием отвечал папа и, поймав её на кухне, обнимал за талию, а потом с глупой, счастливой улыбкой доставал из-за её уха конфету. — Это тебе, моя красавица.       И сколько бы Маша с Сашей ни упрашивали папу научить их этому волшебству, он, смеясь, отвечал, что это не фокус, а самый настоящий дар, благополучно умалчивая, что когда-то, в двенадцать лет, ему показал его же лицейский друг, а ныне – крёстный Марии.       А потом они все вчетвером укладывались на широкой родительской кровати, и мама с папой рассказывали сказки и истории из своего детства. Мама, краснея, уверяла, что училась только на пятёрки, а когда маленький, но дотошный Саша восклицал: «А бабушка говорила, что её вызывали в школу, когда ты с тётей Катей разбила окно в кабинете истории!» – Вера заливалась румянцем под заразительный хохот мужа и грозила, что если он немедленно не замолчит, то будет спать в гостиной.       Папа же никогда не стеснялся своих, пусть и не таких многочисленных, школьных проказ. Учёба в лицее не располагала к фамильярностям, но пару-тройку историй о том, как они с друзьями подменяли чернила в пресс-папье строгому преподавателю, всегда находилось.       Несмотря на все ссоры, недопонимания, папа всегда слушал маму. И любил её. Всю – громкую, весёлую, добрую, серьёзную, недовольную, порой яростную. Любил ту, что била кулаком по столу, отстаивая свою семью, и ту, что заливалась краской, вспоминая школьные проказы. И в этом огне их любви, таком разном и таком цельном, и горели, и согревались их дети.       И сейчас, уставившись в одну точку поверх голов студентов, Мария погрузилась в тягостные размышления. Обзаведётся ли у неё когда-нибудь такая семья? Любящая, шумная, по-настоящему счастливая? Та, где главными аргументами будут не политические догмы, а смех и случайно найденная за ухом конфета.       «Точно не с Реддлом, — с горькой усмешкой подумала она. — Который способен говорить лишь о моих «идеологических психозах», совершенно не замечая во мне ту самую южную натуру, в чьих жилах течёт не только еврейская, но и вольная казачья кровь. И вообще, если он слеп и не видит дальше собственных догм, это ещё не значит, что у меня «психозы»!       Мысленно вернувшись к насущной проблеме, Мария с досадой заключила: информацию для Тома нужно подавать так, чтобы он не отметал её сразу этим ярлыком. Но что, кроме НУИНУ, он вообще воспримет всерьёз? Даже упоминание этой конторы он, скорее всего, сочтёт выдумкой и отбросит на корню, не вникнув в суть. — Жданова, чего приуныла? — раздался сбоку оживлённый голос, выдёргивая её из тягостных раздумий. Мария медленно повернула голову. Рядом, с лучезарной и крайне подозрительной улыбкой, стоял Рейналф Лестрейндж. — А теперь сиди смирно и сделай влюблённый взгляд, — с деланной томностью попросил он. — Это последствия вчерашней вечеринки у Слизнорта? — скептически приподняла бровь Мария, изучая слизеринца своими зелёными глазами. — Давай, я хоть температуру померяю? — Давай! — он с готовностью и чуть ли не с надеждой кивнул, подставляя лоб. — Прикоснись ко мне и задержи руку подольше. Ну, чего ты медлишь? — Лестрейндж, — ее голос понизился до опасного, шипящего шепота, а глаза сузились. — Если ты сию секунду не объяснишь, к чему этот дешевый цирк, я придумаю, куда воткнуть эту вилку. И поверь, это будет больно.       Лестрейндж вздохнул, его театральный пыл поугас, сменившись откровенной жалостью. Он украдкой кивнул в сторону пуффендуйского стола. — Видишь вон ту кареглазую несправедливость, что с таким пренебрежением читает книгу и делает вид, будто я – пустое место? — Он горько усмехнулся. — Я уже полтора месяца пытаюсь добиться от нее хотя бы взгляда, а она смотрит сквозь меня. Но если она подумает, что кто-то другой, — он многозначительно посмотрел на Марию, — за мной приглядывает... Может, тогда она хоть повернется в мою сторону. Просто... помоги. Сыграй. Сделай вид, что я тебе не безразличен. Хоть на пять минут.       В его голосе прозвучала такая искренняя, почти мальчишеская мольба, что Мария невольно смягчилась. Она посмотрела на Лилибет, потом на этого напыщенного, но в данный момент очень уязвимого слизеринца и вздохнула. Очередная дурацкая игра. Но, возможно, не самая бессмысленная в этом замке. — Ладно, — сдавленно выдохнула она, смиряясь с участью актрисы в чужом романе. — Пять минут. И только потому, что ты выглядишь слишком жалко, для того кто вчера выпил почти полную бутылку магического пойла. Но если ты попробуешь потом мне что-то сказать... — Клянусь своей коллекцией выпивки! — прошептал он, и его лицо озарила благодарная улыбка.       Мария капитулировала. Она откинула прядь волос с преувеличенной нежностью и, закатив глаза к небу, устремила на Лестрейджа томный, нарочито влюбленный взгляд, в глубине которого плескалась целая буря сарказма и желания поскорее закончить этот фарс. — Посмотри, она смотрит на меня? — прошептал Рейналф, не шевеля губами. — И взгляд сделай убедительнее! — Я сейчас тебя придушу этой салфеткой, и это будет очень убедительно, — с сладкой, как яд, улыбкой прошипела Мария. — Откуда мне знать, куда она смотрит? Поверни голову и посмотри сам! — Не могу! Тогда она увидит, что я на нее пялюсь! — Ты вообще пробовал просто пригласить ее куда-нибудь? Вот же Хогсмид, милая деревушка! — Ну... Я хотел позвать ее, но не совсем в Хогсмид, — с самодовольной ухмылкой признался Лестрейндж. — Думаю, ты догадалась, куда именно. — О, прошу, просвети меня, — с притворным любопытством потребовала Мария, положив голову на согнутую руку. — Семь часов вечера, Том на дежурстве, Альберт в библиотеке, свободная комната и... — он многозначительно поднял брови.       Мария отшатнулась с таким отвращением, будто он предложил ей съесть слизня. — После такого я бы с тобой в одном замке учиться не смогла! — фыркнула она. — А цветы? Прогулки? Хоть что-то романтичное ты предлагал? — Ну, это... было уже после того, как я позвал её к себе, и с тех пор она меня в упор не замечает, — сконфуженно пробормотал он. — Ладно, я был идиотом, но это было год назад! — И не собираюсь учитывать! Придурок, — заключила Мария, с насмешливым сочувствием качая головой. — С меня хватит, Лестрейдж, — она отдернула руку. — Хорошего понемногу. Кажется, твоя пуффендуйка даже не пошевелилась за эти пять минут. — Не может быть! — недовольно прошипел Рейналф.                               Действительно, Лилибет все так же спокойно читала книгу. — Скажи, чего мне в сущности не хватает? Красив, умен, обаятелен, богат и весьма недурен в постели. — Не те качества перечисляешь. Откуда мне знать, чего тебе не хватает? — Ну ты же умная! Или твоя принадлежность к Когтеврану заканчивается на «идеологических психозах», как выразился Том? — выпалил он в отчаянии. — На Когтевране учатся либо заучки, либо чокнутые. Один Лавгуд чего стоит! — он кивнул на блондина с пятого курса. — Редкостные отклонения в развитии.       Воцарилась минута тягостного молчания. Мария медленно отвела взгляд от слизеринца. Ее лицо стало невозмутимым, но в глазах заплясали опасные искорки. Лестрейндж почувствовал, что сказал что-то непоправимое. — Вы правда считаете меня ненормальной? — тихо спросила Мария, глядя куда-то в сторону. — Жданова, ты что, обиделась? — растерянно пробормотал он. — Мои «идеологические психозы» и психические отклонения не позволяют мне обижаться, — с ледяной вежливостью пожала плечами Мария и поднялась из-за стола. — Кажется, Эйвери зовет нас в Чудо-комнату, — кивнула она на Альберта, который знаком подзывал их к выходу из Зала. — В Чудо-комнату? – не понял Рейналф. — А почему бы и нет? — Её губы тронула едва заметная, безрадостная улыбка. — Для волшебницы с отклонениями самое подходящее место. — Она сделала паузу, и её взгляд стал пронзительным. — И всё же... Насколько сильно вы считаете меня ненормальной? — Жданова, я признаю, неудачно пошутил, — закатил глаза Лестрейндж, пытаясь сохранить небрежность, но в его голосе уже прокралась тревога. — Говори, — прошипела Мария, и в её тихом голосе зазвучала стальная твёрдость. — И тогда, возможно, ты выйдешь сегодня живым из вашего... кружка по интересам.       Рейналф замер, наконец-то осознав серьезность ситуации. Шутливая игра внезапно обернулась чем-то острым и реальным. Он видел, как пальцы Марии сжали край стола, и вспомнил, что эта "безобидная" когтевранка может быть опасной, когда заденут ее самолюбие. — Хорошо, хорошо! Мерлин, у тебя характер хуже, чем у гиппогрифа в брачный период! Я... мы... — он, запинаясь, искал слова. — Мы не считаем тебя ненормальной. Неправильной, возможно. Странной – да, но в хорошем смысле! Ты просто... другая. Не такая, как все. — "Другая", — с горькой усмешкой повторила Мария. — Какое удобное слово. Оно покрывает всё: и мои знания, и то, что я не вписываюсь в ваши аккуратные чистопородные рамки. Для вас я либо диковинка, либо угроза. Третьего не дано. — Это не так! — попытался возразить Рейналф, но она его перебила. — А как же мои «идеологические психозы»? Разве это не ярлык для того, чего вы не понимаете и потому боитесь? Ты, Реддл и все ваше братство, изучаете меня, как уникальный экспонат, верно? Записываете, что «субъект Жданова продемонстрировала аномальные знания об электрификации»?       Лестрейндж побледнел. Она была чертовски близка к истине. — Я... мы не... — он безнадежно замолчал, понимая, что любое оправдание только ухудшит положение.       Мария смерила его долгим, тяжелым взглядом, в котором читались и разочарование, и усталость. — Не трудись. Я и сама всё поняла, — она резко помотала головой, и Рейналф увидел ненормальный блеск в ее зеленых глазах. — О друзья, теперь я вам продемонстрирую настоящие «идеологические психозы». Обещаю. — И, резво обойдя слизеринца, двинулась к выходу.

***

— Министерство в полной растерянности, — Филипп Розье, с важным видом пересказывая свежие новости от отца, обвёл взглядом собравшихся. — Никто не может предугадать, куда Гриндевальд нанесёт удар следующим. Франция, по сути, уже под его контролем. Магические чины Германии тоже начали откликаться на его призывы, хотя большая часть всё ещё верна этому магглу… Гитлеру, — с отвращением выплюнул он последнее слово. — Любопытно, — томно проговорил Том, но его взгляд был прикован не к Розье, а к фигуре, сидящей слева от него. Мария Жданова сидела на краю массивного стола, демонстративно повернувшись спиной к слизеринцам, её пальцы ловко орудовали ножницами и листом алой бумаги. — И что сие означает? — его бархатный голос прозвучал прямо над её ухом, когда он наклонился, указывая на её занятие. — А наш дорогой Лестрейндж изъявил желание воочию лицезреть мои «идеологические психозы». Думаю, как и остальные, — пожала она плечами, не прерывая вырезания идеальных красных квадратов. — Наколдуй мне клей, — бросила она волшебнику, словно приказывая слуге.       Воздух в Выручай-комнате на мгновение застыл. Слизеринцы переглянулись – никто никогда не позволял себе говорить с Реддлом в таком тоне. Но Том не двинулся с места. Он молча наблюдал, как её тонкие пальцы обращаются с простым маггловским инструментом, а его взгляд, тяжёлый и пристальный, скользил по линии её плеча, изгибу шеи. Он не спешил исполнять её поручение, наслаждаясь её наглостью и тем скрытым напряжением, что витало между ними. — А сегодня будет собрание КДВ? — внезапно раздался неуверенный голос Крэбба, пытаясь разрядить обстановку. — К сожалению, сегодня его не будет, — Мария наконец обернулась, и её зелёные глаза, холодные и насмешливые, встретились с тёмным, пылающим взором Тома. — И что же ты на этот раз задумала, наша революционерка? — Том приподнял бровь, откидываясь на спинку своего импровизированного трона. Уголки его губ дрогнули в лёгкой, почти что голодной улыбке. — Я так понимаю, намечается некий праздник? — Конечно, — её губы растянулись в дерзком, вызывающем оскале. Она взмахнула рукой, и из кольца на её пальце вырвался сноп золотых искр. Они коснулись алых бумажных квадратов, и те мгновенно превратились в идеальные красные флажки с серпом и молотом, трепещущие в неподвижном воздухе комнаты. — Скоро великий праздник – годовщина Октябрьской революции. Надо как следует подготовиться. Украсить… это ваше логово.       Она бросила ему вызов. Прямо здесь, в его святая святых, среди его преданных последователей. И в её взгляде читалось не только презрение к их идеям, но и нечто иное – порочное, живое любопытство, желание раскачать его непоколебимый контроль, посмотреть, что скрывается за маской холодного величия.       Том медленно поднялся. Он не смотрел на флажки. Он смотрел только на неё. Расстояние между ними составляло всего пару шагов, и оно было наэлектризовано молчаливым поединком двух неукротимых характеров.       Она щелкнула пальцами, и один из алых флажков сорвался с места и, словно живой, понесся к каменной стене, прилепляясь к ней с помощью внезапно появившегося клея. За ним – второй, третий. Вскоре по мрачным стенам поползли гирлянды из красных звёзд и серпов с молотами, отбрасывая на суровые лица слизеринцев трепетные багровые тени. — Останови её, — прошипел Абраксас, но Том лишь медленно поднял руку, жестом приказывая молчать. Его взгляд пожирал Марию. Он наблюдал, как она проходит по залу, как её руки взмывают в изящных пассах, и мрачная готика его убежища начинает утопать в алом пламени её революции. Это было осквернение. И это было… прекрасно. В своём роде. — Ты превращаешь святилище в цирк, — его голос был низким, он подошёл к ней так близко, что полы его мантии коснулись её брюк. — Я приношу свет в ваше болото. Нравится? — Жданова, сегодня твои психозы достигли своего апогея, — прошипел Том, но в этот момент в его раскрытую ладонь плавно опустился один из алых флажков, словно сама судьба вручала ему этот алый вызов. — Зачем мне это? — На память, — пожала плечами Мария, демонстративно поворачиваясь к нему спиной и окидывая взглядом преображённое помещение. — Ах нет, дорогой, мои «психозы» ещё даже не приблизились к своему пику. Всё это, — она широко взмахнула рукой, очерчивая украшенный зал, — лишь скромная прелюдия. А представь, что будет здесь седьмого ноября. Я уже молчу про Новый год.       Что ж, в его коллекции трофеев, хранящихся в комоде, теперь были не только её чулки и те самые листки с её язвительными "извинениями", но и добавился этот дурацкий красный флажок. Замечательно. Просто очаровательно. И сама ирония судьбы связала его, будущего министра магии Британии, с этой… с этой… У Тома более не находилось слов, чтобы описать всю нелепость и величие этой ситуации. — На сегодня все свободны, — отрезал он, собрав остатки самообладания, и быстрым, почти поспешным жестом убрал флажок во внутренний карман мантии, словно пряча улику. — Рейналф, Альберт – остаётесь.       Комната быстро опустела, щелчок замка прозвучал оглушительно громко в наступившей тишине. Мария, уже стоявшая у двери, обернулась. Она видела напряжение в его плечах, ту едва уловимую трещину в его безупречном фасаде. — Что ж, начнём, — кивнула Мария, и у выхода из комнаты материализовалась табуретка, а на столе возник таз с воском и маленькое зеркало.       С каждым новым сеансом Мария в душе тихо ликовала. Ледяные крепости в сознании Реддла начинали подтаивать. Даже те демоны, что когда-то пугали его до полусмерти, окончательно рассеялись, уступив место лишь отблескам немецких самолётов над зданием без дверей – более приземлённому, почти маггловскому страху. Страсти Тома Реддла растворялись, а значит, оставалась хоть капля надежды. Хотя бы на будущее, где те, кого он считал "неполноценными", будут всего лишь работать на его заводах, а не уничтожаться под корень. — На сегодня всё, — выдохнула Мария, чувствуя, как силы покидают её. Взмахом руки она заставила воск расплавиться и затвердеть обратно в бесформенный комок, а затем медленно опустилась на трон Тома, закрывая лицо ладонями. Голова гудела от напряжения. — И не настолько же ужасны мои психозы, не правда ли, Лестрейндж? — Жданова, я же сказал, что неудачно пошутил тогда! — прошипел Рейналф, подобравшись к ней ближе с редким для него выражением участия. — Почему ты ещё не ушёл? — не отрывая рук от лица, устало прошептала Мария. — Эйвери уже покинул комнату. — Я дал слово, что сегодня Рейналф будет присутствовать при наших беседах, Жданова, — раздался холодный, властный голос Тома. Он стоял над ней, его тень накрывала её с головой. — А теперь – покинь моё место.       Он не кричал, но в его тихом приказе звучала такая непререкаемая сила, что по коже побежали мурашки. Мария с трудом подняла голову. Её лицо было бледным, под глазами залегли тёмные тени. Ритуал, как всегда, забрал больше энергии, чем она рассчитывала. — Больше изливать твои страхи не понадобится, — выдохнула Мария, с трудом поднимаясь на ноги. Её движения были медленными, будто каждое стоило ей невероятных усилий. Она перебралась на соседний стул, откинув голову на спинку. — Теперь всё остаётся только в твоих руках, Реддл. Бороться с ними или копаться в себе дальше – зависит только от тебя. Моя работа здесь закончена. — Я понял тебя, Жданова, — Том кивнул. Его взгляд был тяжёлым и пристальным, будто он пытался разгадать последнюю загадку, которую она ему загадала. В его глазах плескалась странная смесь: досада, уважение и неистребимое любопытство. — В СССР вообще существует закон о неразглашении? — Том приподнял бровь, в его голосе сквозило холодное любопытство. Этот вопрос занимал его весь вечер – как может функционировать магическое общество, не построенное на строгой сегрегации. — Существует, но пока никто не видит, можно абсолютно всё, — пожала плечами Мария, все еще не поворачиваясь к нему. В ее позе читалась усталая расслабленность. — К чему этот внезапный интерес, Реддл? — Скажем, волшебник... Может ли он выбрать в жены маггловскую женщину? Или наоборот? Он должен будет всю жизнь скрывать свою природу? Хранить секрет от самого близкого человека? Это же... — он сделал паузу, подбирая слово, — неэффективно. — Ну создадут они новую ячейку общества, и что? Как ты себе представляешь жизнь волшебника без волшебства? Это все равно что дышать через тряпку. Да и ребенок, наделенный магией, рано или поздно ее проявит. Придется объяснять, откуда что взялось. А даже если пара расстанется... — она махнула рукой, как бы отбрасывая абсурдную мысль. — Если кто-то и проболтается, что его бывшая половинка могла колдовать, ему просто не поверят. Сочтут чудаком. Это вы тут, в своей Англии, трясетесь над каждым пунктом вашего Статута Секретности, как дракон над золотом. У нас с этим... проще. И как-то спокойнее живем.       Ее слова о «спокойной жизни» прозвучали с такой легкой, почти беззаботной иронией, что Том невольно усмехнулся. — И что же, ты когда-нибудь видела такую пару? — спросил он уже с откровенной насмешкой, смотря на нее, как на интересный, но абсурдный экспонат. — Ага, — с теплой, внезапно оживившейся улыбкой кивнула Мария. — Одна из моих родственниц, мамина двоюродная тетя Варя, работала в Китежграде, в Научном универсальном институте необыкновенных услуг. А ее муж – обычный, хоть и очень золотые руки, инженер с завода из Суздаля. Познакомились они на свадьбе у общих друзей. — Глаза Марии смягчились при воспоминании. — И знаешь, что он сделал? Переехал из Суздаля за ней следом. Правда, не в сам Китежград, но поселился в соседнем городе. Час на электричке – и тетя Варя уже на работе. И так – всю жизнь. — И чем занимается этот... Институт? — перебил ее Том, не в силах терпеть. Его аналитический ум уже работал, раскладывая по полочкам информацию о неизвестной ему магической структуре. — Многим чем, — Мария с наслаждением растягивала слова, видя его неподдельный интерес. — Тетя Варя, например, преподавала студентам магическую арифметику. Там изучают и исследуют самые разные области магии, от трансмутации до взаимодействия с артефактами. А еще при Институте есть Комбинат добрых услуг! — воскликнула она с детским восторгом. — Туда магглы могут написать письмо с просьбой о помощи, и если она некритичная и не нарушает законов, комбинат ее исполнит. Ну, знаешь, найти потерянную вещь, помочь с ремонтом, если человек совсем уже немощный... Маленькое волшебство для большого счастья, как говорится.       Том слушал, и на его лице застыла сложная гримаса – смесь презрения и жгучего, невольного любопытства. Его мозг, выстроенный вокруг концепций власти, чистоты крови и контроля, с трудом воспринимал эту систему, основанную на... доверии? Глупости? — И они не боятся, — медленно проговорил он, — что магглы однажды потребуют большего? Что их доверие обернется завистью? Что ваш «Комбинат добрых услуг» породит не благодарность, а ощущение права? — В его глазах вспыхнул знакомый, пророческий огонь. — Слабость, Жданова. Красиво упакованная, но слабость. Мария покачала головой, и ее улыбка стала грустной. — Видишь ли, Реддл, не все в этом мире измеряется силой и страхом. Иногда чашка чая, вовремя поданная соседу, значит куда больше, чем самое мощное заклинание. Жаль, ты этого никогда не поймешь. — И что еще этот ваш... «Комбинат добрых услуг» может сделать? — Том произнес это с нарочитой небрежностью, отводя взгляд, будто вопрос был лишь праздным любопытством. Но внутри его ум, всегда искавший лазейки и возможности, уже анализировал: найти потерянную вещь, помочь с ремонтом.       Перед его мысленным взором, яснее любого воспоминания, возник образ: не опрятный зал в Выручай-комнате, а унылая, промозглая комната в приюте. Маленький, костлявый мальчик с черными волосами сидит на краю кровати. В его руках – клочок бумаги, а в голове – одно-единственное, отчаянное желание, такое простое и такое недостижимое. Желание, для которого в его мире не существовало адресата.       Он тут же с силой отбросил эту мысль, словно обжегшись. Слабость. Невыносимая слабость.       Мария тем временем с энтузиазмом продолжала, не подозревая о буре в его душе: — О, много чего! Например, если пожилой человек живет один и ему тяжело управляться по хозяйству, комбинат может направить домовенка или другую мелкую волшебную сущность-невидимку – помочь. Не делать всё за него, а именно помочь. Или если у ребенка не получается какая-то сложная тема в школе, могут прислать сказочного персонажа, который объяснит её в игровой форме. Главное правило – помощь не должна лишать человека собственных усилий и радости от достижений. Мы же не хотим выращивать иждивенцев, правда?       Она посмотрела на него, и в её глазах светилась искренняя вера в это странное, по меркам Тома, предприятие. — То есть вы создаете целую систему, чтобы... подносить пенсионерам тапочки? — его голос прозвучал резко, с ледяной насмешкой, призванной заглушить собственный внутренний трепет. — И тратите на это магические ресурсы, которые можно было бы направить на развитие реальной силы? — Мы тратим их на развитие человечности, Реддл, — тихо, но твердо ответила Мария. — Сила, не огражденная человечностью, превращается в тиранию. А тираны, как показывает история, редко заканчивают хорошо.       Том не ответил. Он снова смотрел в стену, но видел уже конверт с причудливым адресом, который он никогда не смог бы отправить. И этот немой, непризнанный порыв злил его куда больше, чем все её идеологические лекции, вместе взятые. — А еще, — продолжила Мария, её глаза сияли теплым энтузиазмом, который казался таким чуждым в этих холодных стенах, — если в семье случается горе – например, кто-то тяжело заболел или умер, – Комбинат может послать утешителя. Существо, которое умеет мягко поглощать избыток горя, дать человеку возможность просто выспаться и набраться сил, чтобы пережить самое острое. Или, скажем, если ребенок потерял свою любимую игрушку, а родители не могут найти точно такую же… Комбинат её найдет. Пусть это займет время, но найдет.       Том слушал, не прерывая. Его лицо оставалось маской вежливого, слегка отстранённого интереса, но его разум, острый и прагматичный, уже работал, отфильтровывая сентиментальную шелуху и вычленяя суть.       «Система, — думал он, пронзительно ясно. — Централизованная, проникающая в самые основы общества. Она не просто помогает – она формирует лояльность. Тот, кому вернули пропавшего ребёнка или облегчили горе, не станет задавать лишних вопросов. Он будет благодарен. А благодарностью легко управлять». — И кто решает, — его голос прозвучал ровно, без эмоций, — чья просьба достойна внимания, а чья – нет? Существует ли комитет? Или это основано на… чьей-то прихоти? — Есть совет, — пояснила Мария. — В него входят и волшебники, и, представь себе, уважаемые маглы из местной общины. Они оценивают каждое обращение. Главный критерий – помощь не должна вредить другим и не должна лишать человека его собственной воли и ответственности. Нельзя, например, попросить сделать кого-то богатым или влюбить в себя другого человека.       «Разумно, — мысленно отметил Том. — Исключает злоупотребления и поддерживает видимость справедливости».       Внутри него, под слоями цинизма и жажды власти, зародился крошечный, но отчётливый чертёж будущего. Не копия этого наивного советского комбината, нет. Нечто более грандиозное, более… эффективное. «Министерский отдел общественного благоденствия» или как-то так это можно будет назвать. Он будет оказывать те же «услуги» – находить потерянное, исцелять неизлечимое, утешать безутешных. Но каждый акт помощи будет тщательно документироваться. Каждая просьба станет ниточкой, которая будет тянуться к просителю, а благодарность превратится в долг. В долг, который однажды можно будет востребовать. Это будет сеть, опутывающая всё общество, видимая как добро, но управляемая одной волей. Его волей. — Любопытная структура, — произнёс он вслух, его губы тронула лёгкая, почти незаметная улыбка. Он откинулся на спинку кресла, сделав вид, что потерял интерес. — Хотя и крайне непрактичная в своём текущем виде. Слишком много ресурсов на слишком малые цели. — Цели не бывают малыми, если они меняют чью-то жизнь к лучшему, — мягко парировала Мария.       Том не стал спорить. Он просто кивнул, в его глазах застыла задумчивость. Сценарий был ясен: сначала – власть, потом – преобразования. И однажды, когда он станет министром, а затем и тем, кто стоит выше министра, он создаст свою версию «Комбината». Без дурацкого названия, без сентиментальности, но с той же проникающей способностью. Это будет идеальный инструмент контроля – нежный, невидимый и абсолютный.       Он мысленно поставил галочку в длинном списке своих будущих реформ. Это стоило запомнить.       Рейналф, который все это время молча переваривал информацию, вдруг щелкнул пальцами, и его лицо озарилось не только пониманием, но и чисто слизеринским азартом. — Постойте-постойте... Так это же гениально! — воскликнул он, обращаясь больше к Тому, чем к Марии. — Ты только вдумайся, Том! У них есть свой... свой «отдел заботы», — он с пренебрежением махнул рукой в сторону невидимого Министерства, — и свой, прости, Мерлин, Научный институт, а не просто отдел в Министерстве, как у нас. — Он кивнул в сторону Марии, имея в виду НУИНУ. — И они... они балансируют!       Он вскочил и начал расхаживать по комнате, жестикулируя. — Мы же тут сидим и ломаем головы, как объединить общество, как заставить этих упрямых магглорожденных знать свое место... А может, все проще? Может, нужно не заставлять, а... предлагать? Представь, — он остановился перед Томом, его глаза горели, — «Благотворительный фонд старейших родов». Наш собственный, элегантный «Комбинат». Старая семья магглов испытывает трудности с содержанием особняка? Фонд направляет им команду домовых эльфов-реставраторов. Юный волшебник из бедной семьи проявляет талант в зельеварении? Фонд оплачивает ему дорогие ингредиенты и находит наставника – за лояльность в будущем, разумеется. Мы не даем рыбу, мы даем удочку... позолоченную и с фамильным гербом!       Он выдохнул, запыхавшись от собственной идеи. — А твое НУИНУ, Жданова... — он повернулся к Марии, — это же просто инструмент. Острый, опасный. Как и наш... гм, будущий «Департамент магических открытий». Но если направить его не на запугивание своих, а на реальные умы... Это же гениально!       Рейналф смотрел на Тома с почти детским ожиданием, словно надеясь, что его лидер увидит в этом бреду зерно гениальности. — Ты предлагаешь нам стать няньками для всего магического сообщества Британии, Лестрейндж? — холодно произнес Том. Но в его глазах, прищуренных в привычной насмешке, мелькнула быстрая, как молния, мысль. Это был не просто благотворительный порыв. Это была система контроля. Более тонкая, более изощренная, чем грубая сила. Забота как инструмент власти. Помощь как долг. Лояльность, купленная не страхом, а благодарностью. И в основе всего – он. — Я предлагаю нам стать его... опекунами, — с жаром поправил Рейналф. — Мудрыми, сильными и, что самое главное, незаменимыми. Они будут нам благодарны, Том. А благодарность – куда прочнее страха. Страх заставляет искать способ свергнуть. А зачем свергать того, кто тебе реально помогает?       Мария смотрела на эту сцену со смешанным чувством ужаса и восхищения. Рейналф Лестрейндж, этот легкомысленный позер, только что сформулировал самую опасную и самую устойчивую форму диктатуры – диктатуру доброты с слизеринским отливом. И по задумчившему лицу Тома Реддла — Твоя магическая Англия – это музейный экспонат, — она с презрением окинула взглядом Выручай-комнату. — Красивый, древний и абсолютно беспомощный перед лицом реального мира. Ты хочешь править миром? Начни с того, чтобы перестать от него отставать. — И что ты предлагаешь? Заменить волшебные палочки на маггловские отбойные молотки? — язвительно бросил Том, но его поза выдавала напряженное внимание. Ее слова били точно в цель, в его самое большое, тщательно скрываемое опасение – что магия, при всей ее мощи, проигрывает в масштабе и эффективности. — Я предлагаю сделать магическую Британию индустриальной державой! — ее голос прозвучал как щелк бича. — Не уничтожать маггловские технологии, а превзойти их, одухотворив магией! Представь фабрики, где самоходные станки плетут защитные ткани! Заводы, где в чанах, скованных древними рунами, варят не зелья, а новые, сверхпрочные сплавы! Станции, где магическая энергия, как электричество, питает целые города! Мы можем все это, Реддл! Мы можем создать машинное производство волшебных предметов, чтобы артефакты защиты были не у единиц, а у каждой семьи! Чтобы зелья исцеления лились рекой, а не добывались по капле в подвалах!       Она говорила с такой пламенной верой, что даже Рейналф застыл с открытым ртом, пораженный масштабом видения.       Мария сделала последний шаг вперед, ее шепот был слышен только ему. — Ты можешь остаться в истории как еще один темный колдун, которого в итоге победили. Или ты можешь стать архитектором нового мира. Выбор за тобой. Но знай: пока ты копишь силы в подполье, мир уходит вперед. И однажды он просто перестанет в тебе нуждаться.       Она отступила, оставив его одного с этим образом – образом не замка с призраками, а сверкающего города-завода, где магия и технология слились воедино, создавая могущество, невиданное со времен самого Мерлина. И Том Реддл, всегда считавший себя выше всех, впервые почувствовал, как его грандиозные планы кажутся… мелковатыми на фоне этой безумной, ослепительной перспективы. — Увидимся во вторник, — бросила через плечо Мария, уже направляясь к выходу из Выручай-комнаты. Ее движение было уставшим, но в нем чувствовалась непоколебимая уверенность. — Почему именно во вторник? — оживился Лестрейндж, смотря ей вслед. — В понедельник у нее занятия у Спикл, — отчеканил Том, не глядя на Рейналфа. Его взгляд был прикован к двери, которая только что закрылась за Марией. Он все еще ощущал в воздухе электрический след ее присутствия, жар от ее слов, которые жгли сильнее любого заклинания. — К сожалению, — донесся из-за двери ее притворно-скорбный вздох, и створки с тихим щелчком захлопнулись, окончательно разорвав невидимую нить напряжения.       В наступившей тишине Рейналф снова нарушил молчание, развалившись на стуле с глуповатой ухмылкой. — Том, она тебе нужна, — констатировал он с неприличной прямотой. — И, черт побери, я хочу снова посмотреть на ваши политические баталии! Это лучше, чем любое шоу в Хогсмиде!       Внезапно Том резко обернулся. Его лицо, обычно бесстрастное, исказила быстрая, но яростная тень. Это была не просто досада. Это было что-то глубже, темнее, инстинктивное. — Обойдешься, — прошипел он, и в этом слове прозвучала такая ледяная, обжигающая угроза, что улыбка с лица Рейналфа мгновенно исчезла.       Внезапное осознание ударило Тома с силой обуха. Мысль о том, что Рейналф, что кто бы то ни было, будет сидеть рядом и слушать, как Мария говорит о своей стране, о своих идеях, о той части себя, которую она ему, Тому, с таким трудом и такой неохотой открывала, вызвала в нем глухой, животный протест. Эти истории, эти споры, этот огонь в ее глазах, когда она говорила о чем-то, во что верила… Это принадлежало ему. Только ему. Он был тем, кто должен был разгадывать ее, оспаривать ее, поглощать ее знания. Это был их личный, интимный поединок, их танец, в котором не было места для зрителей.       Он не просто хотел ее ума или ее силы. Он хотел ее полного, безраздельного внимания. И любое посягательство на это внимание отныне будет караться с той же беспощадностью, с какой он уничтожал своих врагов.             Мария Жданова стала его новой навязчивой идеей, и Том Реддл не собирался ни с кем ею делиться.       Том лежал в своей кровати в подземельях Слизерина, уставившись в темноту над ложем. Вокруг царила идеальная, гробовая тишина – он позаботился об этом заклинаниями. Но тишина внутри была куда громче.       Слова Марии жгли его изнутри, как яд. «Маленькое волшебство для большого счастья».       И перед его закрытыми веками снова возникал тот самый образ: он, маленький и бесправный, в холодной спальне приюта. Сжимающий в руке огрызок карандаша. И письмо. Письмо, которое он никогда не написал, потому что не верил, что его услышат. Но сейчас, с этой новой, абсурдной информацией, его разум, против его воли, составлял его.       «Я хочу знать, где мои родители. И… хочу, чтобы у меня было что-то, что принадлежит только мне. Книгу. Или просто камень, но чтобы он был мой».       Он резко повернулся на бок, с силой сжимая шелковое покрывало. Слабость. Отвратительная, унизительная слабость. Он, который всегда полагался только на себя, который презирал жалость и сантименты, сейчас, в тишине ночи, позволял себе эту жалкую фантазию.       И в центре этой фантазии стояла она. Жданова. Ее улыбка, когда она рассказывала о своем дурацком Комбинате. Ее глаза, полные той самой глупой, непоколебимой веры в добро, которой у него никогда не было и быть не могло. Она была живым воплощением всего, что он отрицал. Всего, что он считал слабым и неэффективным. Но почему тогда мысль о ней не уходила?       Он ненавидел ее за это прозрение. Ненавидел за то, что она одним неосторожным рассказом вскрыла старую, гноящуюся рану, которую он считал давно зарубцевавшейся.       Она показала ему альтернативную версию его собственной жизни – версию, в которой его отчаяние было бы услышано. И от этого осознания его собственная реальность, выкованная из одиночества и ярости, казалась еще более мрачной и… ненужной.       Он думал о ее руке на своем плече. О ее смехе. О той наглой фамильярности, которую она позволяла себе в его присутствии. Она не боялась его. Не преклонялась. Она видела его. И, что самое ужасное, в ее взгляде иногда мелькало нечто, отдаленно напоминающее… понимание.       «Иногда чашка чая, вовремя поданная соседу, значит куда больше, чем самое мощное заклинание».       Он с силой сжал веки, пытаясь изгнать и ее образ, и ее слова. Бесполезно. Она въелась в его сознание, как навязчивая мелодия. Она была хаосом, непредсказуемостью, слабостью. И все же…       Все же, лежа в своей идеально уединенной комнате, Том Реддл, будущий Темный Лорд, впервые за долгие годы чувствовал себя не просто одиноким. Он чувствовал себя обделенным. И он не мог отрицать, что причина этого странного, нового ощущения – зеленоокая волшебница, которая осмелилась показать ему призрак того, чего он лишился.       Если в этой безумной идее есть зерно эффективности, его следовало изучить, очистить от сентиментальной шелухи и превратить в инструмент.       «Комбинат…» — мысленно произнес он, и слово уже не казалось таким чужим. Систематизированная, централизованная помощь. Он мысленно отсек все упоминания о «доброте» и «человечности», оставив лишь голый функционал. Что это, если не еще более изощренная форма контроля? Не грубое принуждение, а тонкое управление, где лояльность покупается не страхом, а решением насущных проблем. Где благодарность становится прочнейшим ошейником.       Он резко поднялся с кровати и подошел к столу. Блокнот и перо легли перед ним сами собой. Его разум, уже оправившись от первоначального шока, работал с привычной безжалостной эффективностью.       «СССР – не единственная страна, где магия сосуществует с государством. Как решают этот вопрос другие?»       Его почерк, всегда безупречный и четкий, выводил на пергаменте названия:       «Франция – Управление магического наследия. Акцент на сохранение артефактов и чистоту линий. Помощь? Скорее, надзор».       Япония. Изоляционизм. Их "помощь" не выходит за пределы древних кланов.       Магический Конгресс США… Бюрократия, замешанная на паранойе. Их Департамент магических происшествий лишь реагирует на проблемы, а не предотвращает их.       Нигде не было ничего похожего на этот абсурдный, тотальный «Комбинат». Нигде не было попытки встроить магию в саму ткань общества в роли служебного, а не господствующего элемента.       И тут его осенило. В этом и была гениальность, которую он сначала с презрением отверг. Они не просто помогали. Они формировали реальность. Они создавали зависимость государства от гражданина и гражданина от государства на уровне самых базовых, бытовых потребностей. Это был не контроль сверху, а слияние. Симбиоз.       Уголок его губ дрогнул в холодной, лишенной всякой теплоты улыбке. Он видел путь. Ему не нужен был их «Комбинат добрых услуг». Ему был нужен его собственный. «Фонд возрождения магической Британии» или «Общество наследников Салазара». Название не имело значения. Имела значение суть: система, которая будет знать о каждом волшебнике и волшебнице больше, чем они знают о себе сами. Которая будет помогать, предвосхищать желания, решать проблемы… и собирать невыплаченные долги. Не в галеонах, а в абсолютной лояльности.       И первым, кто попадёт в эту систему, станет его приют для сирот маггловского происхождения. Не из жалости, а чтобы ни один будущий Том Реддл никогда больше не чувствовал себя обделённым. Чтобы с самого начала он принадлежал ему.       Он отложил перо. План был ещё сырым, но направление задано. Ирония судьбы была горькой и восхитительной: чтобы построить свою Империю, ему приходилось перенимать методики у тех, кого он считал врагами. Мария Жданова не просто показала ему его слабость, она вручила ему ключ к новой форме власти. И он был намерен воспользоваться этим ключом по-своему.       Он с удовлетворением наблюдал, как в его сознании выстраивается новая, более совершенная схема. «Фонд Наследников Салазара». Это звучало достойно. Это отдавало традицией, силой, благородством – всем тем, чего так не хватало жалкому «Комбинату добрых услуг». Его система будет не услуживать, а возвышать. Она будет отбирать достойных, тех, в ком есть искра истинной силы, и давать им всё в обмен на их абсолютную преданность. Это был естественный отбор, облачённый в мантию благотворительности.       И мысль о том, что сама Мария могла быть архитектором этого прозрения, даже не возникла в его гордыне. Он видел лишь цепь логических умозаключений: она показала явление, я проанализировал его, я нашёл его слабые стороны, я улучшил его и адаптировал под свои цели.       Он не видел, как ловко она сыграла на его главных струнах – на амбициях, на страхе оказаться неэффективным, на тайной, не признаваемой даже перед самим собой, жажде не просто власти, а признания и наследия. Она подкинула ему идею, обёрнутую в дерзкий вызов, и он, с его колоссальным эго, не мог её не принять, лишь бы доказать своё превосходство.       И пока он строил планы о своём «Фонде», с гордым убеждением, что переиграл её, Мария Жданова, вероятно, уже спала в своей кровати в Когтевране. И если бы кто-то увидел её лицо в этот момент, он мог бы разглядеть на нём тень лёгкой, почти невесомой улыбки. Улыбки садовника, который посадил семя и теперь терпеливо ждёт, когда оно прорастёт.       Мария Жданова свято верила, что если уж не сможет переубедить Тома Реддла, то обязана показать ему мир за пределами его туманной, закостневшей в предрассудках Англии. Свой мир. Свою Родину. Она любой ценой должна была посеять в его сознании семя иной идеологии, построить здесь, в сердце магической Британии, хотя бы основы социализма. Что угодно, лишь бы это не было похоже на чудовищные режимы Гитлера или Муссолини.       А пока два ученика шестого курса Хогвартса вели свою собственную, отчаянную идеологическую борьбу в стенах древнего замка, за сотни миль от них, в роскошном кабинете своего поместья, сидя в дорогом кресле, Геллерт Гриндевальд с живым интересом выслушивал последние новости от одной из своих самых надежных сторонниц, прибывшей прямиком из Хогвартса. — Геллерт, представьте себе! — разводила руками пожилая, но полная энергии волшебница с седыми волосами, уложенными в строгую прическу. — Вдруг он приглашает ее на танец, проходит минута – и обоих как ветром сдуло! — ее глаза расширились от драматизма. — А потом девочка выходит из-за колонны, вся бледная, как полотно! И когда я спросила, что случилось, она лишь криво улыбнулась и пробормотала, что всё в порядке! А синяк на шее! Я уверена, это тот мальчишка, Реддл, его дело! — Ну, успокойтесь, дорогая Гертруда, — рассмеялся Гриндевальд, легкомысленно поправляя рубашку. В его глазах, однако, мелькнул острый, как бритва, интерес. — Дело молодое, страсти кипят, — он подмигнул ей, но его улыбка была обманчивой. — Значит, коммунистические идеи все-таки просочились в наше британское болото… Любопытно. — Но пока не закрепились, — покачала головой Гертруда, с легким звоном отставляя изящную фарфоровую чашку. — И все же, когда вы планируете лично встретиться с нашими юными… перспективами? — Скоро, — отрезал Гриндевальд, и в его взгляде внезапно вспыхнул холодный огонь. — А что, твой человек уже не справляется с наблюдением? — Ох, наблюдение-то идет своим чередом, — вздохнула волшебница. — Но, понимаете, девочка-то думает на русском, а мальчик и вовсе наглухо закрыл свои мысли. Пробиться сквозь такие барьеры – задача не из легких. — Через три недели, – повторил Гриндевальд, и в его голосе прозвучала стальная уверенность. — Я встречусь с ними сам.