Глава 24. Клуб Слизней. Часть 2.

— Как ты умудрилась довести Рейналфа до состояния, когда он был готов хлестать алкоголь прямо из горлышка? — Том не отпускал её, его пальцы всё сильнее впивались в её талию сквозь тонкую ткань платья. Его взгляд, тяжёлый и пронизывающий, не отрывался от её лица. — Говори правду, Жданова. — Он начал выкладывать все унизительные карты Альберта на стол, — пожала плечами Мария, заставляя себя сохранять видимость безразличия, хотя её сердце бешено колотилось от его близости. — А я, как ты выражаешься, со своими «идеологическими психозами», не смогла пройти мимо чужого унижения. Предложила пари: кто больше выпьет. — Том резко закрутил её в вальсе, заставив на мгновение потерять равновесие. — Если бы победила я, он вернул бы Эйвери два галлеона. Если он – я отдала бы свои сигареты. Да хватит сжимать мою талию! — резко прошипела она, пытаясь вырваться. — Ты сам сказал «правду» – я её озвучила. Не устраивает – иди спроси у своих прихвостней. — Предположим, я тебе поверю, Жданова, — неожиданно легко согласился Том, вновь закручивая её в стремительном танце. Его уступка была обманчивой. — Но я приказал им тебя заткнуть, а не споить. Хватит извиваться. — Они поняли твой приказ по-своему, Реддл! Заметь, я держалась достойно! — Ты публично возразила матери Кадаре... — его голос прозвучал как предостережение. — Она сама ко мне прицепилась! — выдохнула Мария и наступила ему на лакированный носок. — Я молчала, пока она не обратила на меня внимание. И что, по-твоему, мне нужно было делать? Тем более, когда она прямо спросила, кто я? И ты, кажется, не возражал, пока я с ними разговаривала, Реддл. — Оставим этот разговор, — отмахнулся он, но его рука на её талии не ослабла хватку. Он притянул её так близко, что она почувствовала тепло его тела через одежду. — Я успел почерпнуть кое-что полезное из их сплетен, среди всей той чепухи, что они обсуждали. — Он скривил губы. — Одна из родственниц Блэков выдвигает проект, цитирую: «позволить чистокровным родам охотиться на грязнокровок». — Он ухмыльнулся, видя, как кровь отливает от её лица. — И что дальше? — заставила себя спросить Мария, гордо вскинув подбородок. — Проект на рассмотрении, — пожал плечами Реддл, но в его глазах вспыхнул опасный, хищный блеск. — Неплохая инициатива, тебе не кажется? Довольно... интригующая? — Ты называешь охоту на волшебников неплохой идеей? — её голос дрогнул от ярости. — Это бред! И кто тогда будет работать в ваших лавках, мыть ваши полы? — Не волнуйся, Жданова, — он провёл рукой по её спине, и этот жест был одновременно ласковым и унизительным. — Это мероприятие планируют проводить раз в год, и то в Греции. Но сама задумка... остроумна. — Конечно, для тебя она остроумна, — выплюнула Мария, впиваясь в него взглядом. Её зелёные глаза горели холодным огнём. — Продукт многовековых чрезмерно близкородственных браков, Реддл.       Воздух вокруг них сгустился и стал ледяным. Пальцы Тома на её талии превратились в стальные тиски. — Насколько же... близкородственных? — прошипел он, и его голос потерял всякую притворную лёгкость, став плоским и смертельно опасным. — Братско-сестринских, — не моргнув глазом, парировала она. Её собственное безумие в этот момент пугало её. — Даже Малфои выбирали француженок, Реддл. Что уж говорить о твоих предках. Отвратительная родословная рода Гонтов. Даже удивительно, что после стольких браков в кругу одной семьи генетика не отыгралась на тебе по-настоящему. Красавцем родился, в отличие от последних Габсбургов.       Она видела, как сузились его зрачки, как напряглись скулы. Он не оттолкнул её, но пространство между ними наполнилось такой ненавистью и таким напряжённым влечением, что у неё перехватило дыхание. Они продолжали танцевать, но это больше не был танец. Это была дуэль, где каждое слово было ударом шпаги, а каждое прикосновение – попыткой удушения или обладания. — Ты переходишь все границы, Жданова, — его голос прозвучал тихо, но с такой леденящей яростью, что музыка внезапно показалась приглушённой. Пальцы на её талии впились в ткань так, что вот-вот разорвут её. — Ты судишь о том, о чём не имеешь ни малейшего понятия. Моя родословная чище и могущественнее, чем твоя захудалая пролетарская фантазия.       Он резко изменил направление танца, отсекая их от остальных пар, заставляя её двигаться в такт, который диктовал только он. Их тела то сходились почти вплотную, то расходились в напряжённом, вымученном па. — Я не дитя разложения, — прошипел он, и его дыхание обожгло её кожу. — Я – нечто большее. Наследник силы, о которой твои советские учебники даже не упоминают. И ты... — его рука соскользнула с её талии и резко, почти больно, вцепилась в её запястье, прижимая её ладонь к своей груди, где под тонкой тканью смокинга бешено стучало сердце. — Ты чувствуешь это? Это не кровь вырожденцев. Это – мощь. Чистейшая, неразбавленная мощь. И она влечёт тебя, как мотылька на огонь.       Мария пыталась вырваться, но её тело предательски отзывалось на его прикосновение. Дрожь пробежала по спине, и не только от гнева. — Ты говоришь о силе, но сам прячешься за намёками! — выдохнула она, пытаясь отодвинуться, но он держал её в железных тисках. — Кто ты на самом деле, Реддл? Если ты не отпрыск Гонтов, то чей?       Его губы искривились в улыбке, лишённой всякой теплоты. В ней была лишь тьма и обещание. — Может, я – сын самого Салазара Слизерина, — прошептал он, и в его глазах вспыхнула опасная, почти безумная искра. — Или дитя древней магии, рождённое от самого хаоса. А может... — он наклонился так близко, что их губы почти соприкоснулись, — может, я просто тот, кто сильнее тебя. И ты ненавидишь это, но часть теши... жаждет этого.       Он не стал целовать её. Вместо этого он резко отпустил её запястье, словно обжигаясь, и отступил на шаг, разрывая порочный круг напряжения. Но его взгляд по-прежнему пылал, а в воздухе висел невысказанный вызов. — Узнаешь однажды, — бросил он, его голос снова стал холодным и собранным. — Если окажешься достаточно сильной, чтобы заслужить правду. А пока... — он окинул её взглядом с ног до головы, — помни, с кем имеешь дело. Игра с огнём может быть увлекательной, Жданова. Но рано или поздно – ты обожжёшься.       «Или узнать сейчас, или уже никогда! — кричало внутри Марии. — Пока он на эмоциях, можно выбить что-нибудь. Если не Гонты, то значит, другие чистокровные роды, а второе имя Марволо – совпадение». — Меропа Гонт и маггл Реддл, — выдохнула Мария, её глаза сверкали торжеством охотника, нашедшего слабое место. Она позволила ему вести её сегодня в вальсе, но каждое её слово было уколом. — Меропа сбежала от семьи с магглом. А потом исчезла. А ты... ты появился в приюте. Удобно, не правда ли?       Пальцы Тома на её талии сжались так, что кости её затрещали. На его лице на мгновение исчезла всякая надменность, обнажив голую, дикую ярость. — Заткнись, — его голос был низким, хриплым и смертельно опасным. Он прижал её к холодному мрамору, его тело пригвождало её к месту. — Почему? Потому что я подобралась слишком близко к твоей великой тайне? — не сдавалась она, её шёпот был таким же горячим, как его дыхание. Она не пыталась оттолкнуть его. Наоборот, её взгляд бросал вызов. — Сын колдуньи, бросившей магию ради любви, и маггла, который бросил её? Или, может, сын женщины, которая так и не смогла тебя полюбить? Вот откуда эта... пустота в тебе, Реддл?       Он вздрогнул, словно её слова были настоящим ударом. Его рука поднялась и впилась в стену рядом с её головой. Музыка, угощение, весь зал – всё перестало существовать. Были только они двое в этом напряжённом, заряженном пространстве между колонной и его телом. — Ты ничего не знаешь о том, кто я, — прошипел он, и в его глазах плясали демоны. Его лицо было так близко, что она видела каждую чёрную ресницу, каждую трещинку в его железном самообладании. — Моя сила не имеет ничего общего с теми, кто дал мне жизнь. Я создал себя сам. Из тьмы, из одиночества, из их слабости. И я стану тем, перед кем будет преклоняться весь магический мир. А их имена... их имена стёрты из истории. Навсегда.       Он не подтвердил и не опроверг её догадку. Вместо этого он обнажил перед ней нечто большее – ту пропасть, из которой он поднялся, и ту безжалостную решимость, что двигала им. — А ты, — его взгляд скользнул по её губам, и в нём вспыхнуло нечто голодное и разрушительное, — ты будешь либо пеплом у моих ног, либо... — он медленно, почти не касаясь, провёл пальцем по линии её челюсти, заставляя её содрогнуться, — силой, что будет стоять рядом. Но решать это... будешь не ты.       Он оттолкнулся от стены, разорвав заклинание близости. Его маска холодного превосходства вернулась на место, но в воздухе всё ещё висело эхо его признания и невысказанная угроза. Танец продолжался, но теперь он был битвой за её душу, а Мария понимала, что сделала самый опасный ход в своей жизни – она заглянула в бездну. И бездна с интересом смотрела в ответ.       «Если драка неизбежна – бить надо первым.»       Этому правилу их учили в Колдоторце с первых занятий по защите. И сейчас, глядя в холодные глаза Тома, Мария решила применить его на практике. — Ты так любишь говорить о силе, о наследии, — её губы искривились в вызывающей насмешке, хотя сердце бешено колотилось. — Но всё, что у тебя есть – это намёки и угрозы. Приютский сорванец, который притворяется королём. Где же твоя великая сила, Реддл? Покажи её мне. Или ты и сам боишься её?       Она видела, как исчезает последняя тень контроля в его глазах, смытая тёмной, кипящей волной чего-то первобытного.       Он не закричал. Не ударил её заклинанием. Он просто двинулся вперёд – стремительно, бесшумно, как хищник. Его руки снова схватили её, прижав к холодной мраморной колонне. Одна рука вцепилась в её запястье, другая – в основание шеи, не душа, но лишая возможности отстраниться. — И на чём же основаны твои выводы, Жданова? — прошипел он ей прямо в ухо, и его голос был густым от ярости. — Идиотка. — Ты не опроверг, что связан с Гонтами, но отрицаешь, что твои родители — Меропа и Морфин Гонт. Хотя всё возможно в семейке, практиковавшей инцест. Но всё же... Генетика на тебе не отыгралась, как это обычно бывает. Ты вышел красавцем. В чём же секрет, Реддл? Удача и внешность отца-маггла? Он не забрал тебя просто потому, что ты – сын женщины, которую он не любил? А твои родственники и подавно тебя бы не приняли! Где твоя мать? Сбежала от обязанностей? Может, в этом кроется твоя ненависть к магглам? Тебя бросил отец-маггл, хотя мог бы забрать к себе, если мать и её родственники отреклись от тебя! — Можешь не волноваться, Жданова, — его шёпот стал сладким ядом, а тело тяжелее прижало её к стене. — Родственников со стороны матери нет. Потому что они считали меня недостойным. А что до отца... жалкая тварь, которая сбежала от своих обязанностей. Но и его настигнет кара. — Да ты просто жалкий мальчишка, засевший в своих обидах! — выкрикнула она, отчаянно пытаясь вырваться. — Ты остался в своей скорлупе ненависти! Вместо того чтобы доказать, что ты выше этих обид, ты позволяешь им брать верх и проецируешь их на других, невиновных волшебников! Это ты – жалкое создание, Реддл! Боже... — Мария в изнеможении уронила голову на стену, закинув лицо вверх и закрыв глаза, чтобы передохнуть, и продолжила на русском, срывающимся шёпотом: — Ты жалок в своей ненависти. За что ты мне вообще достался!?       Секунда тишины. И затем – боль. Резкая, обжигающая, животная. Он впился зубами в её шею, в то нежное место, где пульсировала кровь. Это не было нежностью. Это было наказанием. Клеймом. Актом доминирования, столь же болезненным, сколь и интимным.       Боль смешалась с шоком, а шок – с предательской волной возбуждения, пробежавшей по всему её телу. Она вскрикнула – коротко, глухо – и вцепилась пальцами в его мантию, не зная, то ли чтобы оттолкнуть, то ли чтобы притянуть ближе. — Уберись! — зашипела она, пытаясь оттолкнуть его, но Том лишь сильнее впился пальцами в её талию, пригвождая к стене всем весом своего тела.       Но Реддл не собирался прекращать. Напротив, её сопротивление, казалось, только разжигало в нём что-то новое и необузданное, нечто первобытное и неподвластное контролю.       Медленно отводя губы от её шеи, он увидел, как на нежной коже проступает тёмный след. Рассматривая свою отметину, он поддался неведомому порыву и провёл по этому месту пальцем, чувствуя, как она вздрагивает.       И тут – оглушительная пощёчина. Резкая, звонкая, отбросившая его голову в сторону. Жгучая боль расцвела на его щеке.       Мария Жданова во второй раз подняла на него руку. И что поразительнее всего – эта опасная игра доставляла ему странное, извращённое удовольствие. Выводить её на чистую эмоцию, поглощать её гнев, разгадывать её, как сложнейший пазл... Она была первой женщиной, осмелившейся поднять на него руку. И единственной, кому он это позволял.       Что ж, возможно, он даже заслужил это. Особенно глядя на тот самый синяк, уже наливавшийся на её шее тёмно-фиолетовым пятном, грозившим превратиться в полноценную гематому. — В следующий раз полетят твои зубы, Реддл, — прошипела Мария и ловко выскользнула из-под его рук, прикрывая след его укуса ладонью.       Он не стал её удерживать, позволив уйти. Пальцы сами потянулись к разгорячённой щеке, и на его губах, вопреки всему, появилась чуть заметная, одобрительная улыбка. В воздухе оставалось витать напряжение – густое, сладкое и опасное, как самый изощрённый яд. — Это было не наказание за длинный язык, — его голос прозвучал низко и мерно, будто удар колокола, предвещающего беду. Он всё ещё стоял так близко, что она чувствовала тепло его тела. — Это было предупреждение. Последнее. В следующий раз, когда ты осмелишься копнуть так глубоко, я не стану церемониться. Я убью тебя, Жданова.       Мария Жданова лишь подняла подбородок выше, спрятала укус прикрыв его ладонью и двинулась к столу.       Том Реддл оставался в тени арки ещё несколько минут после её ухода. Воздух всё ещё вибрировал от её гнева, от звонкой пощёчины, отдавшейся в его щеке жгучим онемением. Он медленно поднял руку и кончиками пальцев коснулся разгорячённой кожи.       И тогда, в глубине его безупречно организованного сознания, родился вопрос, холодный и аналитичный, как скальпель:       Возбудило ли это?       Он перебирал факты, как перебирал бы страницы древнего манускрипта.       Факт первый: она ударила его. Публично. Осмелилась поднять на него руку. Реакция: вспышка чистейшей, неконтролируемой ярости. Желание схватить, сломать, заставить заплатить. Но под этим, как тёмная, глубокая река под тонким льдом, текло нечто иное.       Факт второй: в её глазах, в момент удара, не было страха. Был вызов. Чистый, неразбавленный, почти животный. Она не отступала. Она атаковала. И в этом жесте было отчаянное, первобытное равенство, которого он никогда не знал и которого никогда не допускал.       И да. Это... возбудило.       Не сама боль. Боль была ничто. А та власть, которую он над ней ощутил в ответ. Не та власть, что заставляла других дрожать, а та, что высекала из неё такую грубою, такую необузданную реакцию. Она, с её принципами и стальной волей, опустилась до физического насилия. Из-за него. Потому что он смог вывести её из себя так, как не мог никто другой. Это была не победа. Это был симбиоз. Опасный, ядовитый танец, в котором они оба теряли контроль, и в этой потере была своя, извращённая интимность.       Он представил, как снова прижимает её к стене. Не чтобы наказать. А чтобы почувствовать эту дрожь ярости и возбуждения в её теле. Чтобы снова увидеть тот взгляд – не покорный, а пылающий. Чтобы снова спровоцировать её, довести до края и ощутить эту молнию, которую она швырнёт в него в ответ.       Его губы медленно растянулись в узкую, лишённую тепла улыбку. Да. Это возбудило. Потому что это доказывало, что их связь – это не просто политический альянс или расчётливая игра. Это была война на уничтожение, где любое прикосновение – равно удар, а любая уступка – поражение. И мысль о том, чтобы снова столкнуться с её гневом, с её огнём, заставляла его кровь бежать быстрее.       Он опустил руку. Отметины на щеке больше не было. Но память о ней, о её руке, о её вызове, горела в нём, как клеймо. И он знал – это была лишь первая битва в той войне, которую он теперь желал больше, чем что-либо ещё.       Величественной походкой Том вышел из-за арки и двинулся следом за Ждановой. То, что он увидел, заставило его кровь похолодеть. С отточенным, дерзким движением она выхватила бутылку огненного виски прямо из рук опешившего Лестрейнджа и налила себе полный бокал, не удостоив его ни словом, ни взглядом. Наблюдая за ней с сжимающимся от ярости сердцем, он отметил, что она налила ещё один бокала, прежде чем его оторвал восторженный Слизнорт для очередного бесполезного вопроса.       Быстро, почти грубо, ответив профессору, Том резко перевёл взгляд туда, где секунду назад стояла Мария. Но на том месте был лишь Рейналф, который начал невнятно спорить с каким-то гриффиндорцем. Оба были явно не в себе.       Мария скользнула в бальный зал, будто тень. Едва уловимым движением руки она замаскировала синяк на шее – неловкий подарок от Реддла. Лёгкая улыбка тронула её губы, когда какая-то добрая старушка-волшебница, заметив её бледность, озабоченно прошептала: «Дитя, ты не больна?» Мария покачала головой, благодарная за мгновенное участие в этом море фальши.       Её взгляд сразу же нашёл Вальбургу Блэк. Она хотела подойти, поделиться новостями, но Вальбурга, едва заметно мотнув головой, взглядом указала в сторону: «Не сейчас». Причина была ясна как день: в двух шагах стоял её отец, с холодным выражением лица, обсуждая с другим чином из Министерства план по «очистке» магических линий в Греции от «нежелательных элементов».       Настроение у отца Блэков и так было отвратительным. Он еле сносил присутствие на вечере того самого Александра Жданова – брата Марии, скромного, но невероятно одарённого третьекурсника Слизерина. Даже восторженные похвалы Слизнорта, вещавшего о «неслыханном таланте юного зельевара», не смягчили старшего Блэка. А когда он в лоб спросил Сашку о его крови, тот лишь растерянно пожал плечами: «Я не знаю, как ответить, сэр. На моей Родине волшебников судят не по крови, а по чину». Этот ответ привёл Блэка-старшего в ярость, едва сдерживаемую за маской аристократического спокойствия.       Но больше всего отца Блэков взбесило, когда он узнал, откуда именно родом Ждановы. Он тут же отдал Вальбурге и Альфарду чёткий, не терпящий возражений приказ: прекратить любое общение с этим «коммуняцким отродьем». Даже робкие попытки Альфарда защитить друга, уверяя, что Сашка ни разу не проповедовал равенство, разбились о ледяную стену отцовского взгляда. «Он – коммунист по рождению. Я не желаю видеть его в вашем окружении. Понятно?»       И вот, будто по злому умыслу, Александра окружили работники Министерства, с любопытством и недоверием разглядывая худощавого мальчика в поношенном, слишком широком костюме. «И почему это Слизнорт удостоил тебя чести?» — прозвучал пренебрежительный вопрос.       Сашка гордо вскинул подбородок, и его глаза, обычно добрые, загорелись стальным огнём.       «Если меня пригласили, значит, я этого достоин, — его голос прозвучал на удивление твёрдо. — И пока мы здесь беседуем, магглы уже спасают тысячи жизней с помощью пенициллина. А представьте, если мы, волшебники, усовершенствуем его?»       Министерские чины слушали, раскрыв рты, внимая каждому слову юного зельевара. Но стоило им услышать, что пенициллин – изобретение магглов, как разразился скандал. «Никаких грязных маггловских снадобий в нашем мире!» — закричали они. Однако Александр не сдавался. Он вступил в жаркие дебаты, с лёгкостью оперируя терминами и логикой, против которых старые снобы выглядели беспомощно. А когда он в пылу спора обмолвился о каком-то «рентгене», истерика достигла апогея. Даже Вальбурга и Альфард, наблюдавшие за этим, переглянулись с удивлением – они никогда не слышали этого слова.       Мария всё поняла. Её взгляд встретился со взглядом Вальбурги, и она послала подруге понимающую, чуть грустную улыбку. Затем она перевела взгляд на брата. Он стоял в центре бури, один против целого застоявшегося болота предрассудков, и отчаянно сражался, доказывая свою правоту. Она видела, как его пальцы сжимаются в кулаки, как горит его взгляд. Местные спонсоры "талантов" были явно недовольны – их сомнения этот юный русский с гордостью отметал, обрушивая на них всё новые и неизвестные им медицинские термины, как удары молота.       И в этот момент Мария почувствовала не страх, а гордость. Гордость, смешанную с горечью. Они с братом были здесь чужими, но они не сгибались. И в этом был их главный протест.       Мария медленно обходила группу богатых дам, поглощённых жаркой дискуссией о том, должна ли новая шуба из песца быть непременно белой или же серебристый оттенок – вот истинный писк моды в наступающую зиму. Уголки её губ дрогнули в едва уловимой, презрительной улыбке. В душе она уже дала себе слово: больше её ноги не будет на подобных мероприятиях. Смотреть на то, как эти дамочки "страдают" от того, что их галлеоны обесцениваются из-за войны – и с магловскими немцами, и с Гриндевальдом – и они не могут устраивать прежние роскошные балы, было попросту невыносимо.       Внезапно тишину бального зала, нарушаемую лишь шёпотом и звоном бокалов, прорезал яростный крик. — Маленький ублюдок! — взревел один из чиновников, с такой силой ударив кулаком по столу, что зазвенела хрустальная посуда. — Мы тебе уже сказали: никаких грязных рентгенов и этого… этого пенициллина в нашей стране не будет!       Мария замерла, её поза мгновенно изменилась – из расслабленной стала собранной, как у охотника, уловившего звук опасности. — Но… послушайте, — попытался вставить слово Сашка, его голос дрожал от смеси возмущения и отчаянной попытки быть услышанным. Он заметил, как сестра резко обернулась на шум, и теперь её взгляд, тяжёлый и холодный, был устремлён на чиновника. Она разворачивалась к ним с убийственной, обдуманной медлительностью. — Я же не предлагаю завтра же покупать аппараты для рентгена! Конечно, нет! Но можно же начать с изучения пенициллина! Он радикально сокращает смертность от пневмонии! Вам достаточно взглянуть на статистику смертности среди британских военных, чтобы понять: производство зелий занимает у одного волшебника гораздо больше времени, чем создание одной таблетки! Тем более, он способен лечить… — И что же нам теперь, все эти магловские таблетки повально начать глотать?! — передразнил его чиновник, и в его голосе сквозила непробиваемая спесь. — Нет, конечно! — Сашка сжал кулаки, его щеки пылали. Он уже не просил, а требовал внимания к фактам. — Но вам достаточно сопоставить количество смертей от пневмонии с количеством зелий, уходящих на лечение всего одного солдата! Четыре разных зелья на один приём – для одного волшебника! А эта одна таблетка – универсальна! Да, есть определённый курс, но он короче, чем курс зелий! А вы задумывались, как эти самые зелья влияют на печень волшебника? Спросите любого медика – он вам расскажет о последствиях!       Мария тем временем завершила свой медленный разворот. Она стояла теперь прямо напротив группы чиновников, и ее молчание было громче любого крика. Она не смотрела на брата, ее глаза, холодные как сталь, были прикованы к лицу того, кто посмел назвать ее брата ублюдком. В воздухе повисло напряженное ожидание. — Браво, юноша! Браво! — раздался в наступившей тишине властный, но одобрительный голос.       Все взгляды обратились к пожилому мужчине, который медленно поднимался со своего стула, опираясь на резной костыль. Его движения были неторопливы и полны достоинства. Он поправил седые волосы и улыбнулся; его глаза, умные и пронзительные, были прикованы к Сашке. — Позвольте поинтересоваться, а как же сию чудо-таблетку делать? О, прошу прощения, забыл представиться, — его голос, глуховатый от возраста, тем не менее, чётко долетел до каждого уголка зала. — Аларих Тронерс. Военный колдомедик Первой мировой войны.       Он протянул руку для рукопожатия, и этот жест был не просто формальностью, а знаком уважения и признания. — Александр Жданов, — с облегчением и загоревшимся взглядом ответил Сашка, пожимая его руку. Его собственная ладонь была немного влажной от волнения, но теперь в ней появилась уверенность. — О, на самом деле она создана давно. Её свойства не заканчиваются на пневмонии. Она охватывает огромный спектр заболеваний, и… — Давайте присядем, — кивнул Тронерс, указывая костылём на свободные стулья, будто рассекая им напряжённую атмосферу. — Я хочу знать всё. Абсолютно всё об этой таблетке. Теперь я понял, почему мой старый друг Слизнорт удостоил вас чести. Планируете связать жизнь с колдомедициной? — спрашивал он, медленно двигаясь через зал, и Александр шёл рядом, не сводя с него восхищённого взгляда.       Они прошли мимо онемевших чиновников, и Тронерс, не глядя на них, пренебрежительно махнул рукой. — Они ничего не понимают, — сказал он тихо, но так, что слышали все. — Они не ползали в окопной грязи, чтобы понимать, что такое спасти жизнь простого служащего, когда зелья на исходе, а магия бессильна против гангрены. А теперь, — он тяжело опустился на стул, устроившись поудобнее, — я готов слушать. — Как я уже говорил, она охватывает огромный спектр заболеваний, начиная от…       Мария, затаив дыхание, наблюдала за этой сценой. Она знала о пенициллине всё – живя в одном доме с бабушкой-медиком, она с детства впитывала эти знания. Но видеть, как этот седовласый ветеран, человек, прошедший ад войны, внимает каждому слову её брата, задаёт уточняющие вопросы и кивает, понимая суть… На душе у неё стало светло и спокойно. По тому, как замерли аристократы, как они проглотили его слова, было ясно – у этого мужчины в их кругу был неоспоримый авторитет.                   Некоторые всё же позволяли себе кривые усмешки и пренебрежение на лицах, но возразить не смел никто. — Старина Тронерс совсем из ума выжил, — прошипел кто-то из толпы, и его тут же поддержали ропотом согласия. — Говорят, после той контузии в нём что-то надломилось… — А я слышал, его в плен брали, и он… — Нет, он всегда был чудаковатым!       Шепотки, ядовитые и трусливые, ползли по залу, как змеи. Они думали, что их не слышно, но каждое слово било по нервам, как молоток.       И вдруг Аларих Тронерс медленно повернул голову. Его взгляд, острый и ясный, вопреки всем слухам, скользнул по лицам шепчущихся. — А вы, друзья мои, не кричите, — его голос прозвучал негромко, но с такой железной сталью, что шепот мгновенно смолк. — Вы в жизни не держали умирающего на руках, чтобы судить, как его нужно лечить. — Он сделал паузу, давая этим словам пронзить каждого. — И уж если вы обсуждаете мою контузию, выдуманный плен и мой, как вам кажется, тронутый войной ум… то прошу делать это потише.       Он не повышал голоса, но каждый слог был обжигающим. — Вы мешаете мне слушать юного волшебника.       И воцарилась абсолютная, гробовая тишина. Говорил не старый чудак. Говорил Авторитет. Человек, прошедший через ад и знавший цену жизни и смерти. Его слова повисли в воздухе, став непреложной истиной, не терпящей возражений. Оспаривать их не решался больше никто. — У твоего братца появился собеседник, — низкий, шелковистый голос прозвучал прямо у ее уха, заставив Марию вздрогнуть. Том появился за ее спиной бесшумно, как призрак. — Причем весьма уважаемый. Что ж, твой брат не такой уж и бесполезный.       Он медленно, почти небрежно, поправил локон, выбившийся из её прически. Его пальцы едва коснулись кожи, оставив по спине мурашки ледяного возмущения и… чего-то еще, что она яростно отрицала. — Как тебе перспектива того, чтобы Александр вступил в мои ряды? — продолжил он размышлять, его губы искривились в насмешливую улыбку. — Весьма недурные знания в зельеварении, умен, предан. И что самое главное… — Он наклонился еще ближе, его дыхание коснулось ее щеки. — …сделает все, чтобы защитить свою старшую сестренку. Очаровательно, неправда ли, Жданова?       Удар был молниеносным и точным. Её локоть вонзился ему в солнечное сплетение с такой силой, что Том, не ожидая подобной дикости, скривился и непроизвольно согнулся, на миг потеряв дар речи. Но прежде чем он успел опомниться, Мария вцепилась в лацканы его безупречной мантии и с силой, которой он от нее не ждал, притянула его к себе так, что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Слушай сюда, дорогой, — прошипела она, и в ее глазах бушевала буря из ярости и холодной, безжалостной решимости. Она резко встряхнула его. — Попробуй втянуть Сашу куда-нибудь в свои грязные игры, и то, что приходило к тебе по ночам, покажется детским лепетом. — Каждое слово было отточенным кинжалом. — Или я сделаю так, что ты сгниёшь заживо от какой-нибудь болячки. Поверь, я на это способна. Ведь… — ее губы растянулись в жестокой, победной ухмылке, и она медленно, с демонстративным презрением, отпустила его мантию, поправляя складки. — …в вашей процветающей Англии, — она намеренно растягивала слова, наслаждаясь моментом, — пенициллина нет.       Том выпрямился, лицо его было бледным от ярости и боли, но в глазах, вместо гнева, вспыхнул новый, опасный огонь – огонь дикого, необузданного интереса. Он не видел в этом оскорбления. Он видел вызов. Равную по силе душу, которую можно сломать и подчинить.       Он сделал шаг вперед, загоняя ее в тень колонны, отрезая от остального зала. — О, Мария, — его шепот был сладким ядом. — Ты постоянно превосходишь мои ожидания. Ты думаешь, меня пугают твои угрозы? Меня… заводит твоя наглость. Ты бьешься, как зверь в клетке, и не понимаешь, что клетка – это твоя собственная лояльность. Этот мальчик – твое слабое место. А я всегда нахожу слабые места. — Друзья! — Внезапно тяжелая рука Лестрейнджа легла на плечи Тому и Марии, бесцеремонно вторгаясь в их напряженное противостояние. От него пахло дорогим виски и глупой братадельностью. — К чему эти ссоры? Давайте лучше… — Лестрейндж, — резко, сквозь стиснутые зубы, прошипел Том, с отвращением вывернувшись из его хватки. Его глаза метали молнии. — Лилибет, кажется, уже заждалась тебя. — Ледяным тоном он бросил это, едва заметным кивком указав на миловидную блондинку, стоявшую поодаль с группой чиновников. — Она здесь? — Лицо Лестрейнджа мгновенно прояснилось, все его внимание переключилось. Он сглотнул, судорожно начав поправлять прическу. — Как я выгляжу? — А кто это? — спросила Мария, с любопытством разглядывая незнакомку. — Я ее раньше не видела. — Лилибет Монтерн, — с усмешкой вступил в разговор Эйвери, появившись словно из-под земли. — Чистокровная волшебница, прибыла из Америки в прошлом году. А наш друг Лестрейндж всё еще надеется растопить лед в её сердце. — Он язвительно ухмыльнулся. — Всю прошлую неделю строил из себя шута, пытаясь пригласить эту пуффендуйку на прием, но получал решительный отказ. — Отвали, Эйвери, — прошипел Рейнальд, краснея. — Вот увидишь, сейчас я подойду и… — От тебя несет алкоголем за версту, — спокойно констатировала Мария, пожимая плечами. — Сомневаюсь, что она будет рада такой компании. Стой смирно, сейчас исправлю.       Прежде чем он успел возразить, она легким, почти небрежным взмахом пальца выпустила из своего кольца тонкий поток едва заметных серебристых искр. Они окружили лицо Лестрейнджа, на мгновение озарив его мягким сиянием. — Можешь идти. — Что это было? — удивленно пробормотал он, оглядывая себя. — Освежающее заклинание, — таинственно улыбнулась Мария. — Оно скрывает любые… нежелательные запахи. Ненадолго, конечно, но полтора часа у тебя есть. Так что вперед – покорять девичье сердце. И, как мне кажется, не такое уж и равнодушное.       Лестрейндж, внезапно воспрянув духом, бросился через зал, оставив их троих позади. Эйвери, фыркнув, последовал за ним, чтобы не пропустить зрелище возможного провала.       Мария на мгновение осталась одна, чувствуя, как адреналин от стычки с Томом медленно отступает. Но ее одиночество длилось недолго. — Позвольте проявить наглость и представиться, — раздался рядом новый, незнакомый голос — бархатный, с легкой хрипотцой.       Мария обернулась. Перед ней стоял высокий мужчина лет тридцати, с темными волосами, уложенными с небрежной элегантностью, и насмешливыми глазами цвета старого коньяка. В его позе читалась уверенность человека, знающего себе цену. — Артур Пирс. Бывший ученик профессора Слизнорта, ныне – скромный поставщик редких ингредиентов для зелий. Я не мог не заметить ту изящную магию, что вы только что продемонстрировали. Практично и эффективно. В Англии такие штуки не в ходу.       Он взял ее руку и с легкой, почти театральной галантностью поднес к своим губам, не касаясь кожи, лишь ощутимо тепло его дыхания. — А главное – я не мог пройти мимо, не узнав имя волшебницы, которая одним взглядом способна обратить в бегство самого Тома Реддла. Это зрелище, поверьте, стоило целого состояния.       Его взгляд скользнул за ее спину, туда, где в толпе, все еще бледный от ярости, стоял Том. И в глазах Пирса читалось не просто любопытство, а живой, неподдельный интерес и вызов.       Мария почувствовала, как в воздухе снова заиграло напряжение, но на этот раз – иного рода, пахнущее не угрозой, а новой, опасной интригой. — Традиции советской магической академии, мистер Пирс, — произнес Том, появляясь из тени с грацией черной пантеры. Он встал рядом с Марией, его плечо почти касалось ее плеча, выстраивая незримый барьер. — Мисс Жданова прибыла к нам прямиком из СССР. В качестве… гостя.       Он сделал крошечную паузу, позволив словам повиснуть в воздухе, и Мария буквально кожей почувствовала, как мгновенно переменилась атмосфера. Улыбка Артура Пирса не исчезла, но застыла, стала бутафорской. Его взгляд скользнул по ее лицу с новой, настороженной оценкой. «Советская». В этом зале, полном шепота о Гриндевальде и войне, это слово прозвучало как приговор. — А-а, — протянул Пирс, и его рука медленно опустила руку Марии. Легкий, едва уловимый кивок головы, больше вежливости, чем уважения. — Понятно. Разумеется. Прошу прощения, что отвлек. Мисс Жданова. Реддл.       Он отступил на шаг, его галантная манера сменилась холодной сдержанностью и, не сказав больше ни слова, развернулся и растворился в толпе, как будто его и не было.       Мария стояла, сжимая кулаки, чувствуя, как жгучий стыд и ярость поднимаются к ее горлу. Он сделал это снова. Одним словом поставил её на место – чужак, подозрительная иностранка, персона нон грата.       Она медленно повернулась к Тому. Он смотрел на нее с тем же пронзительным, невыносимым вниманием, но теперь в его глазах читалось глумливое удовлетворение. — Что, Жданова? — тихо спросил он, склонившись к ней. — Надеялась найти союзника в этом змеином гнезде? Они боятся всего, что пахнет иначе, чем их затхлые традиции. Ты для них – угроза. Диковинка. Или и то, и другое. — Его губы тронула ледяная улыбка. — Запомни: здесь ты либо одна, либо… со мной.       И, оставив ее с этой горькой пилюлей, он отошел, дав понять, что именно он контролирует не только ее настоящее, но и любую возможность ее будущего в этом мире.       «К чёрту всё это болото», — пронеслось в голове Марии с горькой ясностью. Её взгляд скользнул по залу: Сашка всё ещё увлечённо беседовал с военным медиком, его глаза горели таким знакомым огнём истинной страсти. Вальбурга грациозно кружилась в танце с каким-то неизвестным мужчиной, а Альфард, стоя по стойке «смирно», выслушивал наставления своего отца. Лестрейндж, чьё лицо всё ещё сияло от её заклинания, тщетно пытался поймать взгляд американской блондинки, но та лишь с холодным недоумением взирала на его попытки, словно на непонятный артефакт.       Что ж, её миссия здесь выполнена. Брат в безопасности и нашёл единомышленника. Задерживаться в этом опостылевшем лицемерном змеинике не было ни малейшего желания.       Она медленно, словно сквозь подводные течения, двинулась к выходу, обходя стайки дам, чей смех звучал фальшиво и натянуто. Её взгляд на мгновение встретился с глазами миссис Кадаре – та, томно полулежа в кресле, позволяла какому-то немолодому волшебнику опускать руку всё ниже на своей талии. Самодовольная, обещающая улыбка на её губах говорила сама за себя. «Вот как проводят ночь настоящие аристократки», — с внутренней усмешкой подумала Мария.       Но едва она сделала ещё пару шагов к свободе, как её локоть вновь оказался в цепкой хватке. — Жданова! Куда собралась? — Альберт Эйвери блокировал её путь, его взгляд был подозрительным и напряжённым. — Спать, — отрезала она, пытаясь вырвать руку, но он держал крепко. Её голос прозвучал уставшим и раздражённым. — Я плохо себя чувствую. Реддл отпустил. Как видишь, мне не очень хорошо. — А если я спрошу у него, он подтвердит твои слова? — в его тоне сквозила плохо скрытая угроза. Он был натренирован проверять каждое слово, каждое движение.       Мария замерла. Затем медленно, с ледяным спокойствием, подняла на него взгляд. В её глазах вспыхнули зелёные искры того самого опасного огня, что видел Том. — А ты что, не доверяешь своему другу и лидеру? — её голос стал тихим и острым, как лезвие. Она с силой вырвала руку, заставив его пальцы разомкнуться. — Или просто ищешь повод, чтобы лишний раз ко мне прикоснуться?       Не дав ему опомниться, она резко развернулась и пошла прочь, не оборачиваясь, чувствуя на спине его колющий, полный ненависти взгляд. Каждый её шаг по мраморному полу отдавался в такт стуку сердца: «Свободна! Свободна! Свободна!» Она оставляла за спиной не только шумный зал, но и унизительные взгляды, ядовитые шепотки и тяжёлую, давящую тень Тома Реддла. По крайней мере, до утра.       И сейчас, прямо здесь, в этом золотом сиянии чуждого ей бала, ей до ужаса захотелось прижаться к бабушке и разрыдаться навзрыд. Прижать лицо к её старенькому халату, пахнущему сушёными травами и домашним хлебом, и дать волю всем этим слезам – от ярости, от унижения, от леденящего одиночества.       И бабушка, умудрённая жизнью, наверняка бы успокоила её. Не просто обняла, а рассказала бы что-нибудь нелепое и весёлое – про маму в детстве, про первый провальный пирог, про то, как сама в юности сожгла пол-лаборатории на курсах зельеварения. И тогда, сквозь слёзы, Мария бы рассмеялась. А потом бабушка напоила бы её крепким чаем из самовара, положив в блюдце малиновое варенье, и дала бы самый простой и самый правильный совет. И всё встало бы на свои места.       Но бабушки не было. Была только Англия, осень 1943 года. И Мария Жданова с особой, пронзительной ясностью осознала: то далёкое, беззаботное время, когда самым страшным событием жизни была двойка за диктант или вызов бабушки в школу, осталось там, за тысячу миль. Осталось в прошлом, которое теперь казалось не просто детством, а потерянным раем.       Здесь же, в этих стенах, была гигантская политическая шахматная доска, где люди были фигурами, а чужие жизни – разменной монетой. И она на этой доске была далеко не королевой. Даже не слоном или конём. Пешкой. Пешкой, которую в любой момент могли принести в жертву ради чужой выгоды.       А так хотелось вернуться туда, где не было этих бесконечных шахматных досок, на которых она играла так скверно. Туда, где самым важным делом была подготовка к празднику в актовом зале – сначала к Октябрьской революции, с красными знамёнами и стихами, а потом – к Новому году, с запахом мандаринов и самодельными снежинками на окнах. Где её противниками были не будущий министр Реддл, а скучные учебники и шаловливые одноклассники. Где она была просто Машей, а не Ждановой – советской волшебницей на вражеской территории.

***

— Альберт, — прошипел Том, обращаясь к Эйвери, и его голос был тише шёпота, но острее лезвия. — Где Жданова? — Ты же сам отпустил её, — недоумённо пробормотал Эйвери, переведя взгляд с танцующих на Тома. — И куда она направилась? — каждый слог был обжигающе чётким. — Мне она не отчитывалась, — пожал он плечами. Том заметил, как взгляд Альберта задержался на его лице. — У тебя на щеке… чары? — Жданова неуправляема в своём гневе, — прошипел Том, чувствуя, как под обновляющим заклятием горит едва заметная царапина, оставленная ей. — Передашь остальным, что я искренне, — его губы искривились в холодной ухмылке, поправляя мантию, — сожалею, что покинул мероприятие. Дальше справляйся сам.       Не дав Эйвери опомниться, Том развернулся и стремительно вышел из кабинета, оставив за собой шлейф ледяного негодования. И, как назло, у самого выхода его остановила пара мелких чиновников, жаждавших внимания восходящей звезды Хогвартса.       Пришлось расточать утончённые улыбки, делая вид, что каждое их слово для него – откровение, хотя все эти новости он уже знал от Малфоя. Каждая секунда этой комедии жгла его изнутри.       Наконец вырвавшись, он призвал всё своё мастерство. Тонкий серебристый след, видимый лишь ему, тянулся по коридору. Его палочка, точно компас, проецировала в сознании её путь. Она не ушла далеко, застряв в каком-то заброшенном кабинете. След обрывался, указывая, что она просто сидит там в гнетущей тишине. И что это было у неё в руках? Мысль о том, что она прихватила бутылку и теперь пьёт прямо из горлышка, ввергла его в новую пучину ярости. Это было вызовом. Его вызовом.       Дверь медленно распахнулась.       В полумраке пыльного кабинета, в луче лунного света, сидела она. На каменном полу, лежала кучка пепла от сгоревшей сигареты – еще одно ее дерзкое нарушение правил. Она что-то тихо и отчеканенно говорила на своем языке, глядя в затуманенное ночью окно. Ее профиль был резок и прекрасен, как клинок, а в позе читалось вызывающее, яростное спокойствие.       Тишину заброшенного кабинета, пахнущую пылью и старой магией, разрывал лишь сдавленный шепот. Мария сидела на стуле, ее взгляд был устремлен в пустоту, но видела она отнюдь не груду сломанных парт. «Подруга дней моих суровых, Голубка дряхлая моя…»       Полушепотом, на родном языке, она читала строки, как заклинание. Мысленно она была далеко от Хогвартса, переносилась на величественные склоны Урала, где остались ее самые яркие, самые живые воспоминания: первая двойка по зельеварению и неумелая попытка подделать запись в дневнике; вызов бабушки в школу – и ее сокрушительный, но в итоге веселый гнев, перешедший в гордую улыбку: «Хитрую я тебя вырастила, Машка!»; драки в школьных коридорах, куда больше походившие на тренировки по защите от темных искусств; прогулы скучных уроков под предлогом подготовки к празднику… И все это – с лицами тех, кого она, возможно, больше никогда не увидит. Каков шанс, что они живы? А бабушка? Щемящая, острая боль сжала ее сердце.       Она снова стояла на той опушке, где они должны были расстаться. Бабушка обняла ее и брата так крепко, как никогда прежде, и, стиснув зубы, сквозь слезы пообещала: «Я сама приеду за вами. Лично заберу. Из этой Англии».       Но прошел уже целый год. Ни писем, ни весточек. Лишь деньги, исправно поступавшие дяде Августу. Значит, она жива? Должна быть жива!       «Конечно, она жива», — резко дернув головой, мысленно выкрикнула Мария, прервав свое чтение. Бабушка всегда исполняла обещания. Её, Машу, и Сашку мог обмануть кто угодно, но только не она. Просто потому, что бабушки не могут врать. Это был единственный закон, в который она ещё верила. — Продолжай.       Голос прозвучал прямо напротив – низкий, властный и безжалостно чёткий в гробовой тишине. Мария вздрогнула и резко вскочила со стула. — Сядь, — приказал Том, и в его интонации не было места возражениям. Он не двигался, стоя в тени, но его присутствие заполнило собой всё пространство. Он указал на стул. — Я хочу послушать.       Он слышал. Слышал её слабость, её тоску, эту душераздирающую уязвимость, которую она ни за что бы не показала при свете дня. И в его требовании сквозила не просто любознательность, а жажда – проникнуть ещё глубже в её сущность, завладеть ещё одной частью её тайны.       Сердце Марии бешено колотилось, смешивая гнев со странным, запретным возбуждением. Он снова видел её насквозь. Сжав зубы, она медленно опустилась на стул, чувствуя, как пламя стыда и ярости заливает её щёки. Она ненавидела его в этот миг. Но ненависть эта была живой, острой, единственной реальной вещью в этом призрачном кабинете.       Она продолжила, и голос её окреп, став вызовом: «Одна в глуши лесов сосновых Давно, давно ты ждёшь меня. Ты под окном своей светлицы Горюешь, будто на часах, И медлят поминутно спицы В твоих наморщенных руках…»       Она не смотрела на него, глядя в тёмное окно, но кожей чувствовала его взгляд на себе – тяжёлый, изучающий, пьющий каждое её слово, каждый отзвук боли в её голосе. «Глядишь в забытые вороты На чёрный отдалённый путь: Тоска, предчувствия, заботы Теснят твою всечасно грудь. То чудится тебе…»       Она замолчала, не в силах продолжить. Воздух между ними трепетал, как натянутая струна, заряженный невысказанным. Он вторгся в её самое сокровенное, и она позволила ему это. И в этом молчаливом согласии, в этой схватке боли и любопытства, рождалось нечто новое, опасное и неотвратимое, как сама судьба.       Он не аплодировал, не издал ни звука. Стоял в тени, искажённый лунным светом, как живое воплощение тишины, что последовала за её голосом. Его лицо, обычно застывшее в маске холодного превосходства, выражало редкую эмоцию – острое, неотфильтрованное недоумение.       Мария замерла, всё ещё сидя на стуле, её пальцы судорожно сжали край сиденья. Она видела, как его взгляд, тяжёлый и аналитический, скользит по ней, будто он пытался прочесть ответ не на её лице, а в самом воздухе, заряженном эхом незнакомых слов.       Он сделал шаг вперёд. Не стремительный и гневный, а медленный, расчётливый, как хищник, изучающий неизвестную ловушку.       Она смотрела на него, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок. Её тайна. Её боль. Он прикоснулся к ней, даже не понимая смысла.       Он остановился в двух шагах, и его взгляд был пристальным, почти физически ощутимым. Он ненавидел эту неизвестность. Ненавидел, что в его мире, выстроенном по кирпичику, где каждая тварь и каждое заклинание имели имя и классификацию, появилось нечто безымянное, принадлежащее только ей. — Русский, — озвучил свои мысли Том. — И что же ты говорила? Стихи? Проклятие? Молитва?       В его голосе сквозил не просто вопрос, а потребность. Жажда классифицировать, разложить по полочкам, понять. Эта его уязвимость – уязвимость незнания – была опаснее любой ярости.       Мария медленно поднялась. Её сердце колотилось, но теперь уже не только от страха, а от странного, внезапного ощущения власти. У неё было что-то, чего он не мог взять силой. — Это было стихотворение, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — О ждущей старухе. О тоске. О верности, которая сильнее расстояния и времени. О вещах, которые твоя "сила" никогда не сможет измерить или понять.       Он замер, и в его тёмных глазах что-то вспыхнуло – не гнев, а нечто более сложное. Раздражение. Любопытство. Вызов. — Переведи, — приказал он, но в его тоне уже не было прежней непоколебимой уверенности. Это была просьба тирана, не привыкшего к отказам.       Улыбка, холодная и безрадостная, тронула губы Марии. — Нет.       Воздух между ними сгустился, стал упругим. Он смотрел на неё, и она видела, как в его голове прокручиваются варианты: применить Запретное заклинание, вырвать память, заставить. Но он понимал – это не даст ему того, чего он хотел. Он получит лишь оболочку слов, лишённую их души, их боли, их тоски. А ему внезапно захотелось именно души. — Ты хранишь свои секреты за стенами непонятных звуков, Жданова, — прошипел он. — Но ни один язык не устоит перед тем, кто обладает достаточной силой, чтобы его выучить. И ни одна тайна не устоит перед тем, кто готов её забрать. — Попробуй, — бросила она ему в ответ, и в этом слове был вызов, равный по силе его угрозе.       Отойдя от нее на шаг, Том вдруг резко, почти грубо, схватил её за локоть и с силой притянул обратно. Расстояние между ними исчезло, его лицо было всего в сантиметрах от её лица.       Её сердце бешено заколотилось, но не от страха, а от ярости. — Слушай, Реддл, как ты вообще пришёл к тому, что именно на тебе лежит ноша того, кто должен взять будущее магической Англии в свои руки? — Потому что я достоин этого, — без тени сомнения ответил он, высокомерно приподняв подбородок. Его глаза горели фанатичной убеждённостью. — А кто, если не я, Жданова? Кто ещё обладает такой силой? Такими знаниями? Таким… предназначением? — Я, — выпалила Мария, не задумываясь. Её взгляд стал острым, как бритва. — А у тебя вообще есть хоть какие-нибудь радости в этой жизни, кроме самолюбования и больных фантазий о кресле в Министерстве? Ты когда-нибудь просто жил? Чувствовал что-то настоящее, а не вычитанное в книгах?       Вопрос, простой и человечный, повис в воздухе, и Мария увидела нечто поразительное. Всего на долю секунды – лишь краткий миг, – но в его темных, всегда таких уверенных глазах мелькнуло что-то иное. Не ярость, а почти что… растерянность. Пустота. Словно он заглянул внутрь себя и не нашёл там ответа.       Но щель в его броне мгновенно захлопнулась. Вместо ответа его губы искривились в язвительной, ядовитой усмешке. Он снова перевёл разговор в нападение. — Охо-хо, — протянул он с притворным восхищением, его пальцы всё ещё жгли её локоть. — Какая трогательная забота о моём эмоциональном благополучии. Ты так искренне беспокоишься о моих "радостях". — Он наклонился ещё ближе, его шепот стал сладким и опасным. — Что ж, раз уж ты задала такой проникновенный вопрос, поделись тогда и своими, советская душа. Освети меня сиянием своих простых и настоящих утех. Ну же, Жданова, — он поддел её, словно шпагой. — Чем тешится твое сердце, пока не занято планами по захвату моего будущего трона? Вязанием? Вышиванием крестиком? Или, может, чтением стишков?       Он ждал, что она взорвётся, что его слова попадут в больное место. Но Мария, сделав глубокий вдох, посмотрела на него с внезапной, почти жалостливой ясностью. — У тебя их что, совсем не было? Радостных моментов? — приподняла бровь Мария, смотря на него с искренним недоумением. — Ты хотя бы раз в жизни подделывал оценки? Или списывал контрольные у однокурсников? — Списывать? — Том взирал на неё с таким ледяным презрением, будто она предложила ему есть землю. — У кого, прости? Кругом одни идиоты, едва способные связать два слова. Я не списываю, Жданова. Я создаю эталоны. — Зануда ты порядочный, — с лёгким раздражением выдохнула она. — Ладно, пошли. Мне в комнате нужно быть уже через час. — Я всё ещё жду ответа, — прошипел Том, резко преградив ей путь. Его тень накрыла её, и в воздухе снова запахло грозой. — Ты его и получишь, — внезапно ухмыльнулась Мария, и прежде чем он успел среагировать, ловко увернулась и обошла его, оставив схватывать пустой воздух. — По пути расскажу. Не отставай, лидер.       Они шли по тёмным, безмолвным коридорам Хогвартса, где лишь их шаги нарушали тишину. Внезапно Мария резко остановилась, словно наткнувшись на невидимую стену. Её лицо озарилось странной мыслью, брови сдвинулись на переносице, образуя озабоченную складку.             Том, наблюдая за ней, с внутренним раздражением подумал, что судьба связала его с настоящей истеричкой, чьи настроения меняются быстрее направления ветра. — Боже... я же научила ребёнка курить... — прошептала она с таким внезапным ужасом, что прислонилась к холодной стене для опоры. — Я ужасная волшебница. — И кого же, позволь узнать, ты удостоила этим сомнительным знанием в стенах моего замка, Жданова? — насмешливо приподнял он бровь. Он был почти уверен, что она не делала этого здесь – его шпионы, Крэбб и Гойл, донесли бы. — Да при чем тут твой жалкий замок! — закатила глаза Мария, ее взгляд устремился на высоко расположенный подоконник. — Подсади меня, — скомандовала она, кивнув в его сторону. — Жданова, ты пьяна. Успокойся и иди прямо. — Трезва как стеклышко, Реддл. Просто усади меня. Или для будущего министра магии это слишком сложная задача? — поддразнила она, и в ее глазах плескалось странное возбуждение.       Сжав губы от раздражения, Том схватил ее за талию и одним мощным движением посадил на злополучный подоконник. Она была легкой, почти невесомой в его руках. — Спасибо, — кивнула Мария, устроившись поудобнее. — Три года назад, в общежитии Колдотворца, мы отмечали Новый год... по-своему. И вот тогда я на спор научила свою подругу курить. — Она тяжело вздохнула, схватившись за голову. — Ой... А как она теперь петь будет? Ведь от одной сигареты столько дыма... — Она певица? — невольно заинтересовался Том, поддаваясь ее хаосу. — Была, — пожала плечами Мария. — Кажется... Когда комендант, Лев Сидорович, поднялся на седьмой этаж, мы все, конечно, разбежались. Но забыли убрать... остатки нашего празднования. — И что же этот Лев сделал? Нашел виновных? То есть вас. — Конечно, нет! — фыркнула девушка. — Мы все свалили на одного первокурсника. Кажется, его звали Тихон. А кому охота в последний рабочий день с этим разбираться? Правильно, никому. Вот и закрыли на это дело глаза. Но ты бы знал, как мы все зауважали этого Тихона, когда он нас не сдал и взял вину на себя. Герой. Настоящий. Жалко только, Лев Сидорович все равно забрал остатки праздничного стола.       Том слушал, стоя перед ней со скрещенными на груди руками. Эта история о каком-то жалком первокурснике, взявшем на себя чужую вину, казалась ему верхом идиотизма. Но в то же время в ее рассказе была какая-то дикая, незнакомая ему жизнь – полная абсурда, риска и странного братства. И он чувствовал, как что-то древнее и холодное в нем отчаянно сопротивляется этому, называя слабостью, но другая часть с жадным любопытством прислушивалась к каждому слову. — То есть, стадо старшекурсников свалило вину на первокурсника, и это всех устроило? — Том смотрел на нее с ледяным, неподдельным недоверием. — И этот ваш... комендант просто забрал всё себе? Не выбросил, не конфисковал, а присвоил? — Ну да, а что такого? Это вы тут все живете скучно, по своим дурацким правилам. А у нас в Колдотвореце каждый день – как приключение. А уж такие праздники, как Новый год, мы и вовсе отмечаем с размахом, но строго в кругу старшекурсников. Забрал себе, ну и что? Не выкидывать же добро! Какая же ты зануда, Реддл, — покачала она головой, — ты бы и недели не продержался в нашем общежитии.       Она с любопытством разглядывала его лицо, по которому было ясно: его рациональный, выстроенный по линеечке ум отказывался принимать эту дикую, анархичную логику. — А Наталья грозилась выселить меня из комнаты, когда узнала, что я научила Ольгу курить, — вдруг тихо рассмеялась Мария, словно вспомнив что-то бесконечно милое. — И главное, от кого она это узнала? Представляешь, захожу я в комнату, а Наталья стоит с полотенцем в руках и кричит, что вышвырнет меня на улицу! Мол, я порчу репутацию будущей звезды оперного театра! Что в комнате стало на одну курягу больше, а она этого не потерпит! — Мария заливисто смеялась, не обращая внимания на каменеющее лицо Тома. — Конечно, потом пришлось её заверить и клятвенно обещать, что больше такого не повторится. — Тебя... хотели выгнать из комнаты? — Том усмехнулся, но в его глазах читалось искреннее недоумение. Для него, всегда державшего всё под контролем, это был хаос. — Жданова, это звучит как полный бред. Хотя... я твоих подруг понимаю. Я бы на их месте тоже тебя выселил. — Эй! — Она стукнула его по плечу кулачком. — Ты ещё не жил со мной, чтобы иметь право меня выгонять! Между прочим, я очень полезный сосед! — с вызовом заявила Мария, гордо выпрямив спину. — В том-то и дело, Жданова, — тихо рассмеялся Том, и в его смехе слышалось шипение змеи, — что я ещё не жил с тобой в одной комнате, а уже хочу тебя выселить. Твои идеологические психозы, безусловно, занятны, но невероятно утомительны для нормального волшебника. — А ты знаешь, что я арифметику делала за нас троих? — огрызнулась она, надув губы. — Ольга расставляла запятые в моих сочинениях, а Наталья корпела над моим иностранным. Так что я была ценным активом! А ты... ты просто скучный зазнайка, — пробурчала она, и это заставило Тома ехидно ухмыльнуться. — Ты вообще пил сегодня что-нибудь крепче тыквенного сока? — вдруг спросила она, прищурившись. — Я предпочитаю трезвый рассудок, в отличие от некоторых, — парировал он. — Ну вот, я же говорила – и недели бы не продержался в Колдотворце, — с торжеством констатировала она.       Потом её взгляд внезапно стал отсутствующим, унёсшись вдаль. Она споткнулась о собственные мысли и тихо, словно сама у себя, спросила: — Интересно, где сейчас Лёня... — Лёня? — Том остановился, в его глазах мелькнуло холодное недоумение. — Один из твоих многочисленных любовников, если верить твоим же словам? — Да нет же, Лёня – он просто Лёня, — Мария покачала головой, и теплая, почти нежная улыбка тронула ее губы. — Ему вообще Ольга нравилась. Так и таскался за ней повсюду, как тень, всех остальных парней от нее отпугивал. А он, между прочим, ростом под два метра и шире тебя раза в полтора. И взгляд у него такой... скажешь ему слово, а он молча смотрит, и прямо в глазах написано: «Уйди, а то сам вынесу». Но в целом парень неплохой. Мы даже как-то раз болтали, когда он спросил, что Ольге на день рождения подарить, — голос Марии стал тише, она полностью погрузилась в теплые воспоминания. — А другие вообще не могли понять, как так вышло. Ольга – отличница, зубрила, будущая оперная певица – и вдруг обратила внимание на первого хулигана и двоечника Леонида. — И почему же? — спросил Том с искренним, почти клиническим любопытством. Эта иррациональность притягивала и раздражала его одновременно. — Любовь, Реддл, — рассмеялась Мария так заразительно, что едва не оступилась на лестнице. — Это называется любовь! А как он ее на танцы приглашал – одно зрелище! Самый грозный парень в школе, а краснел, как первокурсник. Другим не давал к ней подступиться, а сам боялся подойти – авторитет, видишь ли, не позволял. А мы тогда такими красавицами были... Все в новых платьях, с прическами. И вот Ольга расплакалась от обиды, что ее никто не зовет. А он увидел это, подошел... и молча, не говоря ни слова, просто протянул руку. И все. — прошептала она спрыгивая с подоконника. — А тебе не завидно? — внезапно спросил Том, его голос прозвучал мягко, но с подвохом. — Что твои подруги были вольны выбирать, с кем им быть, а ты... привязана ко мне?       Мария резко остановилась и нахмурилась, ее брови сдвинулись. — Как можно завидовать своим же подругам? — в ее голосе прозвучало искреннее недоумение. — Я никогда не могла бы с ними соперничать, потому что... я хочу, чтобы они побеждали. Их счастье – это и мое счастье. А что до меня... — она пожала плечами, и ее взгляд стал отрешенным. — Может, так и должно было быть? Мы с тобой все равно бы встретились. Вопрос лишь во времени – сейчас или через двадцать лет. Земля круглая, рано или поздно наши орбиты пересеклись бы. — Но ты же понимаешь, — Том произнёс это с ледяным, самодовольным превосходством, схватив её за локоть, чтобы она в очередной раз не споткнулась, — что я никогда не сделаю тебе предложение?       Мария тут же резко обернулась к нему, вырвав руку. Её глаза вспыхнули обжигающим зелёным огнём. — А кто сказал, что я вообще дам согласие на твоё предложение, Реддл? — Её голос зазвенел, как сталь. — Ну ты и гадюка, право. Я – вольная и гордая девушка. И уж точно не стану бегать за тобой в надежде на обручальное кольцо. Смешной ты. — Гадюка? — Том повторил это слово с ледяной усмешкой, стараясь сохранить маску превосходства. — Забываешься, Жданова.       Но внутри его сжигало странное, почти болезненное удовольствие от ее развязанного языка и этой сырой, неприкрытой откровенности. — Ну не порть настроение, ладно? Хотя бы сегодня, — Мария притворно надулась и отвернулась, пряча лицо в тени. — Нормально же общались. Знаешь что? Тебя срочно надо в Колдотворец на перевоспитание. Сидишь тут в своей башне, планируешь мировое господство, а там на такие глупости времени просто нет. — А что случилось с Натальей и Ольгой? — спросил Том, пытаясь поймать ее взгляд. Его вопрос прозвучал не как насмешка, а с редким для него оттенком любопытства. — Умерли, — выдохнула Мария, и слово повисло в воздухе, холодное и тяжелое. Она резко провела рукой по глазам, смахивая предательскую слезу. — Их расстреляли. Им было по шестнадцать, Реддл. Всего по шестнадцать. — За что? — его брови сдвинулись в искреннем, почти клиническом недоумении. Его ум, привыкший к логике заговоров и выгоды, не мог этого обработать. — Что они сделали? Сражались? — Они просто были, — голос Марии дрогнул от горькой ярости. — Поэтому их и убили. Как и сотни тысяч других. За то, что мы – не "высшая раса" по мнению Гитлера. За то, что мы – коммунисты. За то, что любим свою страну. И просто за то, что дышали. Даже в оккупации мы продолжали жить. Кто-то шел на сделку с немцами, а кто-то... кто-то боролся. До конца. — Ты жила в оккупации? — его голос прозвучал приглушенно. Это была уже не игра, а попытка сложить пазл ее личности. — Недолго. Пару месяцев. В ноябре нас с Сашкой вывезли сюда, в Англию. — Она горько усмехнулась. — Думаю, ты уже в курсе, что у нас здесь есть родственники. — Ёе взгляд потускнел. — Пожалуй, обсудим это позже. Сегодня... сегодня вечер и так выдался слишком тяжелым. — Постой, — Том схватил ее за плечи, его пальцы впились в ткань платья. — Где ты была, когда твоих подруг убили, а тебя – нет? — Что-то я слишком разоткровенничалась сегодня, Реддл, — Мария снова натянула на себя маску легкомыслия, ее улыбка была кривой и уставшей. — Пора нам по своим комнатам. А то злой староста школы непременно снимет баллы с Когтеврана, — она понизила голос до заговорщицкого шепота, но в ее глазах была тень веселья. — Наш дорогой Георг в этот раз точно не переживет такого удара. Я и так с трудом вернула те жалкие очки, что ты с меня снял. — То есть ты хочешь сказать, что я – злой староста школы? — Том ухмыльнулся, его взгляд скользнул по движущимся лестницам, выискивая нужную. — Насколько я помню, меня обычно встречают лишь восторженные взгляды и радостные улыбки юных волшебниц, жаждущих моего внимания. — Конечно, Реддл, — язвительно ухмыльнулась Мария, положив руку ему на плечо с подчёркнутой панибратской фамильярностью. — Утешай себя этим, как хочешь. А всех, кто осмелится с тобой не согласиться, ты тут же клеймишь как «идеологических психопатов». — А у тебя, надо заметить, эти самые отклонения наблюдаются в полной мере, Жданова, — парировал он, но не стал сбрасывать её руку, позволив ей остаться. — Вот видишь? Злой, гадюка и зануда, да ещё и староста. Ну всё, — быстрее, чем позволяло её состояние, Мария запрыгнула на подошедшую лестницу. — Увидимся завтра. В Чудо-комнате. — В Чудо-комнате? — Том приподнял бровь, наблюдая, как лестница начинает медленно увозить её прочь, вверх, в сумрак замка. — Ага, — бросила она через плечо, и в этом коротком слове слышался и вызов, и обещание, и тень той тайны, которую она уносила с собой.       Он стоял и смотрел ей вслед, пока её силуэт не растворился в полумраке. Уголки его губ медленно поползли вверх, складываясь в выражение не усмешки, а скорее хищного, заинтригованного любопытства. «Чудо-комната». Интригующе. Очень интригующе.       Лестница увозила Марию вверх, а Том стоял неподвижно, слушая, как эхо её шагов затихает в каменных сводах. Неожиданная, острая улыбка тронула его губы – не та, что он демонстрировал на балу, холодная и расчетливая, а настоящая, рожденная глубоким, личным удовлетворением.       Ему нравилось. Нравилось до дрожи.       Трезвая Мария Жданова была крепостью: стены из иронии, ров из колких замечаний, подъемный мост, который она опускала лишь для избранных и никогда – для него. Но эта Мария, с развязанным языком и пошатывающейся походкой, была подобна городу с открытыми воротами. Она позволяла себе то, что никогда не позволила бы в здравом уме: касаться его, спорить с ним с той дурацкой, искренней горячностью, обнажать старые шрамы и детские воспоминания.       Он мысленно перебирал моменты вечера. Её рука на его плече – не жест скрытой угрозы, как обычно, а почти дружеский, панибратский. Её смех, когда она рассказывала о своих подругах – громкий, незастенчивый, лишенный привычной ему язвительности. И самое главное – её боль. Ту самую боль, которую она так яростно прятала, она вывалила ему, как доверенному лицу, пусть и на порыве эмоций.       Она показала ему свое незащищенное подбрюшье, и от этого он чувствовал себя сильнее, значимее. Он стал обладателем ее тайн.       «Они все умерли. Их расстреляли.»       Эти слова, произнесенные шепотом, горели в его памяти ярче, чем любые признания в любви или лесть. Это была не просто информация. Это был ключ. Ключ к её ярости, к её упрямству, к той самой силе, что заставляла её противостоять ему.       Он медленно пошел по коридору в сторону подземелий Слизерина, его разум, уже отбросивший мимолетную слабость, снова работал с безжалостной эффективностью.       Эта новая, выпившая версия Ждановой была не просто забавным развлечением. Она была бесценным ресурсом. Она выдала эмоциональные крючки, за которые теперь можно было зацепиться.       Том Реддл не испытывал сентиментальной привязанности. Но он испытывал жгучую, почти одержимую потребность – владеть, контролировать, понимать. И сегодняшний вечер дал ему новый, мощный рычаг давления на самую стойкую из его противниц. Мысль о том, что он, и только он, видел ее такой – беззащитной, ранимой и откровенной – наполняла его темной, сладостной гордостью.