Глава 27. Бутерброды, меняющие мышление

      Открыв дверь кухни Хогвартса, Мария и Мишутка встретили угрюмые взгляды домовых эльфов. Они уставились на девушку, которая несла домового, словно ребенка, и усаживала его на стул. Тут же они принялись шептаться о недозволительном поведении волшебницы и их «товарища». Мишутка еще больше выпрямился и демонстративно показал всем язык. — Говорил же я вам, шо мои хозяева меня не наказывают! — громко стукнул он кулаком по столу, отчего слушатели дружно вздрогнули. — Шо, я чаи вместе с ними пью на равных! А вы мне шо? «Накажут, накажут»… — Мишутка, — с легким укором покачала головой Мария и с сожалением посмотрела на бледнеющих, перепуганных эльфов. — Мы вас не отвлекаем?       Ответом ей стали лихорадочно-быстрые, отрицательные кивки головой. Вся ватага дружно порхнула в другую комнату, словно стая испуганных птиц. — Куда это они? — удивленно приподняла волшебница бровь. — Почивать идут, Машуля, — слегка буркнул Мишутка. — А шо мы кушать будем те сегодня? — оживленно потер он ладони друг о друга. Глаза его блеснули в предвкушении, когда хозяйка объявит меню. — На сегодня у нас имеется… — только начала Мария, приоткрывая шкафчики, как дверь с шумом распахнулась.       В проеме, заслоняя свет из коридора, стояли Крэбб и Гойл, а впереди них, конечно же, само начальство – сам Том Реддл. Медленно, с откровенным пренебрежением оглядев кухню, он остановил ледяной взгляд на Мишутке. Тот в ответ лишь усмехнулся этому юнцу и, фыркнув, демонстративно повернулся к нему спиной, не испытывая ни малейшего желания даже смотреть на него. — По моим расчетам, ты должна была закончить мыть полы только к десяти часам ночи, — холодно, отчеканивая каждое слово, прояснил Том, смерив волшебницу оценивающим взглядом. — Можете быть свободны, друзья. Далее я справлюсь сам.       Двое громил тут же исчезли, как будто их ветром сдуло, а Реддл пронзил спину Мишутки яростным, обещающим расплату взглядом, в котором читалась чистая, неподдельная ненависть. — Тронешь его – и дальше этой кухни ты никогда не сможешь выйти, — тихо, но с такой стальной интонацией, что слова повисли в воздухе лезвиями, прошипела Мария, ровным движением открывая шкафчик и находя в нем упаковку чая. — Почему оно, — сквозь зубы начал Том, с отвращением оглядывая красную вышиванку на Мишутке, — сидит за столом? — А где ему еще сидеть? Не на полу же, — отмахнулась Мария. Ее тон был спокоен, но в нем звенела стальная жилка, не терпящая возражений. Однако слизеринца не устраивало такое пренебрежение к предмету его интереса.       Подойдя к Марии почти вплотную со спины, Том молча наблюдал, как она методично обыскивает каждый шкафчик. Его темные глаза, холодные и аналитические, скользили за ее движениями, будто он изучал странный, не поддающийся логике ритуал. — Блинов хо́чу! — вдруг громко и капризно возвестил Мишутка, хлопнув маленькими ладонями по столешнице и тут же перетянув на себя все внимание. — Что… это изрекает? — с ледяным любопытством, подчеркивая каждый слог, переспросил Реддл, бросая на Мишутку взгляд, полный такого высокомерия, будто тот был насекомым, осмелившимся заговорить с королем. — Он говорит, что хочет блинов, — пожала плечами Мария, наконец добравшись до нужного шкафчика. — И не «это», а Мишутка, чтоб ты знал, — отчеканила она, склонившись над полками волшебного холодильника. — Есть пирог с тыквой, — скривилась она, демонстрируя тарелку домовому. — Да сколько ж можно эту тыкву-то жрать! — горько, почти трагически, закачал головой Мишутка. — Вот дома… — он начал загибать пальцы, и в его голосе прозвучала тоска. — Блины, пирожки, борщ, каша кукурузная… — Он тяжело вздохнул, явно вспоминая стряпню Феодосии Семеновны. — А тут… — он махнул рукой у собственной шеи, будто давясь, — одна эта тыква кругом. Всё равно блинов хо́чу!       Сдавленно вздохнув, Мария вновь обыскала холодильник взглядом и, не найдя искомого, резко обернулась к Реддлу, который все так же стоял, как тень. — Где здесь молоко и мука? — Мне-то откуда знать? — скривился он с таким искренним, ледяным презрением, что казалось – сама мысль об этом знании оскверняет его. Он еще раз окинул взглядом помещение. У него, наследника Салазара Слизерина, окончательно сложилось впечатление, что он либо наблюдает бред больного при лихорадке, либо медленно, но верно сходит с ума.       Картина была сюрреалистичной: он, будущий властитель, стоял посреди ночной кухни. За столом, словно заправский хозяин, восседало нечто в вышитой рубахе и капризничало, яростно отвергая тыкву и требуя блинов. А эта упрямая Жданова рыскала по шкафам и выпытывала у него, Тома Реддла, где найти муку. Мир определенно трещал по швам. Этот уродец, у которого, как выяснилось, было даже имя, теперь беззаботно болтал ногами под столом, как невоспитанный ребенок, и с нетерпением ждал, когда волшебница исполнит его прихоть. И каждый раз, когда ее рука протягивалась не к той полке, на его морщинистом лице расцветало такое обиженное разочарование, что Тому хотелось одним точным заклинанием стереть и его, и эти дурацкие блины с лица земли. — Жданова, почему бы просто не дать ему то, что есть, вместо того чтобы угождать? — усмехнулся Том, с видом хозяина располагаясь на свободном стуле. Его улыбка была холодной и насмешливой. — Наши домовые эльфы были бы в восторге уже от того, что на них обратили внимание, не говоря уж о том, чтобы им кто-то служил. — Колонизаторы, — отрезала Мария, но тут же ее лицо озарила теплая улыбка, когда она взглянула на Мишутку. — Будут бутерброды. — И она достала кусок масла.       Мишутка, мгновенно сообразивший, какие именно бутерброды имеются в виду, радостно захлопал в ладоши и начал подергивать ножкой, явно торопя хозяйку. — И чаю! — тут же важно добавил он, кивнув.       Том лишь смотрел на это с нарастающим, леденящим недоумением. Он начинал сомневаться в здравомыслии происходящего, или в своем собственном. — Я спрашиваю: почему ты позволяешь этому сидеть за столом? — его голос прозвучал резко, как удар хлыста, возвращаясь к главному. Он презрительно махнул рукой в сторону Мишутки, не удостаивая того взглядом. — Это же просто тварь. Прислуга. — Ты, в сущности, тоже тварь, Реддл. Так чего же сидишь за столом? — спокойно, почти шепотом, парировала Жданова, обернувшись к нему. В ее руке, державшей нож для масла, не было угрозы, но в ее глазах стояла сталь. — Еще вопросы? — Жданова… убери нож, — прошипел Том, и в его тоне впервые прозвучало не просто раздражение, а холодное предупреждение. Его пальцы незаметно сжались. — Еще раз оскорбишь его или даже косо посмотришь – и я найду этому ножу куда более творческое применение. И это будет очень далеко от готовки, — парировала она в тон, абсолютно серьезно. Затем развернулась обратно, продолжила намазывать хлеб и поставила чайник на волшебную плиту.       Том замер на секунду, оценивая эту новую, опасную грань в ее поведении. Но его убеждения были сильнее осторожности. — И все же. Он – не мы, — хмыкнул он, отбрасывая явную угрозу как нечто незначительное. — Мы – волшебники. Маги. А он…       И тогда раздался хохот. Звонкий, искренний и совершенно беспощадный. Мария смеялась над ним, как над маленьким, глупым, зазнавшимся ребенком, который выучил одно слово и кричит его на каждой улице. — О, Реддл, — сквозь смех проговорила она, вытирая уголки глаз. — Ты же забыл главное: Мишутке около девятнадцати веков. — Она сделала паузу, давая цифре повиснуть в воздухе. — А теперь посчитай, не на сколько, а во сколько раз он старше тебя. Поверь, он как никто другой заслужил право сидеть где угодно. И давай поставим вопрос иначе: кто ты такой, чтобы сидеть с ним за одним столом? — Она насмешливо выгнула бровь, и в ее взгляде читалось презрение куда более глубокое, чем его собственное. — В сущности, для него ты не представляешь ровно никакого интереса. И, по секрету скажу… — она наклонилась чуть ближе, и ее шепот был подобен лезвию, — он хохочет каждый раз, когда видит твое "умное" и надменное лицо. Ты для него просто клоун, которого занесло на его кухню.       Воздух в кухне стал густым и колючим, будто заряженным перед грозой. — Что?! — Реддл резко вскочил со стула, который с грохотом отъехал назад. Его лицо, обычно безупречно холодное, исказила вспышка чистой, неконтролируемой ярости. — Ну, а что? — совершенно спокойно, даже лениво, спросила Мария, снимая с плиты закипевший чайник. — Что ты можешь предложить ему такого, чтобы он относился к тебе как к равному? Не как хозяин к слуге, а как… ну, скажем, как сосед по столу. — Я могу не убить его, — прошипел Том, и в его голосе зазвучала та темная, липкая угроза, которая заставляла трепетать однокурсников. — Ох, — Мария фыркнула, разливая душистый кипяток по кружкам. — Хотела бы я посмотреть, как ты попытаешься убить духа в телесной форме. Он просто рассмеется тебе в лицо. Или превратит в лягушку для забавы. Следующий вариант? — Я могу не убить тебя. — И тогда ты познаешь гнев домового, который с легкостью утянет тебя вместе со мной на тот свет, — покачала головой Мария и поставила тарелку с золотистыми бутербродами прямо перед Мишуткой. — Непродуманно. Дальше?       Том замер. Его разум, острый как бритва, в тот миг проанализировал тупик. Угрозы бесполезны. Нужно предложить нечто иное. Что-то, что ценится всегда и везде. — Власть, — выпалил он, выпрямляясь во весь рост. В его глазах вспыхнула знакомая мания величия. — Я дам ему власть. Над другими. Над этим сбродом эльфов. Над… — Ему это не нужно, — Мария просто пожала плечами, ставя рядом с бутербродами маленькую глубокую мисочку для чая. — Он древнее любых иерархий. Пока что ты даже меня не убедил, Реддл, что уж говорить о духе. Да и власть-то у тебя… — она сделала многозначительную паузу, — лишь в этих стенах. А у него своя, другая власть. Над порогом, над очагом. Надежнее твоей. — Силу, — почти выкрикнул Том, отчаянно цепляясь за последний козырь. — Неизведанную силу магии!       Но он сам увидел ответ в её глазах: не скептицизм, а почти что жалость. И этот взгляд обжёг его сильнее любого проклятия.       Внутри него всё содрогнулось от осознания: ему нечего предложить. Ничего ценного для этого древнего, капризного существа, спокойно чавкающего за столом. Он, Том Реддл, в этот момент был пуст. — Жаль тебя, Реддл, — тихо, беззлобно вздохнула Мария. Она бережно взяла Мишутку и усадила его к себе на колени, как ребёнка. Затем налила ему в мисочку ароматного чая и подвинула тарелку с бутербродами. Сцена была пронизана такой простой, почти домашней теплотой, которая казалась Тому чуждой и оскорбительной. — Ты… жалеешь меня, Жданова? — его шёпот был похож на шипение змеи, готовой к укусу. Он наклонился к ней, и его тень накрыла стол. — Да, — просто и твёрдо кивнула Мария, не отводя глаз. — Тебе, кроме угроз, лести и пустых обещаний, нечего предложить даже простому домовому духу. Что уж говорить о других, более сложных существах… и людях. — Она пожала плечами под умиротворяющее звучавшее хлюпанье чая. — И разговор-то ты начал с угроз, — добавила она, и в её голосе впервые прозвучало лёгкое разочарование, как у учителя, объясняющего азы нерадивому ученику. — С партнёрами так не разговаривают. Чтоб ты знал. — Так что же ему нужно, в конце концов? — прошипел Том, не в силах отвести взгляд от Мишутки, уплетавшего странные, посыпанные сахаром бутерброды. В его голосе смешались ярость, раздражение и неподдельное, почти научное любопытство. — Только… это? Еда, чай и сидение на коленях? — Ему ничего не нужно, — спокойно, с легкой улыбкой, ответила Мария, доливая в тарелку душистого чаю. — Он просто хочет. И ему это нравится. Есть разница. — Такого не бывает! — вырвалось у Реддла, и он резко ударил ладонью по столу, отчего задребезжала посуда. Его идеальный контроль дал трещину, обнажив пугающую убежденность в том, что у всего в мире должна быть цена, слабость, предмет торга. — У всех есть потребности! У всех! Он же… он немощен! Смотри – он даже чай пьет из тарелки. Я могу дать ему силу, достоинство, заставить других бояться его!       Мария посмотрела на него с тем же выражением, с каким смотрят на ребенка, пытающегося объяснить дождь упрямым утверждением, что небо просто плачет. — Ему не нужна твоя сила, Реддл. Ему нужен дом. И счастье в нем. А чай из тарелки… — она мягко коснулась края миски, — это называется узвар. Так он быстрее остывает. Традиция. И он наслаждается каждым глотком, а не терзается мыслями о том, как это выглядит со стороны.       Она сказала это так просто, так неопровержимо, что эти слова повисли в воздухе тяжелее любого обвинения. Они обнажали не слабость Мишутки, а непостижимую, абсолютную слабость самого Тома Реддла перед этой простой, не требующей власти гармонией. — Жданова, ты же сама, надеюсь, еще понимаешь, что это всё… — он широко, с презрительным размахом обвел рукой кухню, стол, чай в тарелке, — полный бред. — Почему же? — спокойно, с легким вызовом, приподняла бровь Мария. — Ты про чай в тарелке? Так на моей родине его именно так и пьют. Из поколения в поколение. — Она наклонилась к нему ближе, и в ее глазах вспыхнули теплые, далекие огоньки воспоминаний. — Понимаешь, есть самовар. И когда чай в нем заварится, он становится очень, очень горячим. Чтобы его остудить и насладиться вкусом, его наливают из чашки в блюдце – глубокое или нет, не важно. Это просто факт: так он быстрее остывает, и пить его – одно удовольствие. Вот и вся наука. — Самовар? — прошипел Том, произнося это незнакомое слово так, будто оно было скользким и неприятным на вкус. — И ты тоже из него пила? Прямо как… как он? — У нас дома он стоит на самом почетном месте, — просто кивнула волшебница, и в ее голосе зазвучала неподдельная нежность. — И Мишутка всегда первый пробует свежий чай из него. Как самый старший и самый уважаемый. Для тебя это ненормально, — она кивнула на домового, уютно устроившегося у нее на коленях, — а для нас это естественно, как дыхание. Сесть за один стол и разделить всё, что на нем есть. Он – часть семьи. Не слуга. Не тварь. Часть большой семьи. — У других, у правильных чистокровных семей, тоже есть прислуга. Эльфы. И никто с ними чаи не распивает, не сажает их за стол, — надменно, отчеканивая каждое слово, произнес Том, вновь опускаясь на стул, будто водружая на трон свое непоколебимое убеждение. — А тебе не кажется, что это исключительно ваша проблема – не пить чай с теми, кто охраняет ваш очаг? — усмехнулась Мария, бережно вытирая сахарную крошку из седой бороды Мишутки. — В моей стране так принято, Реддл. Просто сесть и выпить чаю вместе. Проблема только в вас, раз вы кого-то считаете "недостойными". Все мы, в конечном счете… твари Божьи. — И она посмотрела прямо в темные, холодные глаза Тома, и в ее взгляде не было вызова, лишь констатация непреложного, с ее точки зрения, факта.       Том тяжело вздохнул, будто устал от этой нелепой, упрямой логики. Он положил руки на стол, уперся локтями в столешницу и положил подбородок на сложенные пальцы. Его поза была одновременно напряженной и уставшей. — Так это что, новый уровень ваших "идеологических психозов"? — усмехнулся он, скользя взглядом от довольного духа к рыжеволосой волшебнице, пытаясь найти в них слабину, брешь. — Вот в чем ваша главная ошибка, — с легкой грустью покачала головой Мария, не переставая поглаживать Мишутку по голове. — Всё, что не вписывается в ваше узкое представление о мире, вы тут же клеймите «психозом» или ересью. Но мир, Реддл, гораздо больше и сложнее, чем твоя Англия. И Мишутка – лишь малая часть того огромного, древнего мира, о котором ты не имеешь ни малейшего понятия. — Голос ее зазвучал тверже, в нем появились стальные нотки. — В твоем мире проще захватить и подчинить. В моем – мы договариваемся. Соседствуем. Живем как одна большая семья. И поверь, она действительно огромна.       Мария слегка выпрямилась, и в ее осанке появилась несгибаемая гордость. — Открой любой атлас, и ты сразу увидишь такую страну, как СССР.       Мишутка, хотя и не понимал иностранных слов, почувствовал, о чем говорит его хозяйка: по ее тону, по тому, как она выпрямила спину. И он, в свою очередь, тоже гордо выпрямился на ее коленях, его маленькая грудь выпятилась вперед, а взгляд стал таким же непоколебимым. Они сидели, спина к спине, против целого замкнутого мира Тома Реддла – два островка неподвластной ему, простой и от этого вдвойне невыносимой правды. — В таком случае, где же можно купить это создание? — с напускным, холодным любопытством приподнял он бровь, заметив, что тарелка с бутербродами уже наполовину опустела. Его взгляд скользнул по необычной закуске. — И что это, собственно, за бутерброды? — почти неосознанно, движимый внезапным импульсом, он протянул руку к тарелке, чтобы взять один.       И тут случилось неожиданное.       Резкий, звонкий хлопок по тыльной стороне ладони. Удар был быстрым, точным и отнюдь не слабым – скорее предостерегающим щелчком учительской линейки, чем ласковым жестом.       Том моментально отдернул руку, будто обжегся. На его идеально бледной коже проступили красные полосы. В его темных глазах вспыхнуло не просто раздражение, а чистейшее, неподдельное ошеломление. — Ты… Ты настолько жаден?! — выдавил он, не веря произошедшему. На него, наследника Слизерина, только что поднял руку этот мохнатый, ничтожный… — Я не жадный! — с горделивым достоинством парировал Мишутка, притягивая тарелку к себе еще ближе и демонстративно откусывая от бутерброда. — Я – домовитый! — И, не удержавшись, он снова показал Тому язык, его глаза хитро поблескивали. — Почему ты его не останавливаешь?! — прошипел Том, обращаясь к Марии. В его голосе бушевала ярость от нарушенного порядка вещей. — Он же переходит все границы дозволенного! Это верх неуважения! — Зачем мне его останавливать? — спокойно, даже с легкой усмешкой, ответила Жданова, поглаживая Мишутку за ухом, отчего тот довольно заурчал. — Бутерброды – его. Ты нагло вторгся в его пространство и попытался взять то, что тебе не принадлежит. Получил ответный удар. Всё просто, как дважды два, Реддл. — Она наклонила голову, и ее взгляд стал пронзительным. — А давай представим наоборот: если бы он попытался отобрать что-то у тебя… какие были бы твои действия? И насколько они перешли бы границы "воспитания"? Так что удар по твоей аристократической руке – это еще весьма мягкий урок вежливости.       Том молчал, сжимая покрасневшую ладонь в кулак. Его челюсть была напряжена. — Знаешь, как поступают в по-настоящему воспитанном обществе? — Мария ухмыльнулась и наклонила корпус ближе к нему, понизив голос до доверительного, почти ядовитого шепота. — Достаточно спросить: «Можно?». Ты получаешь ответ. Если он положительный – говоришь «спасибо». Если отрицательный… что ж, на нет и суда нет. Остается только смириться и уважать чужое «нет». — Почему я вообще должен что-то спрашивать у… этого? — вырвалось у Тома, и в слове «этого» звучала вся накопленная за вечер презрительная ярость.       Мария откинулась на спинку стула, ее лицо выражало уже не усмешку, а легкую усталость от необходимости объяснять очевидное. — А почему он должен отдавать тебе то, что принадлежит ему, а не тебе? Ответь на этот вопрос сначала. Всё остальное – лишь следствие. — Почему я, маг, вообще должен что-то спрашивать у духа в телесной форме? — его голос прозвучал не просто сердито, а с ледяной, не терпящей возражений убеждённостью. Он выпрямился во весь рост, и его тень снова накрыла стол. Это был не вопрос, а декларация мироустройства, в котором он занимал высшую ступень. — А почему он должен позволять тебе так относиться к тому, что принадлежит ему? — парировала Мария. Её спокойный тон был подобен крепкой стене, отбивающей любой натиск. Она не повышала голос, но каждое слово било точно в цель. — Он обязан! — выдохнул Том, и в этом слове вспыхнула вся его сущность: жажда власти, врождённое чувство превосходства, яростное неприятие самой мысли о равенстве с "недочеловеком".       Наступила тишина, напряжённая, как натянутая струна. Мария медленно покачала головой, и в её взгляде читалась уже не досада, а глубокая, почти философская усталость. — С чего бы? — прозвучало тихо, но с непререкаемой ясностью. — Ты ему кто? Вот именно. Никто. Мы опять возвращаемся к тому, с чего начали. И пока ты не осознаешь эту простую истину и не примешь, что мир бесконечно больше и сложнее, чем твои узкие острова… нам действительно не о чем разговаривать, Реддл.       Её слова повисли в воздухе не как угроза, а как констатация факта. Она отсекла дальнейший спор, показав всю его бесплодность. Диалог с тем, кто не признаёт прав другого на существование, был невозможен. В её тихой уверенности было больше силы, чем в его кипящей ярости. — Как я тебе уже говорила не раз, ему около девятнадцати веков. Смирись с тем, что есть вещи, которые тебе неподвластны. И только тебе решать: воевать с ними впустую или же сначала искать точки сотрудничества, общие интересы, завоевывать уважение собеседника. Вот и всё, что тебе сейчас по-настоящему нужно.       В голове наследника Слизерина, отбросившего эмоции, с холодной четкостью заработал аналитический ум. — Жданова… где можно приобрести подобное создание? — спросил он, и в его голосе вновь зазвучал тот всепоглощающий, хищный интерес, с которым он изучал древние артефакты или запретные заклинания. — Они весьма полезны, не лишены ума и, судя по книгам, преданы до мозга костей. И… обладают собственным мышлением? И свободой? — Последнее слово он произнес медленно, с оттенком легкого презрения, как будто это был какой-то экзотический, почти абсурдный дефект. — Их нигде нельзя купить, Реддл, — терпеливо, как ребенку, пояснила Мария, пододвигая бутерброд с сахаром домовому. — И да, они полностью свободны в своих мыслях и действиях. Они лишь… привязаны к семье и делают всё, чтобы защитить своих хозяев и их потомков. Это не рабство. Это союз. — Но домовых эльфов можно купить на чёрном рынке, Жданова, — парировал он, его глаза сузились. — Откуда же тогда они всё-таки берутся? — Ну, как тебе объяснить… — Мария нахмурила брови, подбирая слова на чужом языке для таких глубоко своих понятий. — Смотри. Бывает, в семье рождается ребёнок и умирает, не успев принять крещение. Тогда, через сорок дней, в доме может появиться маленькое существо. Оно приходит не из ниоткуда, а словно из самой тоски дома по тому, кто не остался. Именно так, девятнадцать веков назад, и пришёл к нам Мишутка.       Она повернулась к домовому, и её лицо озарила тёплая, безоговорочно любящая улыбка. Мишутка, поймав этот взгляд, самодовольно выпрямил спину в своей красной вышиванке. — И он остаётся в семье, потому что он и есть её часть. Плоть от плоти, дух от духа этого дома. И знаешь, что в этом самое удивительное? — Мария перевела взгляд обратно на Тома, и в её глазах светилась тихая, непререкаемая мудрость. — Он, в сущности, дитя. Но он мудрее всех профессоров этого мира, вместе взятых. Его не интересуют захваты власти, убийства или тайные знания. Ему нужно, чтобы в семье был лад, чтобы печь была тёплой и чтобы все были сыты. Вот и всё.       Том слушал. Его лицо было каменной маской, но в глубине глаз плескалось холодное непонимание, смешанное с привычным презрением к такой простодушной, неамбициозной философии. — И он не может уйти? Или вы просто не хотите его отпускать? — спросил он, и в его голосе прозвучал знакомый, язвительный подтекст. Он уже видел здесь цепь, пусть и невидимую. — Он не может уйти из семьи, потому что… — начала было Мария, но Том резко перебил её, уловив кажущуюся слабину в её логике. — И ты называешь меня колонизатором, Жданова? — он хмыкнул с ледяным торжеством, бросая взгляд на Мишутку, который нарочито медленно, смакуя каждый кусочек, доедал свой странный бутерброд, явно наслаждаясь их спором. — Вы не способны отпустить даже того, кого называете «членом семьи». Что уж говорить о… — Не перебивай Машулю! — внезапно прошипел Мишутка, с силой хлопнув своей маленькой ладонью по столу. — Слово женщины в хате – закон, шоб ты знал, гадюка.       Том, непривычный к тому, чтобы на него повышали голос, тем более – существо, которого он считал ниже половиц, слегка откинулся назад. На его лице мелькнуло не столько раздражение, сколько чистое изумление от такой наглости. — Да, колонизатор, — спокойно, уже без гнева, подтвердила Мария, будто констатируя погодное явление. — Ты просто не понимаешь. Зачем ему уходить из семьи, если он и есть её часть? Это как спросить, зачем руке уходить от тела. Домовые дышат одним воздухом с хозяевами, болеют одной печалью, радуются одной радостью. Они будут верны дому до самого конца. Мы не можем "отпустить" его, потому что это всё равно что отпустить собственную душу. Но мы и не будем удерживать силой, если Мишутка когда-нибудь… — она запнулась, сама не веря в такую возможность, — …захочет уйти. В этом наша разница. Ты видишь раба, которого не отпускают. Я вижу душу дома, которой незачем уходить.       Она встала, подошла к Мишутке и нежно усадила его на свой только что освободившийся стул, как почётного гостя. Её движения были полны нежности и уважения. — И знаешь что? — Мария хмыкнула, глядя поверх головы домового прямо на Тома. — Если бы он вдруг собрался, он даже не стал бы спрашивать разрешения. Просто в один день ты проснёшься и поймёшь, что его нет. И всё. — Она сделала паузу, и её голос стал тише, но твёрже. — Но я, честно, даже не представляю, что такого можно сделать, чтобы дух, связанный с тобой одной кровью и памятью стен, взял и ушёл. Это должно быть что-то страшнее любой тёмной магии, Реддл. Что-то, что убивает не тело, а сам дом. А дом наш, — она положила руку на мохнатое плечо Мишутки, — крепкий.       Взяв тарелки в руки и подойдя к раковине Мария через плечо повернула голову к Тому. — Видишь эту красную вышиванку на Мишутке? — голос Марии зазвучал мягче, но с непоколебимой твердостью. — Её для него вышивала моя прабабушка к его именинам. А лапти, — указала она на его обувь, — купил мой дедушка просто потому, что «нашему старичку нужно новое». Твои эльфы ходят в грязных обносках, Реддл, и ты видишь в этом норму.       Она скривилась, и в этой гримасе читалось искреннее отвращение не к эльфам, а к самой системе. Поставив чайник на плиту, она повернулась к Тому, полностью сложив руки на груди. — Он – часть семьи, равноправная. С ним советуются, его голос имеет вес. Если он обижен – оставляют для него угощение, не как подачку рабу, а как знак уважения к старшему.       Том слушал. Его лицо было каменной маской, но в уголке глаза дергался едва заметный нерв. — И да, — добавила Мария, глядя прямо на него, — он сказал, что слово женщины в доме – закон. И это не шутка. — Почему же? — Том приподнял бровь, и в его голосе зазвучала привычная, холодная насмешка, но в ней теперь чувствовалась трещина – раздражение от того, что его логика разбивается о какую-то чужую, непонятную правду. — У нас веками царил патриархат. Что же было на твоей Родине? — Равенство, — коротко и твёрдо ответила Мария. — Не идеальное, не для всех сразу. Но в моей семье – да. Муж советовался с женой, жена могла сказать твёрдое «нет», и это уважали. И да, у нас не принято поднимать руку или палочку на женщину. Поверь, ничего, кроме беды и позора, из этого не выходит. — Я слышал о книге под названием «Домострой», — голос Тома прозвучал сухо, как шелест пергамента, — и там, насколько я помню, нет ни единого пункта о равенстве. Лицемерие, Жданова. Обычное лицемерие.       Мария не отвела взгляда. Её глаза, казалось, видели не самого Тома, а целые столетия за его спиной. — Книга эта писалась при Иване Грозном, — начала она с той же терпеливой, но несгибаемой твёрдостью. — Да, там прямым текстом не провозглашается равенство. Но именно этот свод правил впервые ограничил произвол мужей. Запрещалось избивать жену до полусмерти без причины. Требовалось уважать и почитать супругу. Да, мужчина оставался главой семьи, но знаешь, что в этом главное? — Она наклонилась чуть ближе, и её шёпот стал острым, как лезвие. — Сейчас все кричат, что это аморальный учебник угнетения. Но тогда, в XVI веке, это был первый и единственный способ урегулировать права обоих. Там были главы о ведении хозяйства, воспитании детей, вере, верности отчизне. И да – за несоблюдение правил следовало наказание. Если муж нарушал предписания «Домостроя», его ждал суд и позор. А у вас что было? — В её голосе прозвучала жгучая горечь. — «Женщина виновата», «женщина напустила порчу», «женщина соблазнила». Ваши предки тысячами жгли их на кострах просто потому, что им так захотелось – из страха, из глупости, из желания властвовать!       Она сделала паузу, давая словам осесть в ледяной тишине кухни. — Моя семья – вольные казаки. У нас женщину не просто уважали. Её ценили. Она была не дополнением, не украшением гостиной, а верной соратницей, мудрой советчицей, хранительницей очага, способной одна воспитать детей и дать отпор любому врагу. Как на такую женщину можно поднять руку? Унижать? Оскорблять? — В глазах Марии вспыхнули искры неподдельной, яростной гордости. — Поверь, женщины моего рода могли взять шашку и пойти в бой наравне с мужчинами, если того требовала честь. И если какой-нибудь мужчина посмотрел на неё неподобающе… ему бы пришлось туго.       Том буквально испепелял Жданову взглядом, полным ледяного, немого бешенства. Он не мог понять – нет, его гениальный ум отказывался принять этот абсурд – почему он всё ещё сидит на этой проклятой кухне, за одним столом с этим мохнатым созданием в нелепой красной рубахе и слушает бесконечные истории Марии о её далёкой, варварской, с его точки зрения, Родине. — Будешь? — кивнула Мария на дымящийся чайник и пустую кружку.       Его пальцы непроизвольно сжались под столом. — И что же, мне стоит ожидать теперь и тех самых… бутербродов? — с ледяной насмешкой в голосе произнёс он, ядовито растягивая незнакомое слово. — Ты что, никогда не ел бутерброды с сахаром? — Мария искренне, по-детски нахмурилась, разливая по кружкам душистый, слишком тёмный чай. — Вообще никогда? — К чему этот допрос? — прошипел Том, чувствуя, как ярость пульсирует у него в висках. — Просто сделай уже эти чёртовы бутерброды! — А щербет ты пробовал? — невозмутимо продолжала она, ставя кружку прямо перед ним с таким видом, будто подносила ему королевскую печать. — А пахлаву? Чак-чак? — Просто сделай бутерброды! — его голос прозвучал как удар хлыста, хотя он и прошептал это сквозь зубы. Его память, безупречная и всеобъемлющая, лихорадочно перебирала архивы, но не находила ни одного из этих странных, сладких, липких слов. Их несуществование в его картине мира раздражало почти физически. — Хорошо, — пожала она плечами, как бы уступая капризам ребёнка, и принялась ровными, точными движениями нарезать хлеб. — Но мы обязательно должны будем поехать в Казахстан. И ты съешь чак-чак. Это не обсуждается, Реддл, — заявила она с внезапной, стальной серьёзностью, глядя ему прямо в глаза. — А ещё пельмени. — Пельмени? — переспросил он, на мгновение отвлечённый от ярости. Его взгляд машинально следил за тем, как её нож ровным слоем намазывает масло, а затем щедро посыпает ломтики сверкающим сахаром. — Что это?       И тут Мария повернулась к нему, поставив между ними тарелку с пятью странными, золотистыми бутербродами. В её глазах вспыхнули тёплые, далёкие огоньки, и она присела рядом, будто собиралась раскрыть великую тайну. — А это, мой дорогой Реддл, — начала она с лёгкой торжественностью в голосе, — это тесто. А внутри – мясо. И едят их со сметаной.       Она сказала это так, будто сообщала формулу философского камня. Просто «тесто», «мясо», «сметана». Но в её тоне, в этой интимной близости объяснения заключался целый чужой, тёплый и невероятно сложный мир. Мир, в котором он, Том Реддл, наследник Слизерина, был невежественным ребёнком.       Он молча смотрел на бутерброд, потом на её ожидающее лицо, потом на самодовольно подрагивающего ногой Мишутку. И чувствовал, что проигрывает. Не в схватке, не в споре. Он проигрывал в чём-то гораздо более важном – в тотальной гегемонии собственного мировоззрения. Его мир трещал по швам, и в щели настойчиво лезли запахи неизвестных специй, странные слова и это невыносимое, простое человеческое тепло, от которого его тошнило и которое он, к своему ужасу, уже не мог просто игнорировать.       Том смотрел на бутерброд перед ним как на неопознанный, потенциально опасный артефакт. Сахар сверкал на масле мерцающими кристаллами, вызывающе просто и неаппетитно для его воспитанного на изысканных слизеринских канонах вкуса. Всё его существо кричало, что нужно встать и уйти, сохранив остатки достоинства.       Но он не ушёл. Стоило ему мысленно представить этот жест – и он уже видел торжествующую усмешку Мишутки и тот особый, жалостливый взгляд Марии, который унижал больше любой насмешки. И ещё… было жгучее, неконтролируемое любопытство. Что на вкус этот абсурд? Эта еда тех, кто моет полы в коридорах и пьёт чай из блюдец?       С ледяным, преувеличенным спокойствием он протянул руку. Его пальцы, обычно такие уверенные с жезлом или на странице древнего тома, на мгновение замерли над грубой корочкой хлеба. Затем он поднял бутерброд. Действо было исполнено такого высокомерного отстранения, будто он брал пробу яда.       Он откусил. Звук хруста сахара под зубом прозвучал оглушительно громко в тишине кухни.       Первая волна ощущений была чисто текстурной: мягкое масло, рассыпчатый сахар, плотный хлеб. Ничего особенного. Он уже готов был бросить это с презрением.       Но потом, когда сахар начал таять, смешиваясь со сливочным маслом, на языке растеклось что-то… иное. Чрезмерно сладкое, приторное, по-детски простое. Но в этой простоте была какая-то обманчивая глубина. Это был не сложный вкус трюфеля или изысканного паштета. Это был вкус солнечного утра, детской кухни, чего-то настолько примитивно-удовлетворительного, что его изощрённый ум не мог это сразу классифицировать. Это было… приятно. Обидно, дёшево, но физиологически приятно.       Он не сказал ни слова. Он просто сделал ещё один, уже больший, укус. Потом ещё. Его движения, сначала осторожные, стали чуть быстрее. Он не смотрел ни на кого, уставившись в стену, но его челюсть работала упрямо, а брови оставались сведёнными в ту же недовольную складку.       Мария наблюдала, притаив дыхание. Мишутка перестал болтать ногами и уставился на Тома с откровенным, нескрываемым любопытством.       Когда Том опустошил первый бутерброд и машинально потянулся ко второму, он вдруг поймал себя на этом движении и замер. Его рука зависла в воздухе. Он посмотрел на свои пальцы, слегка липкие от масла и сахара, потом на тарелку, потом – на Марию.       В её глазах он увидел не торжество. Он увидел что-то более опасное – понимание. И тихую, едва уловимую надежду. — Ну? — только и спросила она, и в её голосе не было насмешки. Том медленно опустил руку. Он отодвинул тарелку от себя, как бы отстраняясь от собственной слабости. Внутри него бушевала настоящая буря. Он только что совершил акт культурной капитуляции. Он, Том Реддл, добровольно съел плебейскую, отвратительно сладкую пищу, и… ему понравилось. Это было хуже любого поражения в дуэли. — Приемлемо, — выдавил он наконец, и его голос прозвучал хрипло и неестественно. — Как источник быстрых углеводов. Не более того.       Но он не мог отвести взгляд от оставшихся бутербродов. И он не мог стереть с языка этот навязчивый, простой, тёплый вкус. Это был не просто бутерброд. Это была пятая колонна в его безупречно выстроенном мире, и она только что захватила первый плацдарм – его собственные вкусовые рецепторы. — А пельмени, — вдруг сказала Мария, глядя на его напряжённый профиль, — в тысячу раз лучше.       И схватив бутерброд Мария откусила половину и запила его чаем смотря на Тома. — И вообще, — наклонилась она к нему через стол, и в её глазах вспыхнул деловой, колючий огонёк, — ты решил нашу проблему по поводу моего исключения? — Можешь спать спокойно, Жданова, — самодовольно изрёк он, разглядывая очередной странный бутерброд, как будто это был кристалл с предсказанием. — Вопли старой корги никого не интересуют в моём замке. Твой статус… временно стабилен. — Он откусил кусок, и хруст сахара прозвучал вызывающе громко. — А теперь я жду обещанную историю. О том, как маггл попал в ваш институт. Сколько дней его пытали? Или как именно стирали память – по частям или сразу всю? — А понедельник начинается с субботы, Реддл, — пожала Мария плечами с видом человека, объясняющего очевидное, и сделала неторопливый глоток чая. — Что? — он тут же перевёл на неё ледяной, полный непонимания взгляд. Это проклятое умение говорить загадками выводило его из себя сильнее любого открытого вызова. — Понедельник начинается с субботы, что тут непонятно? — она лишь приподняла бровь, наслаждаясь его замешательством. — Я задал конкретные вопросы, Жданова, — прошипел Том, и его пальцы сжали кружку так, что костяшки побелели. — И намерен получить на них внятные ответы. Сейчас же. — Ничего, — просто сказала она. — Что «ничего»? — его голос стал опасным и тихим. — С тем человеком ничего не сделали, Реддл. Он спокойно поехал обратно домой. Вот и всё, — она усмехнулась, видя, как его мозг отказывается воспринимать эту информацию. — А ты что, ожидал иного? — Какого Мерлина он вообще туда попал? — вырвалось у Тома с неподдельным, почти профессиональным интересом, заглушившим на секунду гнев. Механизмы скрытности магического мира были для него священны. — Ему нужно было поставить печати в документах. Сел на поезд и поехал, — Мария наклонилась ближе, и в её голосе зазвучали снисходительные, почти сказочные нотки. — И знаешь, в Китежград невозможно попасть, если ты не волшебник. Магглов высаживают на определённом вокзале, а наш поезд идёт дальше. Но, видимо, тот гость с юга сам был с каплей магии. Или она была в его роду. Он смог проехать. Увидел здание НУИНУ и зашёл туда. Тётя Варя потом рассказывала, — Мария улыбнулась, вспоминая, — он там кричал: «Кто так строит!?». Вот и вся история, Реддл.       Том медленно прожевал бутерброд, не отрывая от неё пристального, изучающего взгляда. Его разум отчаянно пытался обработать эти данные. Маггл проник в магический институт. Бродил там целый день. Видел чудеса, нарушающие все возможные законы о секретности. И ему ничего не сделали? Не убили, не похитили, не стёрли память? — Сюр, Жданова, — прошипел он, и в этом слове звучала не насмешка, а холодное, раздражённое любопытство. Он сделал ещё один яростный укус, будто пытаясь сжать в зубах саму абсурдность её слов. — Вы даже память не стёрли? Это полный бред, нарушение всех основополагающих законов секретности. — Я тебе уже сказала – с ним ничего не сделали, — повторила Мария, и в её голосе впервые прозвучало лёгкое раздражение от его тупой настойчивости. — Разве что поставили его в начало очереди на подпись бумаг, чтобы поскорее отправить домой. И всё. Он вернулся к своей семье. Не убивать же человека за то, что он случайно увидел чудеса, тем более когда в нём самом теплилось слабое магическое ядро.       Сделав глоток чая, Реддл погрузился в молчаливый, но интенсивный анализ, мысленно сравнивая услышанное с порядками Британского Министерства магии. Они бы ни за что не допустили, чтобы маггл проник в Министерство. А если бы такое чудовищное событие всё же произошло, нарушителя тут же устранили бы – из страха быть раскрытыми. Или стёрли память так тщательно, что он забыл бы собственное имя. Но просто отпустить? Поставить в начало очереди? Подписать бумаги и отправить домой? Эта мысль казалась ему настолько абсурдной, что граничила с помешательством. — А ещё есть банник, — нарушила его размышления Мария, беря ещё один бутерброд. — Знаешь, что такое баня? — Слышал, — сухо кивнул Том, отвлекаясь от своих тревожных умозаключений. — И подобные существа живут исключительно с волшебниками? — он жестом указал на Мишутку. — И этот банник? — Они живут со всеми, — пожала плечами Мария, как будто говорила о чём-то само собой разумеющемся. — Как в людском мире, так и в магическом. Они есть в каждой семье, независимо от того, волшебники там или нет. Только вот разница: обычным людям они редко показываются, а с волшебниками чаще идут на контакт.       Том облокотился плечом о стену и даже в своём самом смелом бреду не мог представить, чтобы домовой эльф жил среди магглов. А эти существа, получается, просто сосуществуют? Невидимо, но неотъемлемо? — И что делает этот банник? — приподнял он бровь, в голосе сквозь ширму равнодушия пробивалось леденящее любопытство. — Живёт в бане, — отмахнулась Мария, делая глоток чая. — И купается после двенадцати часов ночи. Соответственно, до первых лучей солнца там появляться нельзя. У нас есть банник – Елисей. Разговаривает он исключительно с Мишуткой, да и то только когда у него есть настроение. С нами он предпочитает не контактировать. Однажды бабушка зашла в баню слишком рано, и он швырнул в неё железный таз.       Том замер, переваривая эту информацию. Дух, который кидается утварью? Из-за нарушения его графика купания? — Он выполняет какие-нибудь функции? Полезные? — кивнул Реддл на Мишутку, в чьём облике всё же чувствовалась некая хозяйственная основа. — Как он. — Елисей живёт в бане. И всё, — повторила Мария просто. — И в чём тогда смысл его существования? — недоумение в голосе Тома стало искренним, почти презрительным. — От него, — он снова кивнул на Мишутку, — есть хотя бы толк, судя по книгам и тому, что я уже видел. А этот ваш банник? Просто существует? Без цели? Без служения?       Его разум, выстроенный вокруг иерархии, эффективности и целесообразности, отказывался принять саму концепцию существа, которое просто есть, которое существует не ради какой-то пользы, а просто потому, что таков порядок вещей. Это казалось ему нелепой, возмутительной расточительностью и в то же время вызывало глухое раздражение, потому что ставило под сомнение один из его базовых принципов: всё должно служить, особенно если оно обладает силой. А если нет, зачем оно вообще нужно? — Он ещё и швырнул таз в свою же хозяйку, как я понимаю, — Том закатил глаза с выражением глубочайшего, брезгливого презрения к такой анархии. — И почему вы до сих пор не изгнали этого… неблагодарного духа? — А зачем? — тут же парировала Мария, уставившись на него с неподдельным удивлением. — Он просто живёт в бане. И всё. Никому не мешает. Это его территория, его форма существования. И на его территории – его правила. Мы не хозяева там, мы гости. — Но он же вам не подчиняется, — прошипел Том, и в его голосе звучало почти физическое страдание от этой мысли. — В чём тогда смысл его существования, если от него нет никакой практической пользы, никакого контроля? — Мишутка тоже нам не подчиняется, — спокойно заметила Мария, собирая пустую посуду. — Скорее уж мы его слушаемся. Просто прими как факт, Реддл: на этой планете есть Мишутка, который волен делать, что ему вздумается, и банник Елисей, который живёт в бане. И если нарушить его правила, получишь тазом по лбу. Всё просто.       Она улыбнулась, взяла тарелку и кружки и направилась к раковине, её движения были плавными и уверенными. — Для тебя это дикость, бред. Но мы так живём веками. Делим кров и хлеб, слушаемся и поддерживаем друг друга. И поверь, — она обернулась к нему, и в её глазах вспыхнули искры вызова, — Мишутка и Елисей – это лишь самая малая толика того, что живёт у нас на Кубани, не говоря уж о том, каких существ можно встретить по всей моей стране.       Том, всё ещё сидя за столом, почувствовал, как внутри него закипает что-то холодное и острое – смесь ярости и неутолимого любопытства. — И кого же ещё можно там встретить, в таком случае? — его голос прозвучал напряжённо, почти как у следователя. — Вампиров, — бросила Мария через плечо, не отрываясь от мытья кружки. — Предпочитают среднюю полосу РСФСР. Город Смоленск, если конкретно. У нас их не так много, большая часть, конечно, в Европе осела, но парочку всегда можно найти. В Азии и на Востоке они редкость. — И что… — Том медленно поднялся, его пальцы впились в спинку стула. — Что делают с вампирами в этом… Смоленске? Изучают? Проводят эксперименты? Или создают особые законы, чтобы… — Работают, — перебила она, поворачиваясь и вытирая руки о полотенце. — Что? — Том выпрямился во весь рост. Его глаза, обычно такие узкие и прищуренные, расширились, выдавая редкий, чистый шок. — Работают…? Что значит «работают»? — Ну да, — пожала она плечами, как будто речь шла о самых обычных вещах. — Один из них, например, работает врачом в городской больнице. Среди обычных людей. Конечно, существует свод правил, который они соблюдают, но никто не тыкает в них палкой, не ставит экспериментов и не пишет законов, по которым им полагается жить как прокажённым. Они просто… живут. И работают. Как все.       Том замер. Его мозг, выстроенный вокруг концепций чистоты крови, магического превосходства и абсолютного контроля над всеми нечеловеческими существами, дал сбой. Картина, которую она так легко набросала – вампир в белом халате, слушающий лёгкие магглов, – была настолько чудовищно нелепой и в то же время… логичной в своём безумии, что у него перехватило дыхание. — Ваша страна… — он произнёс это слово с таким ледяным изумлением, будто говорил об инопланетной цивилизации, — она вся… она вся пронизана этим. Этим хаосом. Этим… сосуществованием. — Она пронизана жизнью, Реддл, — мягко поправила его Мария, и в её голосе зазвучала та самая непоколебимая, идеологическая твердыня, которую он так ненавидел и которой втайне восхищался. — Разной. И мы находим в этом силу, а не слабость. Попробуй и ты когда-нибудь. Может, поймёшь. — Откуда ты вообще о них знаешь? — Том изучающе смотрел на Марию. Его взгляд был острым, как скальпель, пытающийся вскрыть поверхностный слой её слов до скрытой правды. — Василиса рассказала, — просто пожала плечами Мария. Но, увидев, как его глаза сузились от неудовлетворённости таким пустым ответом, добавила: — Соседка по этажу в общежитии. Она из Смоленска. Её папа – главный врач в той самой больнице, где и работает этот вампир. И, по секрету… — она наклонилась к нему так близко, что её дыхание коснулось его уха, а в воздухе повис тонкий, сбивающий с толку аромат чая и чего-то неуловимо-тёплого, — он француз.       Том откинулся назад. Единственное, что ему оставалось, – глупо хлопать ресницами, рассматривая её с выражением полного, беспомощного изумления. В его упорядоченной вселенной факты не должны были так цепляться друг за друга, создавая картину нелепой, невозможной гармонии. — И как он… попал в Смоленск? — выдохнул он. В его голосе, обычно таком уверенном, прозвучала редкая нота замешательства, почти детского любопытства, которую он тут же возненавидел в себе. — Если ты знаешь такого императора, как Наполеон, — начала Мария, и в её глазах заиграли весёлые искорки, — то знаешь и то, что он вторгся на нашу землю. А этот врач был в его армии. Медиком. Вот тогда его и обратил другой вампир. Так он и остался. Выучил русский, встретил свою жену… с которой потом, впрочем, развёлся.       Том слушал, заворожённый абсурдностью этого исторического анекдота. Его ум, настроенный на поиск логики власти и контроля, лихорадочно искал изъян, подвох. — Зачем? Зачем его вообще обращали? И жена… где она? — он задавал вопросы резко, почти агрессивно, как будто пытался разрушить эту неудобную сказку. — Французы застрелили единственного русского медика в том районе, — объяснила Мария. Её голос стал ровнее, будто она цитировала учебник. — Ему ничего не оставалось, как… реквизировать у них же своего. Что до жены, точно не знаю. Говорят, до войны работала в театре. — До какой войны? После Наполеона не было… — Том запнулся, его брови поползли вверх. — До войны, которая идёт сейчас, Реддл, — тихо, но чётко произнесла Мария, и в её глазах мелькнула тень. — Великой Отечественной.       Он замер, осознав временной масштаб этой личной драмы. Этот вампир пережил 1812 год, революции, Гражданскую войну и теперь жил в осаждённой, сражающейся стране, работая простым врачом. Это было вне всякого понимания. — Но почему он её обратил? Что такого особенного… — он не закончил, чувствуя, как вопрос звучит почти отчаянно. — А мне-то откуда знать? — Мария снова пожала плечами, и в этом жесте была не только невозмутимость, но и лёгкий вызов. — Я же их никогда не видела. Это просто история, Том. Жизнь. Она не всегда укладывается в твои схемы «зачем» и «почему». Иногда люди – и не только люди – просто остаются. Любят. Расстаются. Работают. Живут.       Она посмотрела на него, и в её взгляде было что-то невыносимо мягкое и непоколебимое одновременно. Этот взгляд словно говорил: «Мой мир огромен, сложен и живёт по своим законам. И ты никогда не поймёшь его, только анализируя. Его нужно принять».       Том отвернулся, уставившись в стену. Он чувствовал, как внутри него бушует знакомая буря – ярость от собственной неосведомлённости, жгучее любопытство к этому чуждому миру и странное, тянущее чувство к девушке, которая была его проводником в этот мир. Она была как живое воплощение всего, что он не мог контролировать, – иррационального, историчного, эмоционального. И он ненавидел это. И он не мог оторваться. — Твои истории, Жданова, — прошипел он, не глядя на неё, — не имеют никакого практического смысла. Это просто… шум. — Может быть, — согласилась она спокойно, начиная вытирать стол. — Но это шум жизни. А ты, кажется, предпочитаешь тишину могилы.       Он резко обернулся, и их взгляды встретились: ледяной и обжигающе тёплый. В воздухе между ними снова запахло озоном перед грозой, смешанным с ароматом чая и тёплого хлеба. Это был их вечный спор, их вечное притяжение. Она говорила о жизни, которая пульсирует даже в вампирах и банниках. Он пытался всё это систематизировать, чтобы в конечном итоге подчинить. И где-то в самой глубине этого противостояния, в этом обмене взглядами, полными вызова и странного понимания, таилась самая опасная и невысказанная страсть – желание не просто обладать, а понять другую вселенную, воплощённую в волшебницу перед ним. — И всё равно это всё бред, — буркнул он себе под нос, отводя взгляд в сторону. Его пальцы слегка постукивали по столу – быстрый, нервный ритм, выдававший внутреннее смятение.       Мария громко рассмеялась. Звонкий, искренний смех эхом разнёсся по тихой кухне, и Том невольно вздрогнул. Ему казалось унизительным, что староста Хогвартса, наследник Слизерина, сидит здесь и ворчит, как ребёнок, которого застали за шалостью. — Не расстраивайся так, Реддл, — промолвила она, и в её голосе сквозила смесь насмешки и какой-то невыносимой нежности. Она убрала со лба непослушную рыжую прядь, и этот простой жест почему-то приковал его внимание. — Если станет совсем тоскливо, я всегда могу сделать тебе бутерброды. Чтобы не дулся, как дитя, которого отправили в угол и оставили без сладкого. — Я не дуюсь, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как жар от ярости и смущения разливается по шее. Её способность видеть его слабости и называть их своими, детскими словами была пыткой. — Конечно, — кивнула Мария, приняв самое серьёзное, почти профессорское выражение лица, которое только усилило издёвку. — Ты просто бубнишь себе под нос, как старушка на лавке, которой не нравятся молодёжные нравы. Всё в полном порядке.       Она улыбнулась – улыбкой, которая освещала всё её лицо, делая веснушки у носа заметнее, а зелёные глаза – бездонными. И в этом свете, в этой насмешке было что-то, от чего его гнев внезапно потерял опору. Он смотрел на неё, на эту девушку, которая смеялась над ним, рассказывала нелепые истории о вампире-французе и при этом была единственной волшебницей, перед чьим мнением он, хоть и яростно, но внутренне отступал.       Он не нашёл, что ответить. Вместо этого он просто смотрел на неё, и тишина между ними стала густой, звучной, наполненной невысказанным. Его взгляд скользнул по линии её улыбки, по руке, всё ещё лежавшей на столе в опасной близости от его собственной. И в этой тишине, под аккомпанемент её сдерживаемого смешка, буря внутри него начала менять своё направление. Ярость медленно превращалась в нечто иное — в осознание того, что этот бред, этот хаос, который она с собой несла, был единственной вещью, заставлявшей его чувствовать что-то, кроме холодного превосходства. И это было одновременно невыносимо и пьяняще. — Ты невыносима, — произнёс он наконец, но в его голосе уже не было прежней остроты. Была усталость, признание поражения и та самая, едва уловимая нота, которую можно было принять за начало капитуляции. — Я очаровательна, Реддл. Смирись с этим, — рассмеялась Мария, и её смех звенел в тихом воздухе кухни, как колокольчик, нарушающий мрачное спокойствие. Она наклонилась к нему так близко, что он уловил лёгкий запах лаванды и тёплого хлеба от её кожи. — Я женщина. И этим, как говорится, всё сказано.       Она подмигнула – быстрый, дерзкий, невыносимо живой жест – и отвернулась, бережно подхватив на руки дремавшего Мишутку. Его мохнатая мордашка блаженно уткнулась ей в плечо. — Увидимся завтра. И да, — она обернулась уже в дверном проёме, и её взгляд стал деловым, почти строгим, — мы обязаны придумать тебе нормальное прозвище. Погонялово, как у нас говорят. — Погонялово? — Том усмехнулся, но в усмешке не было веселья. Было напряжение. Её способность врываться в его мир со своими странными словами и менять правила раздражала и затягивала одновременно. — Мне категорически не нравится то, что ты придумал, — скривилась Мария, её брови сошлись в строгой, осуждающей черте. — Детский лепет, не более. Оно тебе во сне приснилось, что ли? — Почему же это детский лепет? — недовольно прошипел Том, выпрямляясь во весь рост. Его тень, резкая и длинная, легла на пол, но казалось, она не могла накрыть её светящуюся, уверенную фигуру в дверях. — Потому что в моей стране с таким "величественным" прозвищем тебя бы не то что не боялись – над тобой бы смеялись, — отрезала она, и каждое её слово било точно в цель, в его болезненную, маниакальную жажду уважения и страха. — Поэтому менять его нужно в срочном порядке. Пока не поздно. — Оно звучит величественно и внушительно! — выкрикнул он, и в его голосе впервые прозвучала не холодная убеждённость, а почти что яростная, ребяческая обида. Он защищал не просто имя, он защищал часть самого себя, тщательно сконструированного образа. — Оно звучит жалко, — с убийственной, простой искренностью заявила Мария, закатив глаза. — Поверь мне, я знаю толк в настоящем уважении. А это – фанфарный треск для нищего королевства. — Я не собираюсь ничего менять, поняла меня, Жданова? — прошипел Том, и его голос прозвучал низко, змеино, наполняя пространство кухни леденящей угрозой. В глазах вспыхнули знакомые острые искры неконтролируемой ярости.       Он резко поднялся, стул с грохотом отъехал назад, и он двинулся к ней – не шагом, а каким-то порывистым, хищным броском, сокращая расстояние между ними. — Ты будешь уважать это имя. Ты будешь его бояться. Потому что…       Он не успел договорить. Мария не отступила, не отпрянула. Она просто подняла на него взгляд – спокойный, ясный, абсолютно непроницаемый. В её зелёных глазах не было ни страха, ни вызова. Была лишь констатация факта, простая и неоспоримая, как закон природы. — Нет, — произнесла она без колебаний.       Одно слово. И оно повисло в воздухе тяжелее любого заклинания. Оно перерезало его тираду, как лезвие.       Затем она развернулась – плавно, не спеша, будто только что завершила неинтересный разговор о погоде – и вышла из кухни. Дверь за ней закрылась с мягким, но окончательным щелчком.       Том замер на середине комнаты в неестественной, прерванной позе. Его рука, непроизвольно сжатая в кулак, так и осталась поднятой в полусогнутом жесте. Гнев, кипевший в нём секунду назад, не исчез – он застыл, превратившись в ледяную глыбу в груди, от которой перехватило дыхание. Никто. Никто не говорил ему «нет» так просто, так безапелляционно, без страха, без лести, без попытки договориться. Просто «нет».       И самое чудовищное, самое необъяснимое было в том, что это «нет», это неповиновение, вместо того чтобы вызвать в нём желание сломать, уничтожить, разжегло в глубине души что-то иное – острейшее, жгучее любопытство и ту самую запретную, тёмную страсть, которую он никогда не признал бы даже перед самим собой. Она была единственной, кто видел его ярость и не дрожал. Которая принимала его силу и отвечала на неё своей собственной, тихой и несгибаемой. И это сводило с ума.       Он медленно разжал кулак, ощущая, как дрожь бессильной ярости сменяется странной, холодной пустотой. Она ушла. Но её «нет» продолжало звучать в тишине, отзываясь в нём болезненным, навязчивым эхом. Она бросила ему вызов, который он не мог проигнорировать. И завтра, он знал, он снова найдёт её. Не чтобы заставить, а чтобы снова столкнуться с этой силой. Потому что в этом столкновении, в этой борьбе была единственная искра, которая заставляла его чувствовать себя по-настоящему живым.

***

— Именно поэтому необходимы не убогие отделы и кустарные курсы, а создание и развитие полноценных научных институтов, — расхаживая перед импровизированной доской из тёмного дерева, говорила Мария. Её голос звучал чётко и страстно, заполняя пространство Выручай-комнаты. — Товарищи, ровнее вырезайте, — кивнула она Крэббу и Гойлу, которые с неловким усердием кромсали красную бумагу на геометрически безупречные квадраты. — Продолжим. Что же касается систематизации знаний… — Жданова, ты несёшь полнейший бред, — Крауч закатил глаза с таким видом, будто нюхал тухлое яйцо, и развалился на спинке стула. — Наши отделы и специализированные курсы существуют десятилетиями, они проверены… — И вас спасает лишь географическая изоляция, Крауч, — парировала Мария, даже не удостоив его взглядом, продолжая мерно шагать. На её лице играла холодная, почти жалостливая усмешка. — С таким архаичным подходом к образованию вас бы стёрли с лица земли, будь вы на материке. Вы отстали от Евразии во всём. Если вы, конечно, вообще изучали географию и представляете, что это такое, товарищи. Вы учитесь по фолиантам шестнадцатого и семнадцатого веков, живя в середине двадцатого. Искренне жаль. — Напомним тебе, Жданова, — хмыкнул Малфой, самодовольно скрестив руки. — Величайшие открытия в магии были совершены нашими волшебниками и учёными, в то время как твоя страна… — И когда было совершено ваше последнее великое открытие? — Мария резко обернулась к нему, и её голос стал стальным. — Не вашими предками из восемнадцатого века, а в двадцатом? Что такого вы можете предложить миру, чтобы о вас не забыли? Влияние и открытия трёхвековой давности? Миру это уже не нужно, Малфой. Мы развиваемся дальше. И, знаешь, без вас. И не особо-то грустим. А вы что? — Она бросила вызовный взгляд на всю аудиторию. — И что же мы? — прошипел Орион Блэк, его пальцы впились в подлокотники кресла, а лицо исказилось от готовой взорваться ярости. — А вот что, — Мария остановилась, сложив руки на груди, и её зелёные глаза, холодные и насмешливые, медленно обвели каждого. — Объясните мне. Почему, когда ты произносишь заклинание, скажем, «Вингардиум Левиоса», перо поднимается в воздух? Хоть один из вас, блестящих наследников древних родов, может объяснить физико-магический принцип? Не просто «магия работает», а почему она работает именно так? Или вы всё ещё мыслите категориями тёмного Средневековья: «магия есть, и она просто есть»?       В комнате воцарилась гробовая тишина. Даже Крауч перестал ерзать. Вопрос, заданный с такой убийственной простотой, повис в воздухе, обнажая не интеллектуальную слабость, а целую пропасть в мировоззрении. Они изучали как, но никогда не задумывались о почему. Их мир держался на традициях и догмах. Её мир – на вопросах и анализе.       Мария стояла и в её позе читалось не злорадство, а глубокое, почти академическое презрение к интеллектуальной лени. Она только что бросила в их уютный, догматичный мир камень с надписью "наука". И от этого камня по воде их уверенности пошли трещины. — И что же в твоей "прогрессивной" стране, Жданова? — с нарочитой небрежностью в голосе протянул Филипп Розье, изящно поправляя прядь волос. На его губах играла привычная, снисходительная усмешка. — Сама-то знаешь, почему перо поднимается в воздух? Или просто повторяешь заученные умные слова?       Мария медленно повернулась к нему. В её глазах не вспыхнул гнев, не мелькнуло раздражение. В них появилось то самое выражение, с которым заслуженный учитель МСССР по предмету «Метафизика и её основы в магии» Ольга Николаевна Вишневецкая смотрела на учеников, не выучивших её лекцию: холодное, почти научное любопытство, смешанное с лёгкой усталостью. — Если ты хочешь обсудить структуру энергополя, его составляющие на уровне субатомных частиц и особенности взаимодействия внешнего и внутреннего магнитных потоков, позволяющих преодолеть гравитацию объекта, — произнесла она ровным, чётким голосом, словно диктуя лекцию, — то мы можем начать дискуссию прямо сейчас. Если, конечно, твоя подготовка позволяет оперировать такими понятиями. А то, что для тебя "умные слова", у нас, — она сделала микроскопическую, но уничижительную паузу, — является материалом вводного курса.       Тишина в комнате стала абсолютной. Даже Крэбб перестал рвать бумагу. Розье замер с полуулыбкой на лице, которая медленно сползала, как маска. Он не ожидал такого прямого, технического ответа. Он ожидал злости, высокомерия, чего угодно – но не этого леденящего спокойствия и терминов, которые звучали как заклинания с другой планеты. — В… вводного курса? — неуверенно переспросил кто-то с задних рядов. — В МСССР, — отчеканила Мария, и в её голосе впервые за весь вечер прозвучала неподдельная, не идеологическая, а профессиональная гордость, — магию не просто практикуют. Её изучают. Как науку. Со своей физикой, химией, математическим аппаратом. Мы не верим в «просто работает». Мы ищем принцип. И да, — её взгляд снова скользнул по бледным, ошеломлённым лицам слизеринцев, — на первом курсе НУИНУ или МГИМО ты уже должен понимать базовые законы магической термодинамики и квантовой теории поля, если хочешь вообще подойти к кафедре заклинаний. А вы… — она развела руками, и в этом жесте было больше сожаления, чем презрения, — вы до сих пор спорите, достаточно ли чиста ваша кровь, чтобы произнести «Люмос» с правильной интонацией. Это даже не смешно. Это грустно.       Она больше не улыбалась. Она смотрела на них как на реликтовый, вымирающий вид – с отстранённым, академическим интересом. И этот взгляд был страшнее любой насмешки. Он означал, что она уже мысленно поставила на них крест. Они были для неё не врагами, не конкурентами – они были нерелевантны. — Так что, Розье, — закончила она тихо, уже поворачиваясь к доске, как будто инцидент исчерпан. — Готов к дискуссии об аномалиях магического поля? Или продолжим вырезать флажки? Мне, в принципе, всё равно. Для меня это уже стало своеобразным этнографическим исследованием.       Мария медленно развернулась и продолжила свой путь вдоль стола. Её шаги отмеряли чёткий, неумолимый ритм. Её взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользил по лицам собравшихся, застывшим в немом изумлении. Они впервые слышали такие слова, такие мысли. В их уютной, замшелой Англии всё было просто: сила, кровь, древние заклинания. Удобно. Привычно. Как в болоте. — Товарищи, — её голос прозвучал громко, отчеканивая каждое слово, будто вбивая гвозди в крышку их самодовольства, — вы отстали от передовых стран на пятьдесят – сто лет. Вы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо вы это сделаете, либо вас сомнут.       Она круто развернулась на каблуке, и складки её простой, но безупречно сидящей юбки взметнулись вокруг стройных ног. И она посмотрела прямо в глаза Тому Реддлу.       В этот миг он всё понял. Окончательно и бесповоротно. Ощутил это физически, как удар под дых. Ему нечего было предложить этому миру – ни другим странам, ни домовому, ни самой Ждановой. У континентов, у этой чужой, грозной цивилизации было всё: новые знания, переосмысленная сила, невиданная техника, опыт, выкованный в огне революций и войн. У его магической Британии не было ничего, кроме условного влияния, покрытых пылью открытий семнадцатого века и горделивых титулов «чистокровный». И в этом всём мир уже давно не нуждался. Он был музеем, а она говорила с позиции будущего.       И в этом осознании, горьком и отрезвляющем, вспыхнуло нечто иное. Яростное, хищное восхищение. Она стояла перед ним – неловкая, рыжая, одетая в простую юбку и блузку, и он, к своему раздражению и странному ликованию, отметил про себя, как эта юбка обрисовывает линию её бедра, – и рушила основы его мира одной лишь силой мысли. Она была вызовом. Самой сложной и притягательной задачей из всех, что он когда-либо встречал. — И что же ты предлагаешь в таком случае, Жданова? — приподнял он бровь, и его голос прозвучал на удивление спокойно, почти ласково, контрастируя с бурей внутри. Его взгляд, медленный и обжигающе цепкий, скользнул с её уверенного лица вниз, по силуэту, и вернулся обратно к глазам. Он осматривал её с ног до головы, и этот взгляд был уже не просто оценкой противника.       Мария выдержала его взгляд, не дрогнув. В её зелёных глазах, таких ясных и непоколебимых, вспыхнул ответный огонь – не страсти, а той самой железной уверенности, которая была сильнее любой страсти. — Учиться, — произнесла она, и слово повисло в воздухе, как приговор. — Учиться, учиться и ещё раз учиться, товарищи. — Она сделала крошечную паузу, давая старой ленинской формуле пронзить сознание каждого. — Другого выхода у вас нет.       И в тишине, последовавшей за её словами, напряжение между ними стало почти осязаемым. Это была не любовь, не ненависть в привычном смысле. Это было столкновение двух воль, двух парадигм, двух видов силы. Его сила хотела подчинять и владеть. Её сила – перестраивать и преобразовывать. И он, Том Реддл, вдруг отчаянно захотел и того, и другого. И её саму – эту опасную, умную, неудобную девушку, которая одним взглядом показала ему пропасть и предложила единственный мост через неё. Мост из книг, формул и тяжёлого труда. И он, ненавидя эту необходимость, уже сделал шаг вперёд. — Свободны, — бросил Том своим людям ледяным тоном, не оставляющим места для вопросов. Те поспешно зашевелились, поднимаясь. — И ты, Лестрейндж, тоже, — прошипел он, заметив, как Рейналф с театральной неспешностью собирает свои вещи, явно надеясь остаться. — Но, Том, разве не интересно послушать… — начал было тот с наигранным любопытством. — Все интересующие тебя "вопросы", — перебил Реддл, и его голос стал тише, но оттого только опаснее, — мы обсудим с тобой наедине. Позже.       С недовольным, но покорным вздохом Рейналф вышел, на прощанье бросив Марии многозначительный взгляд. Дверь закрылась, и в Выручай-комнате воцарилась тишина, густая и наэлектризованная.       Когтевранка и слизеринец остались один на один. Мария, впрочем, не собиралась спускаться со своего импровизированного подиума – края стола. Она стояла, слегка откинув голову, и смотрела на Тома сверху вниз; её взгляд был вызовом и обещанием одновременно. — Начнём моё обучение, Жданова, — откинулся он на спинку своего кресла, которое в эту секунду действительно напоминало трон. Его поза выражала власть, но глаза, тёмные и пристальные, выдавали жгучий, ненасытный интерес. — Объясни мне сначала, что такое… — Начни с Конституции магической Британии и Устава Визенгамота, — отрезала она, махнув рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. — Изучи свою правовую систему вдоль и поперёк. Тогда и посмотрим на план обучения. — Что? — Том нахмурился, его пальцы сжали подлокотники. Он ожидал тайн магической физики, а не скучных параграфов. — Ты физически не освоишь всю метафизику и прикладную теорию за несколько занятий, — холодно констатировала Мария. – Мне это преподавали пять лет в Колдворце, по четыре пары в неделю. А ты просто хочешь, чтобы тебя «научили»? — Она презрительно вытянула губы. — С тобой, Реддл, мы пойдём другим путём. — И каким же, позволь узнать? — его голос прозвучал шипяще, но в нём сквозил неподдельный интерес. Он ненавидел, когда его планы ломали, но её уверенность заставляла прислушиваться. — Как я и сказала: ты не станешь учёным-теоретиком, — объяснила она, начиная медленно расхаживать по краю стола. Каждый её шаг отдавался глухим стуком по дереву. — Ты сфокусируешься на гуманитарных дисциплинах: история, право, география и геополитика. Вот твоё основное направление. Ты получишь системное образование, вольёшься в существующую структуру, разведаешь все её слабые места изнутри. И только потом… потом мы будем действовать.       Она остановилась и повернулась к нему лицом; её глаза горели холодным пламенем стратега. — Ты мирно придёшь к власти через существующие институты. В крайнем случае, организовав стачку или легитимный протест. И через волю, или её видимость, попадёшь наверх. Но для этого нужна программа: чёткая, продуманная… — Слишком долго! — резко махнул он рукой, отбрасывая её план. Его взгляд, тяжёлый и обжигающий, скользнул по её фигуре, задержавшись на линии бёдер, вспомнив, как однажды его пальцы впивались в эту упругую плоть. Нетерпение было в нём физическим, почти животным. — Это годы. Десятилетия! — А что ты можешь предложить вместо этого? — прошипела Мария сложив руки на груди – этот жест был одновременно защитным и вызывающим. — Грубую силу? Страх? Ты видел сегодня их лица? Они боятся, но не уважают. А без уважения власть – это карточный домик. Ты можешь запугать весь Хогвартс. А потом? Министерство? Весь мир? У тебя для этого нет ни ресурсов, ни знаний. Только амбиции. А их, Реддл, на завтрак не подают.       Они стояли друг против друга, разделённые парой шагов и пропастью мировоззрений. В воздухе висела тишина, густая от невысказанного. Он видел в её глазах не насмешку, а жестокую, безжалостную правду. Она предлагала ему не короткий путь, а единственно возможный. И это бесило его сильнее всего. Потому что она была права. И потому что, глядя на её разгневанное, озарённое внутренним светом лицо, он хотел не только этой власти, но и её – этой строптивой, умной, неудобной девушки, которая осмеливалась указывать ему, Тому Реддлу, как завоевать мир. — Ну что ж, — усмехнулась Мария, перенеся вес тела на правое бедро, но в вызывающей позе. — Начинай. Изложи свою "политику". И расскажи, как именно планируешь прийти к власти. Я вся во внимании.       Том, стиснув зубы, изложил ей свои планы – выборочно, осторожно, лишь часть того, что вынашивал годами. Звучало это масштабно в его голове: манипуляции, шантаж, использование древних артефактов, постепенное проникновение в ключевые институты.       Выслушав, Мария просто закатила глаза. Не со страхом, не с восхищением, а с убийственным, ледяным спокойствием. Затем она медленно перевела на него взгляд, прямо в глаза, и произнесла: — Похоже на игру в солдатиков. Максимум – на дележку песочницы. Но уж никак не на приход к власти, Реддл. Мелко. Даже для тебя. — Откуда ты знаешь, как приходят к власти, Жданова? — прошипел он, её сравнение с песочницей обожгло его, как кислота. — Я что-то не припоминаю в твоём досье предков, которые бы правили государствами. — Достаточно иметь мозги, чтобы понять, что твой план – это потолок той самой песочницы, — парировала она, не моргнув глазом. — Реддл, в моей стране с 1905 по 1917 год произошло три революции. — Она покачала головой, и в её голосе зазвучал отзвук исторической грозы. — За двенадцать лет. Новое поколение едва успевало родиться, как начиналась новая. А между второй и третьей прошло всего девять месяцев. А потом – гражданская война на пять лет. И знаешь, кто начинал эти революции? — Она наклонилась к нему ближе, и её зелёные глаза, казалось, прожигали его насквозь. — Народ. Обычные люди, которых довели до точки. Как пример – Кровавое воскресенье. Люди с иконами, с детьми, шли к царю с прошением. И их расстреляли. Вот искра. А теперь скажи, когда в твоей волшебной Англии была хоть одна массовая стачка? Чтобы волшебники толпой пошли к министру?       Том попытался найти контраргумент и вспомнил вычитанное. — А ваш Ленин? Где он был, когда всё это начиналось? — усмехнулся он с язвительным торжеством. — Германия, Финляндия, даже моя Англия. Всё что угодно, кроме Российской империи, Жданова. — А теперь поставь вопрос иначе, — парировала Мария, и её усмешка стала шире, умнее. — Кто вообще такой Ленин? Потомственный дворянин. Собственное имение. Блестящее образование. Семья интеллигентов. И через годы он руководит огромной республикой, где правят пролетарии. И знаешь, он ведь не мечтал в детстве о власти. Отличник. Тихий, спокойный мальчик. Пример для подражания. А уже в Москве он координирует фронты. И, кстати, он был юристом. — Она откинулась, пожав плечами. — И ты будешь юристом. Чего уставился? — Я не буду юристом, — прошипел Том, резко поднимаясь со своего «трона». — Я лучший ученик Хогвартса, и… — И что дальше? — перебила она, не отступая ни на миллиметр. — Ты получишь юридическое образование, внедришься в систему изнутри, найдёшь её слабые места, переманишь на свою сторону тех, кто сомневается и хочет перемен. Место в Визенгамоте тебе светит? По словам Лестрейнджа, туда тебе «даже дышать нельзя», потому что ты для них всего лишь Том Реддл. Ты – нищий, Реддл. — Она сделала паузу, давая словам достичь цели. — Говоря проще – бомж. Если тебе так легче принять реальность вместо сказок о своей славе в стенах школы.       Том замер. Казалось, воздух в комнате вымер. Его лицо побледнело, а в тёмных глазах вспыхнула такая яростная, беспомощная буря, что, казалось, сейчас полетят искры и сгорят все книги в комнате. Он никогда не слышал такой беспощадной, уничтожающей правды о себе. Она раздела его амбиции, его происхождение, его планы до голых костей и показала их истинную, жалкую суть.       Но вместе с яростью, с этой всесокрушающей обидой, в самой глубине, там, где пряталась его холодная, расчётливая сущность, шевельнулось иное. Признание. Она была права. И это признание было слаще и горше любой лести. Она видела его насквозь. И она всё ещё стояла перед ним, не боясь последствий. В этом был вызов, от которого кровь стучала в висках. Он ненавидел её в эту секунду. И он хотел заставить её признать его силу так же, как она только что признала его слабость. Это противостояние, эта интеллектуальная схватка, было самым пьянящим, самым живым, что случалось с ним за долгое время. И он не собирался её отпускать. Ни как учителя. Ни как противника. — И что, у вашего Сталина тоже есть образование юриста? — надменно спросил Том, уже зная ответ и готовый использовать это как слабое место. — Джугашвили, — поправила Мария, и в её голосе прозвучала лёгкая усталость от его намеренного невежества. — Кто? — Том резко остановился, его гнев на мгновение сменился чистым, неподдельным любопытством. Он смотрел на неё, стоящую на столе, как на редкий, сложный артефакт. — Настоящая фамилия Сталина – Джугашвили. Как и Ленин – не Ленин, а Ульянов, — терпеливо пояснила Мария. Её взгляд стал пронзительным. — А у тебя что? «Волдемарт»? Теперь понимаешь, почему это звучит… мелковато? Никто в здравом уме не пойдёт за волшебником, который называет себя «Волдемарт». — Она усмехнулась, но в усмешке не было злорадства; было холодное, аналитическое сожаление. — Осознаёшь масштаб своего положения, или мне продолжать? — Продолжай, — кивнул Том, неожиданно опустившись обратно в своё кресло. Его поза изменилась: он больше не откидывался с высокомерием, а сидел прямо, сцепленные пальцы подпирали подбородок. Он был готов впитывать. Знание – сила, и она сейчас лила на него из шланга.       Мария, увидев эту перемену, удовлетворённо хмыкнула и снова начала расхаживать по столу, жестикулируя. — Так вот. Нужна партия. Единая. Монолитная. Не как у нас в своё время – ВКП(б) и ВКП(м) с их склоками. Партия не должна дробиться. Любые раздоры внутри – опухоль. Их нужно выжигать калёным железом с самого начала. И от троцкистов тоже надо избавляться. — Троцкисты? — переспросил Том, запоминая термин. — Был такой человек – Лев Троцкий. Один из вождей революции, тоже, между прочим, из богатой семьи. Ярый сторонник жёстких мер – «военного коммунизма». Это он первым предложил создать трудовые армии, — её голос стал холоднее. — По Троцкому, рабочих следовало мобилизовать, как солдат. Несогласных – в лагеря. После смерти Ленина власть фактически перешла к Сталину, который имел авторитет в партийной верхушке. И это, скажем так, Троцкому не понравилось. В декабре 1923-го он публикует в «Правде» статью «Новый курс», — Мария сделала паузу для драматизма, — где обвиняет партию в утрате демократии, а Сталина – в узурпации власти через контроль над кадровыми назначениями.       Она посмотрела на Тома. Он слушал, не отрываясь, как будто это была не история, а инструкция по выживанию. — И знаешь, что сделал Сталин с Троцким? — Убил, — без колебаний ответил Том. В его глазах вспыхнуло понимание, одобрение. — Медленно и мучительно. Так и надо поступать с предателями и критиками. — С чего такие кровожадные выводы? — приподняла бровь Мария, и в её взгляде мелькнуло что-то вроде усталой иронии. — Если бы кто-то посмел критиковать меня подобным образом, я бы поступил именно так, — отчеканил Том, и в его голосе не было бравады, лишь холодная констатация факта. — А вот Сталин – нет, — мягко возразила Мария, и её слова прозвучали как откровение. — Он не убил его. Сначала исключил из партии. Потом выдворил из СССР. Троцкий, опасаясь расправы, искал политическое убежище по всему миру. И везде получал отказ. Лишь к 1936 году его приютила Мексика.       Том замер, его мозг лихорадочно обрабатывал информацию. Это противоречило всей его логике. Оставить врага в живых? Дать ему возможность говорить? — Но почему? — спросил он, и в его голосе впервые прозвучало не раздражение, а потребность понять. — Почему они оба так поступили? И Троцкий, рискнувший бросить вызов, и Сталин, не добивший его? — Троцкий рассчитывал, что власть достанется ему по праву наследия и харизмы. Она досталась Сталину – методичному, прагматичному аппаратчику, который строил систему, а не жег глаголом. Они ненавидели друг друга идеологически и лично. Но Сталин понял, что мёртвый Троцкий станет мучеником, знаменем для будущих расколов. А изгнанный, бесправный, вечно бегущий Троцкий… он просто становился нерелевантным. Его голос терялся вдали. Система, которую строил Сталин, уже не нуждалась в том, чтобы пачкать руки о таких, как он. В этом была её сила. И её жестокость – совсем другого рода.       Том сидел, погружённый в молчание. Он смотрел не на Марию, а куда-то внутрь себя, где его собственные планы кровопролития и террора вдруг показались ему… неуклюжими. Детскими. Она не просто рассказывала историю. Она демонстрировала ему высший пилотаж политической мысли – ту, где побеждает не тот, кто сильнее в проклятии, а тот, кто сильнее в организации, в терпении, в умении превратить врага в призрак.       Он поднял на неё глаза. И в его взгляде уже не было прежнего высокомерия. Был расчётливый, холодный интерес ученика, который только что осознал, что его учительница знает о правилах игры больше, чем он предполагал, что игра вообще существует. — Почему они не убили друг друга сразу? — переспросил Том, его острый ум цеплялся за нестыковки в этой чужой логике. — Слишком разные люди, — вздохнула Мария, проводя рукой по волосам. — Троцкий – выходец из богатой семьи, блестящий оратор, интеллектуал с европейским лоском. Сталин – сын сапожника, выросший в грубой, реальной борьбе. Ты видишь разницу в стартовых позициях? Один привык блистать, другой – выживать. — На месте твоего Сталина… или Джуга… неважно, — Том махнул рукой, отбрасывая трудное имя, — я бы устранил конкурента немедленно. — Широкая доброта грузинской души, Реддл. Тебе не понять, — усмехнулась Мария, и в её улыбке сквозила горькая ирония. — Но политически это был гениальный ход. И овцы целы, и волки сыты. Хотя… в конечном счёте Троцкий мёртв. — Его убил Сталин? — Том наклонился вперёд, в его глазах загорелся знакомый, хищный интерес. — Неизвестно, — пожала плечами Мария. — Но политически Троцкий сам себя загнал в угол. Ты знаешь, моя страна заключила пакт с Германией в 1939-м. О ненападении, — она горько усмехнулась. — Это был единственный шанс выиграть время перед войной. Сталин знал, что Гитлер нападёт. Это было очевидно. А Троцкий? Он публично клеймил Сталина за этот пакт и призывал к насильственному свержению власти.       Она сделала паузу, давая ему осознать масштаб. — Представь: у границ стоит враг, готовый в любой момент вторгнуться. И в этот же момент внутри страны звучат призывы к гражданской войне. Если бы власть пала, думаешь, Германия упустила бы шанс? И что тогда? — Её взгляд стал тяжёлым и непроницаемым. — Ты достаточно умён, чтобы представить последствия, Реддл.       Том молчал, переваривая. Его мозг, настроенный на поиск эффективных, пусть и жестоких решений, начал видеть в этих действиях не слабость, а холодный, беспощадный расчёт другого порядка. — Ваш Сталин… скажем так, несмотря на происхождение, интересный стратег, — наконец кивнул он, и в его голосе прозвучало редкое, вымученное признание. — Но эта «широкая грузинская душа»… что это значит? — Грузины – народ, живущий в одной из наших республик. Называется Грузия, — улыбка Марии стала теплее, отстранённой от темы власти. — Хорошие люди и волшебники. Щедрые, горячие, с открытым сердцем. А их танцы… таких ты не увидишь за твоим океаном в Англии. И сладости у них – пальчики оближешь. Язык красивый, живой, а уж легенды…       Том слушал, слегка ошеломлённый этим внезапным лирическим отступлением. Оно было так несвойственно их разговору. — То есть власть от Ульянова-Ленина, русского дворянина, перешла к грузину… без формального образования? — переспросил он, возвращаясь к сути. — Ульянов, — поправила Мария, и в её глазах мелькнуло предупреждение. — И мы обсудим это в другой раз. Как и то, что фамилия «Троцкий» – тоже не настоящая. Но знаешь что ещё? Сталин сидел в тюрьмах. Неоднократно.       Том замер, его брови поползли вверх. — Ваш вождь… был уголовником? — Мы обсудим это позже, Реддл, — повторила она с лёгким раздражением. — Шесть раз. Пять – за антиправительственную агитацию, организацию забастовок и демонстраций. Один – за участие в подготовке боевой группы. И за причастность к экспроприациям, которые организовывал Ленин. — Вы поставили во главе страны… уголовника? — Том смотрел на неё с абсолютным, чистым недоумением, смешанным с отвращением. Его мир чистых кровей и древних фамилий трещал по швам. — Это безумие. — Ничего-то ты не понял, Реддл, — Мария покачала головой, и в её взгляде появилось то самое сожаление, которое бесило его больше всего. — Да куда уж тебе. Именно поэтому после Хогвартса ты пойдёшь учиться на юриста. Системно. С нуля. Потому что твои нынешние представления о власти — это детские каракули на полях взрослой книги, которую тебе ещё только предстоит научиться читать.       Она спрыгнула со стола, её движение было резким и окончательным. Спор был окончен. Она бросила ему вызов, который нельзя было принять силой или угрозами. Только знаниями.

***

— Не ожидал видеть вас в столь поздний час, мистер Рихтер, — улыбнулся Геллерт, жестом приглашая войти. Его улыбка была холодной и отточенной, как лезвие бритвы. — Присаживайтесь. Не желаете ли чаю? — Благодарю, мистер Гриндевальд, не стоит, — сухо кивнул мужчина, снимая фуражку и оставляя на блондинистых волосах лёгкую вмятину. Его движения были экономны, лишены суеты. — У нас есть темы для обсуждения, которые не терпят чаепитий. — Как практично, — промолвил Геллерт, опускаясь в кресло напротив. Его глаза сфокусировались на маленьком, испещрённом знаками клочке бумаги, который гость извлёк из внутреннего кармана пальто. — И что это, позвольте спросить? — Шифр, которым пользуются люди вашего… оппонента. Дамблдор, если мне не изменяет память? — Уголок губ Рихтера дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. Он откинулся на спинку кресла, наблюдая за реакцией.       Геллерт взял бумагу. Его длинные, бледные пальцы почти не дрожали, лишь чуть напряглись на пергаменте. — Благодарю вас, мистер Рихтер, — прошептал он, и в его голосе зазвучал низкий, заворожённый гул. Он изучал символы, его ум уже начал работу по их разгадке. — Как я уже говорил, я не останусь в долгу. Но сначала – насколько достоверен источник? — Источник был идиотом, — равнодушно констатировал Рихтер. — Перепутал каналы связи. Диктовал шифровку, предназначенную для Англии, на частоте, которая, к его глубочайшему сожалению, оказалась моей. Дальше, полагаю, вы справитесь сами. — Безусловно, — ухмыльнулся Геллерт, аккуратно пряча бумагу в складки своего камзола. — Как, впрочем, и вы можете рассчитывать на моё содействие, если оно потребуется. — Он прищурился. — Как обстоят дела на… вашей территории? Белоруссия, если я не ошибаюсь? — Не ошибаетесь, — кивнул Рихтер. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах, холодных и острых, как январский лёд, мелькнул отсвет далёкого пожара. — Дела идут. Советские войска на подходе. Люди Дамблдора бегут на запад, словно тараканы от света. Забывают заметать следы. Как тот, что я вам передал. Те, кто не успевает… предпочитают пулю плену. Зная, что ждёт их по законам военного времени. — Он слегка пожал плечами, жест был почти невидим под плотной тканью пальто.       Геллерт медленно кивнул, оценивая. — И это вас… не беспокоит? — Что именно должно меня беспокоить, мистер Гриндевальд? — Рихтер наклонил голову, его голос был ровным, почти монотонным. — Ваша собственная участь. В этой… меняющейся реальности. — Моя участь предрешена. Несколько месяцев допросов. Возможно, с применением… убеждения. Затем — свобода. И жизнь. Естественно, за пределами СССР.       В кабинете повисла тяжёлая пауза. Гриндевальд скрестил пальцы, его пронзительный взгляд не отрывался от лица гостя. — И как на это отреагирует ваша… спутница? — мягко подобрал он слово, вкладывая в него тонкую, ядовитую ноту любопытства.       Рихтер замер на долю секунды. Только едва заметное напряжение в скулах выдало удар, достигший цели. Он медленно поднял глаза, встретив взгляд Геллерта. В его собственном взгляде не было ни страха, ни гнева. Лишь глубокая, бездонная усталость и что-то ещё – тень той самой цены, которую приходится платить за двойную игру. — В таком случае, могу я попросить вас об одной услуге? — Рихтер наклонился вперед. Его поза по-прежнему была собранной, но в глубине глаз, обычно таких нечитаемых, мелькнула тень чего-то личного, того самого слабого места, которое он так тщательно скрывал. — Но, конечно, мой друг. Что требуется? — Геллерт ответил с легкой, почти театральной любезностью, прикрывающей мгновенно проснувшийся интерес. Когда у таких волшебников, как Рихтер, появляются личные просьбы, это всегда ценно. — Сможете ли вы принять у себя на время Елизавету? — произнес Рихтер, отчеканивая каждое слово. — На полгода, не более. Это необходимо. Но есть условие. — Условие? — Гриндевальд приподнял бровь. — Приставьте к ней охрану. Такую, — Рихтер сделал едва заметную паузу, и на его губах появилась странная, почти горделивая улыбка, — которую вам не будет жалко. — Охранять? Елизавету? — Геллерт тихо рассмеялся, звук был похож на шелест сухих листьев. Он прекрасно помнил досье на спутницу Рихтера – волшебницу с взрывным характером и репутацией, далекой от хрупкой дамы, нуждающейся в защите. — Именно так, — кивнул Рихтер, и в его взгляде теперь читалась смесь вызова и смутной тревоги. — Охраняйте ваше поместье… от неё. Считайте это превентивной мерой. Она не потерпит, если её будут опекать как принцессу в башне. Но оставленная без присмотра… она способна разобрать вашу крепость на кирпичики из чистого любопытства или принципа. Лучше пусть ваши люди отвлекаются на то, чтобы сдерживать её пыл, чем на то, чтобы отстраивать заново западное крыло.       В его словах сквозила не просто просьба, а сложное признание: он доверял Гриндевальду безопасность самой важной для себя личности, но одновременно предупреждал, что этот "актив" крайне опасен и своеволен. Это была игра в открытую, но с непредсказуемой картой.       Геллерт задумчиво отпил глоток вина из стоявшего на столе бокала, скрывая вспыхнувший в глазах азарт. — Интересное условие. Принять у себя динамит, завернутый в шелк, и нанять каменщиков заранее… Принимаю. Она будет в безопасности. Насколько это вообще возможно с такой… гостьей. — Он кивнул, заключая негласную сделку.