Глава 28. Шура и Павел I.

— И ты представляешь, она мне заявляет, что за такие волосы меня бы запросто сожгли где-нибудь в пятнадцатом веке! — тараторила Мария, сидя на подоконнике и яростно дёргая прядь своих рыжих волос. — И что мне срочно нужно покраситься, потому что они выглядят «вызывающе»! — вспомнив мимоходом брошенную фразу от Кох, она с гримасой потянула за непослушный локон. — А ты ей что ответила? — приподнял бровь Александр, втайне радуясь, что его тёмные кудри, хоть и непокорные, но уж точно не «вызывающие» и вряд ли кого-то спровоцировали бы на костёр в эпоху охоты на ведьм. — Какая разница? Толку с неё! — махнула рукой Мария, делая вид, что это её не задело. — Пусть думает, будто её мнение хоть что-то значит. — Что-то на тебя не похоже, — удивился Александр, поправляя на плече тяжёлую сумку, которую сестра вручила ему на хранение. — С чего такая покладистость? Веню ты чуть не отправила в лазарет, когда он тебя за косу дёрнул. А что сказала Виолетта? Поддержала свою подружку? — он усмехнулся, уже зная ответ. Подруга Кох, Виолетта, конечно, тогда лишь побледнела и сделала вид, что её тут нет.       Только Мария собралась возразить, что с Веней был не акт насилия, а сугубо воспитательный процесс – подкрадываться со спины и хватать за волосы вообще-то невежливо, – как из-за поворота вышли две девочки.       Обе – гриффиндорки, судя по алой и золотой отделке галстука. Они гордо вышагивали по коридору, щебеча о предстоящем в выходные первом в их жизни походе в Хогсмид и споря о том, какие из историй старшекурсников о деревне – правда, а какие – вымысел.       Но одна из них, блондинка с волосами, торчащими во все стороны, причём одна половина головы была выкрашена в ядовито-зелёный, прошипела что-то сквозь зубы, явно в адрес Саши, и с презрительно закинутой головой пошла мимо. Её подруга, миловидная шатенка, смущённо помахала Александру рукой и попыталась улыбнуться, но блондинка резко дёрнула её за локоть, что-то яростно прошептала и метнула в сторону Саши такой леденящий, полный ненависти взгляд, что тот невольно съёжился. — При-привет… — робко улыбнулся Сашка блондинке, но та даже не повернула голову в его сторону. От этого он покраснел ещё больше, аж до корней своих тёмных кудрей.       Мария смотрела на брата, затаив дыхание. Александр Жданов. Тот самый, кого не смутили ни насмешки Кох, ни взгляды Малфоя. Съёжился, осунулся и… покраснел! Жаль, у неё не было под рукой фотоаппарата – этот исторический момент определённо стоило запечатлеть для потомков. — Кто это? — спросила она, провожая взглядом две фигуры, скрывшиеся за колонной. — Не знаю, — вздохнул Александр, нервно поправляя единственную кудряшку, выбившуюся из идеально уложенной причёски. — Александр Жданов впервые в жизни нажил себе врага? — глаза Марии загорелись азартом. — Это надо отметить! — она подтолкнула его в плечо, но встретила лишь его тяжёлый, недовольный вздох. — Ну же, рассказывай! — потребовала она, вставая и блокируя ему путь. — Да я же сказал, ничего я о ней не знаю! — отмахнулся он, но в его голосе прозвучала фальшивая нота, которую Мария узнала с первого звука. — Что ж… — она притворно задумалась, постукивая пальцем по подбородку. — Тогда, наверное, стоит спросить у Альфарда? Он-то уж точно всё знает про всех в этом замке. И расскажет с такими подробностями… — Не смей! — панически выдохнул Александр, прекрасно представляя, как младший Блэк, любитель драматизировать, изобразит из себя невинную жертву трагических обстоятельств, приправив историю такими деталями, что стыдно будет жить. Он потёр виски. — Ладно. Но если ты хоть раз потом припомнишь… — он пригрозил ей пальцем. — Обещаю только думать об этом каждый день, но вслух не говорить, — пообещала Мария с деланной невинностью. — Всё началось как обычно… — начал он, понизив голос и бросая настороженный взгляд в сторону, откуда скрылись гриффиндорки.       И начиналось всё действительно как обычно: утренний подъём, водные процедуры, обмен кивками с Ноттом, который терпел его присутствие исключительно за безупречные домашние работы по зельеварению. Затем – самая тяжёлая часть дня: подъём Альфарда Блэка. Сначала следовало недовольное бурчание из-под одеяла, затем пятиминутные стоны о несправедливости бытия к благородному аристократу, и только потом – завтрак. Далее – привычное наблюдение за Реддлом и его свитой. Александр всё ещё пытался понять, что такого судьба разглядела в этом смазливом, вечно улыбающемся каждому преподавателю парне, чтобы связать его судьбу с Машей.       Потом был урок трансфигурации, где Дамблдор с отеческой учтивостью выспрашивал, как у него дела, и урок защиты от тёмных искусств у профессора Данкорт, которая с каждым занятием всё больше огорчалась, видя, как он изобретает немыслимые тактики уклонения, лишь бы не атаковать противника впрямую. — Жданов, атакуй, а не бегай! — не выдержала она, когда он в очередной раз виртуозно увернулся от ослепляющего заклинания. — Хорошо, профессор, — вздохнул он, пытаясь выстроить хоть какой-то щит, который продержался бы больше десяти секунд.       Астрономия прошла под размеренный храп Альфарда, который, как обычно, сделал все расчёты, включая дополнительные, за себя и за Александра, за каких-то двадцать минут, пока остальные едва не лили слёзы от бессилия перед заданиями на свитках.       И вот настал тот самый момент, который, как он чувствовал костями, разделит его жизнь на «до» и «после». Урок зельеварения у профессора Слизнорта. Задание было простым – сварить зелье для устранения сыпи. Александр, оказавшись в своей стихии, мгновенно погрузился в процесс, раздавая Альфарду чёткие указания: нарезать корень полыни, влить мутную настойку мандрагоры ровно через тридцать секунд после закипания.       Всё шло идеально, зелье бурлило ровным перламутровым пузырьком. Оставался последний этап. И в этот момент Альфард, отвлёкшись на шёпотки девчонок, обсуждавших мальчишек, которые им нравятся, с размаху швырнул в котёл не озёрную воду для стабилизации, а пригоршню сушёной ромашки.       Раздался глухой, влажный хлопок. Котёл не взорвался, а скорее… выдохнул. Облако едкого, зеленоватого пара накрыло ближайшие парты, а из горшка выплеснулась вязкая, шипящая субстанция.       И как назло, именно в этот момент мимо проходила та самая блондинка-гриффиндорка. Волна горячего, пахнущего тухлыми яйцами и мятой зелья накрыла её с головой. Она ахнула, поскользнулась на липком полу и с глухим стуком шлёпнулась в образовавшуюся лужу, вся перемазанная в зелёной жиже. — Мерлин, — прошептал Альфард, который успел пригнуться за соседний котёл и теперь с ужасом вглядывался в дымку. — Флетчер, ты как?       Девушка, которую он назвал Флетчер, пыталась подняться, скользя руками по полу. Александр, не думая о своей собственной испачканной мантии, бросился к ней, протягивая руку. К ним уже подлетел, подрагивая от волнения, профессор Слизнорт. — О, боже, дорогая моя! Царапинки нет? Сознание ясное? — он заглянул ей в глаза, панически осматривая. — Всё… всё нормально, профессор, — сквозь зубы процедила она и, инстинктивно опершись на руку Александра, поднялась. Но едва её взгляд упал на его галстук с серебряным змеиным гербом, осознание случившегося накрыло её с новой силой. Она резко отдернула руку, будто обожглась. — Чего уставился, слизеринская змеюка? — её голос, сначала тихий, набрал силу, став ледяным и острым. — Понравилось шоу? Говори. — Я… это была случайность! — прошептал Александр, бросая взгляд под парту, где Альфард пытался стать невидимкой. — Прости, пожалуйста! Давай я… я почищу твою мантию и… — его взгляд скользнул по её волосам, и слова застряли в горле. – Волосы. — Волосы? — она приподняла бровь, ещё не понимая, и провела рукой по своей некогда роскошной, каскадом ниспадавшей на плечи блондинистой шевелюре. Пряди были склеены, но главное – они состояли из двух ядовито контрастирующих половин: одна осталась её натурального светлого оттенка, а другая… Другая была яркого, неонового, ядовито-зелёного цвета. — ТЫ… ЧТО СДЕЛАЛ?! — её крик разрезал гулкую тишину класса. — А НУ ОТВЕЧАЙ, ИДИОТ! — Флетчер, ну ты чего, — высунулся из-под парты Альфард, делая большие, невинные глаза. — Сейчас Александр всё исправит! Правда, Жданов? — в его голосе звучала чистейшая, неподдельная надежда, смешанная с животным страхом за собственную шкуру.       Александр стоял, чувствуя, как под взглядами всего класса, пронзительного взора профессора и пылающих ненавистью глаз Флетчер земля уходит из-под ног. Он лишь кивнул, беззвучно пошевелив губами, уже предвидя, что это "исправление" станет самым длинным и мучительным квестом в его жизни. — Да-да, конечно, я всё исправлю! И мантию, и… — он растерянно обвёл руками её хрупкую, перемазанную фигуру, не зная, с чего начать. — Я вас обоих сейчас утоплю в этой же гадости! — зашипела она, делая шаг вперёд. Александр инстинктивно отступил, наткнувшись спиной на парту. — И тебя это касается в первую очередь, Блэк! — она метнула взгляд через плечо, и этой секундной передышки хватило Александру, чтобы юркнуть в сторону. — Флетчер, я же сказал, Жданов всё исправит! — залепетал Альфард, уже доставая из рукава палочку для самообороны. В его голосе звучала чистая паника. — Конечно, — ядовито протянула девочка, плавно разворачиваясь к нему, словно хищница, сменившая цель. — Как ты исправил те конфеты, что подкинул мне в прошлом году, из-за которых моё лицо стало цвета перезрелой малины? — её шёпот был громче любого крика. Альфард отскочил так, будто его ударили током. — Мисс Флетчер, успокойтесь, прошу вас! — профессор Слизнорт опустил увесистую руку ей на плечо, пытаясь вклиниться. — Уверяю, мистер Блэк и мистер Жданов не хотели такого исхода! — он бросил на мальчиков умоляющий взгляд, заставляя их синхронно и виновато закивать. — Александр – мой лучший студент! Он никогда не допустил бы подобной ошибки намеренно. И Альфард… тоже, правда, мальчики? Скорее всего, у какого-то ингредиента просто истёк срок годности! Надо срочно провести ревизию в кладовой! — он попытался издать обезоруживающий смешок, но фальшивая нота в его голосе лишь сильнее распалила гнев девушки. — А что мне делать с этим? — она дёрнула прядь своих волос, которые не только позеленели, но и, высыхая, стали неестественно объёмными, торча во все стороны, как гнездо гигантской птицы. — Полагаю, такой побочный эффект дала полынь в сочетании с… э-э-э… испорченным мёдом! — импровизировал Слизнорт, потирая лоб. — Два дня, максимум три, и всё пройдёт! Я лично приношу глубочайшие извинения за этот досадный инцидент!       С этими словами он поспешно ретировался вглубь класса, делая вид, что поглощён проверкой котлов других учеников. Альфард издал тихий, дрожащий вздох облегчения. — Вам, как всегда, всё сошло с рук, — прошипела гриффиндорка, и в её голосе, помимо ярости, прозвучала горечь. — Богатые наследнички, которые откупаются золотом своих родителей. Правда, Блэк?       Это было уже слишком. Лёгкая, вечно насмешливая маска соскользнула с лица Альфарда. Он выпрямился во весь свой рост, и его обычная небрежность исчезла, сменившись холодной, аристократической жёсткостью. — Флетчер, — его голос упал на полтона, став тихим и опасным. — Не переходи границы. Не касайся моей семьи.       Воздух между ними сгустился, наполнившись немой угрозой. Инцидент с зельем внезапно отошёл на второй план, уступив место чему-то более личному и древнему: классовому презрению с одной стороны и оскорблённой гордости – с другой. Александр, застывший между ними, понял, что проблема с волосами – это лишь начало.       Александр почувствовал, как воздух в классе стал густым и колким, будто заряженным перед грозой. Он видел, как пальцы девочки судорожно сжались, а взгляд Альфарда потемнел, приняв то самое ледяное выражение, которое обычно предшествовало большим неприятностям. Мысль о возможном скандале или драке. Он резко шагнул вперёд, буквально встав между ними, разрывая линию напряжённого взгляда. — Всё, хватит, — его голос прозвучал негромко, но с непривычной твёрдостью. Он смотрел не на Альфарда, а прямо на гриффиндорку, принимая на себя всю силу её ярости. — Ты права. Это была наша ошибка. Моя ошибка. Я отвлёкся, недоглядел. Альфард не виноват. Он… выполнял мои указания.       За его спиной Альфард хотел что-то возразить, но Александр, не оборачиваясь, слегка отставил руку назад, останавливая его. «Молчи», – говорил этот жест. — Твоя мантия, — он кивнул на зелёные разводы на её одежде, — будет выстирана и выглажена лучше, чем новая. Я лично приведу её в порядок. А пока… — он сорвал с себя собственную, испачканную лишь по краям мантию и протянул ей. — Надень это. По крайней мере, она чистая сверху. Ходить по замку в таком виде… неудобно.       Это был жест капитуляции. Полной и безоговорочной. Он не оправдывался, не переводил стрелки, не прятался за профессора или статус. Он просто взял всю вину и предложил путь к исправлению. Пусть унизительный для его гордости, но конкретный.       Гриффиндорка смотрела на протянутую мантию, затем на его лицо. Ярость в её глазах ещё не угасла, но замешательство притупило её остроту. Она ожидала оправданий, взаимных оскорблений, высокомерия. Она была готова к бою. Но не к этой тихой, упрямой ответственности. — Ты… ты с ума сошёл? — выдохнула она, но уже без прежней силы. — Твоя слизеринская мантия? — На ней нет зелёных разводов, — просто ответил Александр. — И она не пахнет тухлыми яйцами. Пока это главное.       Смотря на протянутую мантию и этого странного слизеринца Жданова, Алекса Флетчер металась в мыслях. Принять мантию от врага по факультету? Ни за что! Но этот Жданов совершил поистине неожиданный для слизеринца поступок: взял всю вину на себя и предложил реальную помощь. Но… Августа Энслер, взявшая её под опеку ещё на первом курсе, всегда внушала, что у змеев нет и тени настоящего благородства, в отличие от гриффиндорцев. Это же подтверждал и Грюм, который орал на всю гостиную, что Жданова из Когтеврана уничтожила его репутацию, а раз Реддл за неё заступился, значит, слухи об их связи – правда.       Но сейчас, глядя в эти карие глаза, полные не ожидания унижения, а тихого, упрямого ожидания ответа, она не знала, что делать. Ей отчаянно не хватало рядом Августы, которая бы чётко и ясно вынесла вердикт: «Принимать подачки от слизеринцев – ниже достоинства гриффиндорца». — Алекса, с тобой всё в порядке? — раздался рядом тихий, встревоженный голос её подруги, Джули Мораитис. — Как дела, Мораитис? Давно не виделись, — тут же ухмыльнулся Альфард, прекрасно зная, как действует на эту застенчивую шатенку его бархатный тон. — Всё… всё отлично, Альфард, — прошептала Джули, опустив глаза в пол, на котором расплывалось зелёное пятно. — Как у тебя? — Как видишь, не очень, — он взглянул на Алексу, давая понять, кто источник его проблем. — Может, ты мне поможешь уладить это небольшое… недоразумение? — он подмигнул ей с той самой, фирменной блэковской полуулыбкой, от которой у Джули вспыхнули щёки.       Этот флирт, этот дешёвый трюк, стал последней каплей. Он напомнил ей, кто они – слизеринцы. Игруны, манипуляторы. — Я не принимаю подачек от слизеринца, — отчеканила Алекса Флетчер, её голос снова приобрёл стальную твёрдость. Она резко схватила смущённую Джули под руку. — И мы не будем участвовать в ваших спектаклях.       И, высоко подняв подбородок, демонстративно игнорируя протянутую мантию, она утащила подругу прочь, к своей парте, оставив Жданова стоять с его бесполезным жестом примирения. Но в её уходе не было уже прежней ярости – только холодное, осознанное отторжение. Она выбрала гордость, даже если это означало ходить с зелёными волосами. — Все гриффиндорцы – законченные психопаты, — вынес свой вердикт Альфард, с отвращением разглядывая оттираемое пятно на мантии. — Что? — И она тоже? — Александр кивнул в сторону смущённой шатенки, которая украдкой поглядывала на них. — Нет, Мораитис – единственное здравое создание во всём этом клубке фанатичной ненависти, — отмахнулся он и, поймав её робкий взгляд, осветил лицо своей самой ослепительной, блэковской улыбкой. Джули тут же покраснела и уткнулась в свой котёл. — Особенно Энслер, — голос Альфарда тут же стал плоским и ядовитым. — Кто? — Августа Энслер, — скривился он, будто почувствовал скверный запах. — Учится на седьмом курсе. Ненавидит весь наш факультет на генетическом уровне, орёт об этом при любой возможности и посвящает в свою "веру" каждого первокурсника, — он сделал паузу, чтобы его сарказм достиг максимального эффекта. — Дрессирует их, не иначе. Но при этом умудряется перекидываться парой любезных слов с Рейналфом Лестрейнджем, когда это выгодно. — Альфард закатил глаза с таким видом, будто ему показали особенно лицемерный фокус. — Истинное лицо их "благородства". Сегодня они могут улыбаться тебе в коридоре, а завтра сделают вид, что не узнают. Удобно, правда? — Но… погоди. «Дрессирует»? В каком смысле? — приподнял бровь Александр, тщательно вытирая со стола остатки зловонного зелья. — По-другому и не назовёшь, мой друг, — Альфард обвёл рукой их зелёно-серебристые галстуки. — Каждый первокурсник-гриффиндорец к январю ненавидит нас лютой, иррациональной ненавистью. До самых костей. Эта Энслер – главный директор по поддержанию "славных традиций" вражды. Между благородными львами, — он едва не выплюнул это слово, — и коварными змеями. И Грюм – её верный пёс. Кидается на всех, кто, как ему кажется, «не так посмотрел». Один раз я уже принял его удар на себя, — Блэк указал пальцем на тонкий, почти невидимый шрам у самой брови. — Был на первом курсе. Просто шёл мимо. И, о Мерлин, — он изобразил преувеличенный ужас, — не покаялся в грехах наших старшекурсников, которые что-то там натворили до моего рождения. Представляешь? — И что было дальше? — не отрываясь от уборки, спросил Жданов, но в его голосе появилась жёсткая нотка. — А то, что он затащил меня в какой-то глухой коридор возле кухни и начал палить заклятиями. Одно, как видишь, долетело, — Альфард безэмотивно провёл пальцем по шраму. — Если бы не Вальби, которая, проходя мимо, едва не отправила его самого к праотцам, ты бы сегодня не наслаждался обществом этого очаровательного лица, друг. — Но… я слышал, в том же году наши старшекурсники жестоко избили одного пуффендуйца, — Александр встретился с ним взглядом. В его карих глазах читался не упрёк, а потребность сложить пазл полностью. — Склоки были, есть и будут, — кивнул Блэк, его легкомыслие на секунду испарилось. — Но почему-то, когда Грюм чуть не прикончил меня, все предпочли сделать вид, что ничего не случилось. А как только наши подрались с пуффендуйцем – поднялся вселенский вой. И, чтоб ты знал, — он наклонился ближе, понизив голос, — они были ровесниками. Не «злобный слизеринец-старшекурсник напал на бедного малыша», как теперь врёт Энслер, а две команды после матча не поделили победу. Обычная потасовка. — Но ведь есть же Малфой, который… — А есть Блэки, — гордо выпрямился Альфард, и в его осанке на миг промелькнуло тысячелетнее величие рода. — Что дальше? А в Гриффиндоре есть Грюм и Макгонагалл. Один – необузданный псих, другая – та самая, что помогала моей сестре учиться летать на первом курсе. Но видишь парадокс? Коллективную ответственность несём только мы, змеи. А Том… — Альфард сделал паузу, подбирая слова. — Да, он бывает странным. Порой от него в гостиной мурашки по коже бегут. Но он хотя бы пытается пресекать откровенную травлю между факультетами. И если уж наши накосячили, он хотя бы формальные извинения принести заставит. А Хадсон? — он язвительно усмехнулся. — Староста Пуффендуя. Весь её дипломатический талант заключается во фразе: «На моём факультете не может быть таких отморозков, как у вас». Удобная позиция, не находишь?       Переваривая полученную информацию, Александр метался взглядом между яростно что-то помешивающей Флетчер и своим другом. В голове складывалась тревожная картина системной, почти институциональной вражды. — Ты упомянул, что Вальбурга ненавидит Энслер… но почему? — тихо спросил он, отодвигая тряпку. — С Макгонагалл она общается. И с моей Марией, судя по всему, тоже.       Альфард вздохнул, и его обычно насмешливый взгляд потускнел, наливаясь давней обидой. Он откинулся на спинку стула, будто вспоминая что-то очень неприятное. — Когда Вальбурга поступила на первый курс… — начал он, и его голос потерял привычную лёгкость. — У неё не было друзей. Точнее, они были, но к ноябрю все куда-то испарялись. Словно по команде. Единственной, кто не побоялся подойти и предложить помочь с полётами на метле, была Макгонагалл. Выбрала разум вместо истерики, что уже редкость для их факультета.       Он замолчал, и Александр увидел, как пальцы друга судорожно сжали край стола. — И знаешь, кто так искусно изолировал мою сестру, вбивая клин между ней и каждым потенциальным приятелем? — спросил Альфард, и в его вопросе уже звучал ледяной гнев. — Энслер? — тихо предположил Жданов, чувствуя, как в груди закипает что-то холодное и тяжёлое. — Именно она, — Альфард кивнул, и его губы искривились в безрадостной ухмылке. — Пустила вирус отчуждения. Шёпотом, на переменах. Будто бы «в доме Блэков на завтрак подают магглорождённых младенцев». — Он закатил глаза с таким видом, будто эта глупость физически оскорбляла его интеллект. — Уверяю тебя, это не так. У нас на завтрак… — И они… правда в это поверили? — перебил Александр, не в силах скрыть оторопь. Его собственный опыт с предрассудками Бейкеров делал историю ужасно знакомой. — Ага, — Блэк отрезал резко, и его взгляд стал острым, как лезвие. — Она сплела целую паутину небылиц. И самую изящную ложь припасла напоследок: будто профессор Спикл завышает Вальбурге оценки только потому, что та «благородная леди». При этом сама Энслер, — его голос стал язвительным, — потомственная аристократка до кончиков ногтей, получала те же высшие баллы, и это ни у кого не вызывало вопросов. Чувствуешь изящество лицемерия?       Альфард наклонился через стол, и его шёпот стал едва слышным, но оттого ещё более пронзительным. — И вся разница в чём, Жданов? У Энслер уже был готовый круг общения просто по праву поступления в "правильный" факультет. А Вальби была первокурсницей, брошенной в этот хаос. Конечно, кроме нашего подземелья, — он махнул рукой в сторону гостиной Слизерина, — где все друг друга знают если не с пелёнок, то уж точно с первого дня на каком-нибудь балу.       Он откинулся назад, и на его лице снова появилось привычное, циничное выражение, но теперь оно казалось тонкой маской. — Уверен, поступи Вальби, не дай Мерлин, в Гриффиндор, её бы немедленно объявили «символом победы добра над злом». Героиней. А так… — он с силой швырнул в котёл последний комок грязной тряпки, — так она просто ещё одна странная Блэк, которую все боятся. Удобно, правда?       Александр молча перетирал в пальцах край мантии, всё ещё влажной от зелья. Слова Альфарда, как кислотный дождь, разъедали его прежние, наивные представления о школьных «разборках». Это была не детская вражда. Это была система. Чёткая, жестокая и лицемерная. — А другие факультеты? — наконец спросил он, глядя на Альфарда. Его голос звучал тихо, но с той самой аналитичной интонацией, которая появлялась, когда он решал сложную задачу. — Когтевран? Пуффендуй? Они тоже в этой… игре?       Альфард хмыкнул, снова обретая привычную позу циничного комментатора. — Когтевраны? Они считают себя выше всей этой "суеты". Их девиз: «Живи своим умом, и пусть другие дерутся». — Он передразнил высокомерный, натянутый тон. — Их староста, Моррисон, смотрит на межфакультетские склоки, как учёный на дерущихся павианов – с брезгливым интересом. Но если когтевранцу понадобится доступ в запретную секцию библиотеки или помощь в проекте, он без зазрения совести обратится к тому же Лестрейнджу или даже к Тому. Пользуются нашими связями, пока это удобно, но в столовой будут демонстративно отодвигать свою супницу подальше от слизеринского галстука.       Он отломил кусочек печенья, которое каким-то чудом уцелело на парте. — А Пуффендуй… — Альфард вздохнул, на этот раз с какой-то почти усталой досадой. — Идеальные миротворцы. Пока их не трогают. Их староста, Хадсон, свято верит, что зло и жестокость гнездятся исключительно у нас в подземелье. Их тактика – пассивное осуждение. Они не нападут, как Грюм. Они просто всем видом будут показывать, что ты – ошибка природы. И заступятся они только за своих. Как с тем пуффендуйцем. Били его наши? Да. Но я уверен, он первый начал или спровоцировал. Однако в их нарративе он навсегда останется невинной жертвой "слизеринской жестокости". Удобная позиция, не находишь? Сидишь в своём уюте, судишь всех свысока и чувствуешь себя морально превосходным.       Александр слушал, и в его голове складывалась тревожная, безупречно логичная картина. Это была не школа. Это была уменьшенная модель мира со своими политиками в лице Энслер и Малфой, дипломатами Моррисон и Хадсон, солдатами, как Грюм, и безликой массой, которая верит тому, что ей говорят. А такие, как он и Маша, были здесь чужаками без статуса, пешками на доске, правила которой они не знали. — То есть выхода нет? — наконец произнёс он. — Или ты с ними, или ты враг?       Альфард посмотрел на него с долей удивления, а затем с лёгкой, кривой усмешкой. — Выход, друг, есть всегда. Можно играть лучше их. Можно, как Том, стать настолько ценным, что тебе будут вынуждены подчиняться даже те, кто тебя ненавидит. А можно… — его взгляд скользнул к фигуре профессора Слизнорта, который снова мирно похаживал между рядами, — сделать вид, что вся эта возня тебя не касается. Пока сам не станешь её целью.       Он встал, отряхивая крошки с мантии. — Но твоя сестра, — добавил Альфард, и в его голосе внезапно прозвучало нечто, отдалённо напоминающее уважение, — она, кажется, выбрала третий путь. Ломает доску.       Александр кивнул, глядя на свои руки. Он не был Томом Реддлом. И ломать доску, как Маша, было не в его характере. Но сидеть и ждать, пока на него или на неё повесят ярлык «врага», он тоже не собирался. Значит, нужно было учиться играть. И начинать, похоже, следовало с самой очевидной проблемы – с зеленоволосой гриффиндорки, чья обида была лишь симптомом большой, гнилой болезни. — Просто запомни: если кто-то из наших провинится, не стоит падать на колени и вымаливать прощение, — прошептал Альфард, поправляя свой безупречный галстук. Его голос звучал с холодной, почти бесстрастной уверенностью. — На каждом факультете найдётся свой идиот, но это не значит, что груз ответственности должны нести абсолютно все. Мы не стадо.       Он сделал паузу, позволив словам осесть, и его взгляд скользнул по классу, задерживаясь на группе гриффиндорцев. — В конце концов, — продолжил Альфард, и в его голосе появилась лёгкая, циничная усмешка, — когда-нибудь мы всё равно закончим Хогвартс и разойдёмся по своим дорогам. Кто-то, — он кивнул с едва уловимой самоиронией, намекая на собственные амбиции и фамильное бремя, — займёт кабинет в Министерстве. А кто-то… — его взгляд метнулся к Алексе Флетчер, и усмешка стала откровенно язвительной, — надеюсь, к тому времени всё-таки избавится от этого модного зелёного акцента в причёске. Иначе это будет уже не школьная шалость, а трагичный жизненный выбор.       Александр Константинович Жданов не понимал всей этой системы. Она напоминала ему грязную, бессмысленную борьбу в тылу, когда настоящий враг был за окопами. Здесь же каждый был готов перерезать глотку соседу по парте, если бы не сдерживающие законы и страх перед тюрьмой. В Колдотворце, конечно, тоже дрались. Были и потасовки, и ссоры. Но ненавидеть волшебника лишь за то, что его галстук другого цвета? Растягивать эту мелкую, злобную войну на поколения? В МСССР ценили коллективный труд – во благо страны и каждого, будь то волшебник или обычного люда. А здесь – вечная война среди своих, деление на касты по непонятной ему иерархии, в которой он не желал разбираться.       Но под прицельным, полным неприкрытой злобы взглядом Алексы Флетчер он принял решение. Он попробует.       Попробует преодолеть эти склоки и сплетни. Просто чтобы показать этим англичанам, задыхающимся в собственной ненависти, что волшебника определяет не факультет, а его внутренний стержень, мораль и то самое воспитание, о котором они так любят рассуждать.       В Колдотворце с этим было проще: устроил драку – получил выговор, распространяешь гнусные сплетни – ещё один, а на третий раз собиралась комиссия, и твоё фото вешали на доску позора. И неважно было, из какой ты семьи или на каком факультете учишься. Имел значение только ты и тот вред, который ты нанёс коллективу.       Вечером, возвращаясь из библиотеки, он увидел её. Алекса сидела за столом в пустой библиотеке, склонившись над сложнейшим расчётом для завтрашнего зелья, и яростно швыряла в сторону исписанные пергаменты. Половина её волос всё ещё отливала ядовитым зелёным, но, как ему показалось, оттенок стал чуть бледнее. Он на это отчаянно надеялся. — Тебе помочь? — спросил он прямо, без предисловий, и позволил себе лёгкую, осторожную улыбку. — Разберусь и без тебя, — прошипела Алекса, поднимая на него взгляд, в котором смешались усталость, раздражение и прежняя неприязнь. — Но ты уже выбросила пять листов, исписанных с двух сторон, — мягко указал он, кивая на стопку смятых листов. — Если дело в том, что произошло на зельеварении, то я ещё раз прошу прощения. Это была ужасная ошибка, и я хочу её исправить. — Я же сказала – отвали, — скорее прошептала, чем проговорила волшебница, снова уткнувшись в пергамент, но её уши предательски покраснели. — В верхней строке замени пятнадцать на тридцать и приведи уравнение к дроби. Так считать удобнее, чем в строчку. Потом числитель подели на знаменатель – получится четыре. Идеальное количество индийского перца для отвара против кашля, — невозмутимо продолжил он, как будто объяснял что-то очевидное. — Хотя, честно говоря, проще просто подышать над горячей картошкой, чем всё это высчитывать.       Он махнул рукой, и под его спокойным взглядом Алекса не смогла скрыть искру живого, неподдельного удивления.             Дроби? Что это ещё такое? И зачем дышать над картошкой, если в мире существуют сотни зелий для восстановления организма? — Картошкой? — она приподняла идеально очерченную бровь, и в её голосе зазвучало откровенное презрение. — Дышать над ней? Ты несёшь какую-то дикую ересь, Жданов. Убирайся отсюда, пока я не приклеила тебя к ближайшей стене на ближайшие сто лет. — Парниковый эффект, — тут же парировал он, надеясь, что ни одна из его кудряшек не выбилась из тщательно уложенной причёски. — Всё просто: горячий пар попадает в лёгкие, разжижает мокроту, смягчает кашель. Дешёво и доступно. — И всё? — надменно подняла она подбородок, изображая полное равнодушие. — По крайней мере, это помогает тем, кто не может позволить себе магическое зелье и умирает от температуры в какой-нибудь канаве, — пожал он плечами, но в его глазах не было и тени шутки. — Значит, они просто жалкие неудачники, раз не могут позволить себе нормальное лечение, — выдохнула Алекса, отводя взгляд. — А ты смогла бы? — тихо спросил Александр. — Позволить себе полный курс из четырёх укрепляющих зелий, чтобы просто сбить температуру? — Какая разница, Жданов? — её шипение снова стало опасным. — Разговор не обо мне. — А где же то самое благородство вашего факультета, о котором все так кричат? — он приподнял бровь с лёгкой, почти невинной усмешкой. — Я, например, хочу стать врачом. Чтобы спасать жизни. — Тех, кто живёт в канавах? — вырвалось у неё с горькой насмешкой, в которую она сама, кажется, не до конца верила. — В первую очередь – тех, кому больше некому помочь, — твёрдо и без малейшего пафоса ответил Александр, и в его карих глазах вспыхнул тот самый внутренний стержень. — И что дальше? Продолжай мечтать об этом, будущий врач, — насмешливо бросила девушка, скрестив руки на груди. Её взгляд скользнул по его зелёно-серебристому галстуку. — С интересом посмотрю, как представитель Слизерина будет лечить такую волшебницу, как я. — Какую именно? — нахмурился Александр, искренне не понимая подвоха. — Полукровку, — гордо выпрямилась она, отбрасывая со лба прядь волос, где блонд яростно контрастировал с зеленью. В этом жесте была вызов и горькая обида, впитавшаяся с годами.       Александр на секунду замер. Затем его лицо не исказилось от отвращения или гнева, как она, видимо, ожидала. Оно стало спокойным и очень серьёзным. — Удивлю тебя, но медики – и магические, и нет – дают обещание. Клятву Гиппократа, — произнёс он чётко, глядя ей прямо в глаза. — В ней, среди прочего, сказано: не навреди, помогай всем без различия по происхождению, вере или положению, и постоянно совершенствуй свои навыки. Для меня это не пустые слова. Это правило. — И что? — её голос дрогнул, но она тут же взяла себя в руки, усиливая холодную стену отчуждения. — Что дальше? — А дальше ты следуешь этой клятве всю жизнь. Несмотря ни на что. Даже если твой пациент – волшебник, который ненавидит тебя за цвет твоего галстука, — тихо добавил он. — Можешь быть свободен, Жданов, — ледяным тоном отрезала Алекса, снова наклоняясь над пергаментом. Её пальцы чуть дрожали. — Меня не интересуют твои сказки про клятвы и высокие идеалы. И вообще, кем ты там собрался быть. — Как знаешь, — кивнул Александр, чувствуя странный укол досады и непонятного сожаления. Он не мог взять в толк, что сделал не так. Разве честность и принципы – это плохо? — Если всё же понадобится помощь – скажи. И… ещё раз прости за волосы и мантию. Мне правда жаль, что так вышло.       Он развернулся и ушёл, оставив её одну в тишине библиотеки. Алекса сидела, сжав кулаки, и долго смотрела на дверь, в которую он исчез. Его слова, такие чужие и неудобные, будто острые камушки, застряли где-то глубоко внутри, мешая дышать привычным воздухом ненависти. Он извинился. Сказал, что будет лечить даже таких, как она. И выглядел при этом… искренним. Это было самое ужасное, что она слышала от слизеринцев.       Пытаясь перекрыть шум толпы и собственное смущение, Саша выложил сестре всю историю от начала до конца, не упуская ни одной детали.       Волшебница слушала, подперев щеку рукой, а в её голове уже складывался план, как переубедить эту самую Алексу Флетчер, которую она мысленно окрестила Шурой. Нужно было доказать, что её Сашка – не сопливый Малфой, не брезгливый ко всему живому Розье и не самовлюблённый Реддла. Что их растили по принципам верности и чести. Что папа, добрый и мягкий с детьми, учил их: «Дал слово – держи, а не можешь – не обещай, иначе будете просто болтунами». Что мама, не уступавшая отцу в должности, как истинная казачка, вбивала в них любовь к родине и готовность биться за неё до последнего вздоха, но не сдавать ни пяди земли врагу. Что бабушка закрепляла эти уроки историями о предках, которые гибли, но не отступали. — А её подружка что? — тут же оживилась Мария, в её глазах вспыхнул азарт охотника за информацией. — Джули? Ничего такого. Пытается её утихомирить, но ты сама всё видела, — он махнул рукой в сторону поворота, где скрылись гриффиндорки. — И кажется, будь я когтевранцем или пуффендуйцем, ничего этого бы не случилось. Она видит только галстук. — И что, она даже не улыбнулась? — приподняла бровь Мария, в её голосе зазвучало не столько удивление, сколько профессиональное возмущение такой эмоциональной скупостью. — Совсем, — Саша устало вздохнул и поник. — Я извинялся, предлагал помощь… а она видит лишь цвет галстука и герб на мантии. Она не видит Александра Жданова. Только «слизеринца». — Не дрейфь, Сашка, — Мария решительно хлопнула его по плечу, и в её зелёных глазах вспыхнул знакомый огонь авантюризма. — Прорвёмся. Я уже что-нибудь придумаю. Она ещё будет жалеть, что отказалась общаться с тобой! Вот увидишь!       В её голосе звучала не просто братская поддержка, а обещание маленькой, изощрённой мести – такой, чтобы упрямая Шура сама захотела протянуть руку. И горе тому, кто вставал на пути у Марии Ждановой.

***

— А теперь рассказывай всё, что знаешь об этой Алексе, — потребовала Мария, буквально выхватив Альфарда из-под руки его сестры Вальбурги и утащив за массивную каменную колонну под её удивлённый взгляд. — Idiote, — пропел он мелодично на безупречном французском, с лёгкой обидой поправляя манжеты. — Чё? — вырвалось у неё на чистейшем, ничем не приукрашенном русском.       Они замерли, уставившись друг на друга. Альфард моргнул, а затем его брови медленно поползли вверх, выражая чистейший интеллектуальный восторг. — Это же был… русский? — удивлённо прошептал он, будто только что обнаружил новую, чрезвычайно занятную породу диковинного зверя. — Ну, да, — кивнула Мария, сбитая с толку его реакцией. — Вообще, на бумаге пишут «что». На юге говорят «шо», на севере – «что», а «чё» – это так, сокращённо, в разговоре. Давай, Блэк, не отвлекайся. Вспоминай, что ты о ней знаешь. — Постой, постой, — Альфард поднял палец, его глаза сузились в научном интересе. — То есть в вашем языке одно слово может писаться одинаково, но произноситься на разные лады в зависимости от… географии? А «чё» – это простонародная, устная форма? Очаровательно! Это как наши региональные акценты, только в миллион раз выразительнее! — Альфард, — голос Марии приобрёл опасные, шипящие нотки. — Моё терпение тоньше паутины. Александра Флетчер. Всё. Что. Ты. Знаешь. Или я расскажу Вальбурге, кто на самом деле подложил ту плесень в её сундук с травами позавчера.       Угроза подействовала мгновенно. Насмешливый блеск в глазах Альфарда сменился настороженной деловитостью. — Хорошо, хорошо. Не надо эксцессов, — он огляделся и понизил голос, принимая вид заговорщика. — Александра Флетчер. Гриффиндор, третий курс, как и мы. Родилась где-то на севере Англии, если мне не изменяет память. И, о ужас, — он сделал драматическую паузу, — полукровка.       Он произнёс это слово без особого презрения, скорее как констатацию ключевого, по его мнению, факта. — Дальше, — безжалостно потребовала Мария. — Всё, — пожав плечами, развёл он руками. — Больше я ничего не знаю. Свет клином на этой упрямой гриффиндорке не сошёлся. — Сам Альфард Блэк, ходячая энциклопедия школьных сплетен, ничего не знает о ком-то? — насмешливо прищурилась Мария, скрестив руки на груди. — Не вижу причин углубляться в биографию каждого встречного, — парировал он, но в его глазах уже вспыхнул знакомый, любопытствующий огонёк. — А зачем тебе эта информация? Что-то задумала? — Смотри и учись, как надо налаживать дипломатические связи, — загадочно бросила Мария и, выпрямив спину с видом полководца, идущего на переговоры, направилась в Большой зал, прямо к столу Гриффиндора.       Она быстро нашла свою цель: зелёные пряди Алексы служили отличным маяком. Рядом, как тень, сидела Джули Мораитис, которая сначала с испугом посмотрела на Марию, а затем её взгляд метнулся куда-то за спину новоприбывшей – явно выискивая Альфарда. Тот, конечно, не подвёл: с другого конца зала он поймал её взгляд и осветил залу своей самой ослепительной, блэковской улыбкой, от которой Джули вся вспыхнула и уткнулась в тарелку. — Можно присесть? — бодро спросила Мария, обращаясь скорее к Джули. Та, всё ещё красная, растерянно кивнула, освобождая место. — Мария Жданова.       Знакомая фамилия подействовало на Алексу как удар хлыста. Она резко подняла голову, но тут же сообразила: эта Жданова с Когтеврана. Не змея, вроде того её братца, который сейчас метался у стола Слизерина, пытаясь поймать взгляд сестры и отчаянно мотая головой, явно крича что-то невнятное через весь зал. Мария сделала вид, что не замечает. — Джули Мораитис, — робко представилась шатенка, убирая в сторону учебник и исподтишка толкая локтем окаменевшую подругу. — Александра Флетчер, — прошипела та, уставившись в Марию взглядом, который мог бы прожечь дыру в скатерти. — Вот и отлично, познакомились! — засияла Мария с непринуждённостью, которой позавидовал бы любой дипломат. — Ну, как дела? Как день прошёл? Что интересного узнали? — Всё хорошо, — начала Джули, пытаясь наладить мирный контакт. — Сегодня на трансфигурации мы узнали, что… — Да ну, серьёзно? — перебила её Мария, делая круглые глаза, полные наигранного скепсиса. — Никаких настоящих новостей? Свежих сплетен? Ходят же какие-нибудь слухи, которые жизненно необходимо обсудить! — Она многозначительно подмигнула обеим девушкам. — Ходят слухи, — ледяным тоном вклинилась Алекса, не отрывая взгляда от Марии, — что один идиот окрасил половину моей головы в зелёный цвет. И что его ждёт смертельная кара, если он не отстанет от меня со своими… гнусными извинениями. — Да ты что?! — Мария приложила руку к груди с таким видом, будто услышала нечто шокирующее, но уголки её губ дёрнулись. — Знаешь, я с ним серьёзно поговорила. Он дал клятвенное заверение, что подобные инциденты больше не повторятся. И, кстати, велел ещё раз передать свои извинения. Ну чего ты дуешься, Алекса? Всё же хорошо! Смотри, — она наклонилась, будто рассматривая волосы, — цвет уже бледнеет. Почти пастельный! — Что тебе нужно, Жданова? — выдавила Алекса, её гнев теперь подпитывался не столько обидой, сколько смущением от этой настойчивой доброжелательности. — Слушай, — Мария перешла в наступление, загибая пальцы. — Александр уже извинился. Не раз. Предложил помощь. Меня, в конце концов, прислал сюда, потому что видеть ты его не желаешь. — Она сделала паузу для пущего эффекта. — А знаешь, что сделал бы на его месте настоящий подлец? Сказал бы, что это ты сама виновата, что лезешь под руку. А он? Он взял вину на себя. Так что, я думаю, его можно простить. Как считаешь? — Нет, — отрезала Алекса, ещё сильнее скрестив руки, будто выстраивая последнюю линию обороны. — Ну, а что тебе нужно, чтобы простить Александра? — спросила Мария, наклоняясь ближе с деловым видом. — Хотелось бы, чтобы мы никогда больше не встречались, — парировала гриффиндорка, но в её голосе уже не было прежней железной уверенности. — Ой, да брось! — Мария отмахнулась, и на её лице расплылась широкая, почти бесстыдная улыбка. — Давай начистоту. Он же… хороший. Красивый, образованный, тактичный, с безупречными манерами. Иногда немного злыдня, да, но может поддержать любой разговор. И, что немаловажно, — она понизила голос до конспираторского шёпота, — слушает абсолютно любую ересь, которую ему рассказывают, не перебивая. Не мужчина, а мечта любой разумной девушки. Ну чего ты упрямишься?       Осматривая когтевранку, Александра Флетчер сделала безрадостный вывод: брат и сестра сто́ят друг друга. Одна – явно не в себе, расхваливая своего брата, как будто он воплощённое совершенство. А он сам – та же подколодная змея, что и его приятель Блэк, из-за которого её Джули краснела и едва не начинала заикаться. А эта сидит и нагло рекламирует его, отпуская ненужные и обидные намёки. Александре не нужен никакой мальчишка, который будет слушать её «ересь» и ухаживать, и уж тем более – слизеринец. — Хватит, — прошипела Алекса, и в её голосе впервые прозвучала не просто злость, а изнеможение. — Уходи. Я не хочу больше ничего слышать. Ни от тебя, ни от твоего братца. — Алекса, посмотри на него, — неумолимо продолжала Мария, кивнув в сторону стола Слизерина. — Да он места себе не находит. Весь бледный, осунулся, даже не ест. Хочешь, чтобы он с горя помер? — Не хочу я ни на кого смотреть! — буркнула гриффиндорка себе под нос, но её взгляд против воли скользнул через зал. И правда: Жданов-младший сидел, уставившись в тарелку, и его лицо было нездорово-бледным. — Вот видишь, — с фальшивым сочувствием прошептала Мария. — Давай я просто передам ему, что ты его простила, и… — Я его не прощаю! — выпрямившись, почти выкрикнула Алекса, привлекая взгляды соседей по столу. — Если он ещё раз ко мне подойдёт со своими жалкими извинениями, я прокляну его на пять поколений вперёд! Чтоб его правнуки икали от моего имени!       Смотря на третьекурсницу с откровенным скепсисом, Мария не понимала главного: что с ней, чёрт возьми, не так? Сашка уже сделал всё, что можно. И где результат? — Она не шутит, — испуганно подтвердила Джули шёпотом, бросая тревожный взгляд на подругу, чьи пальцы уже нервно перебирали рукоять палочки. — Джули, будь добра, спроси у Минервы, во сколько она сегодня пойдёт в библиотеку? — не отводя взгляда от Алексы, попросила Мария. — А мы тут пока поговорим. По-взрослому. — Но Минерва сейчас разговаривает с капитаном команды… — нерешительно начала Джули, кивая на группу гриффиндорцев. — Пожалуйста, — мягко, но не оставляя возражений, настояла Мария. Джули посмотрела на Алексу, та коротко кивнула, и шатенка с облегчением ушла. — Теперь поговорим без лишних ушей, — сказала Мария, и в воздухе над ними возникла тонкая, почти невидимая дрожащая плёнка, будто мыльный пузырь, затянутый паутиной. — На каком языке ты говоришь?! — вскочив со скамьи и выхватив палочку, выдохнула ошеломлённая гриффиндорка. Русские слова резали слух непривычной, грубой мелодией. — А это что такое?! — Алекса ткнула палочкой в мерцающую плёнку, но та лишь слегка прогнулась, как вода. — Заклинание для преодоления языкового барьера, — пояснила советская волшебница с видом учёного, объясняющего простое уравнение. — Удобно, но требует много сил. Гораздо проще выучить язык, чем каждый раз его применять. Присаживайся. Кроме нас, его никто не видит и никто не слышит. — Как оно работает? — прошипела Алекса, всё ещё не убирая палочку, но её любопытство как волшебницы пересилило страх. — Ты понимаешь мою речь полностью, но сама не можешь говорить по-русски – в этом фокус, — Мария махнула рукой. — Заклинание затрагивает определённые участки мозга, отвечающие не только за магический импульс, но и за память, а значит, и за язык. Формулу вывели ещё древние племена. Майя, если точнее. Самое продвинутое магическое население своего времени. Будешь стоять до утра?       Медленно, не спуская с Марии настороженного взгляда, Алекса опустилась на скамью. Палочку она не убрала, но уже не целилась ею прямо. Когтевранку это, кажется, скорее забавляло, чем пугало. — Я уже сказала, что не собираюсь прощать Жданова-младшего, — повторила гриффиндорка, но теперь её шипение звучало чуть менее уверенно. — Если он ещё раз подойдёт ко мне или попытается заговорить, я всё расскажу Аластору. И он повторит тот же трюк, что провернул с Блэком на первом курсе, когда тот назвал его жалким ничтожеством. Понятно? — Да чего ж тут непонятного-то, — усмехнулась Мария, мысленно перебирая варианты ответного удара. Её взгляд стал холодным и оценивающим. — Только вот интересно… на что ещё ты способна, кроме как прятаться за спиной Грюма и грозить чужими кулаками? — Я уже сказала: прокляну весь его род до пятого колена, — выдохнула Алекса, но в её голосе уже не было прежней железной уверенности. Было что-то другое – упрямая, почти детская озлобленность. — Разве это поступок настоящего гриффиндорца? — тихо усмехнулась Мария, и в этой усмешке звучала не насмешка, а холодное разочарование. — Врагов надо душить, пока они не подобрались к твоей спине, — подняла она подбородок, цитируя, видимо, ту самую Энслер. — Это стратегия. — Душить… — прошептала Мария, медленно качая головой, будто рассматривала что-то жалкое и опасное одновременно. Потом её зелёные глаза, только что полные фальшивого задора, вдруг стали абсолютно плоскими и пустыми, как лёд на глубине. Она наклонилась так близко, что Алексе стало физически не по себе, и прошептала ей прямо в ухо. Этот шёпот был тише шелеста пергамента, но отчётливей любого крика: — А теперь мы с тобой поговорим действительно по-взрослому, Шура.       Прозвище, произнесённое с ледяной чёткостью, заставило Алексу вздрогнуть. — Тронешь Сашку, сделаешь ему хоть один намёк на вред, натравишь какую-нибудь свою пособницу – и я лично к хуям уничтожу всё, что для тебя дорого. Каждую мелочь. И никакая тюрьма меня не остановит, — её голос был ровным, почти бесстрастным, отчего слова обретали чудовищную весомость. — Бросишь в его сторону хоть одну гнусную сплетню — и я сожгу эту ебанутую, проклятую школу до последнего кирпича. До основания. Мне уже будет нечего терять. Поняла? Каждая твоя насмешка или пиздёж, каждый косой взгляд — и тебе придётся ой как несладко. Поверь, фантазия у меня, Шура, богатая. Очень. Хватит на всех.       Она отклонилась назад, снова приняв прежнюю расслабленную позу, как будто только что обсуждала погоду. На её лице не было ни злости, ни напряжения. Только лёгкая усталость. — Доходчиво? — спросила она обыденным тоном, будто переспрашивая расписание. Алекса сидела, вцепившись в край стола так, что костяшки пальцев побелели. Палочка выпала из её ослабевшей руки и со звоном покатилась по скамье.       В её глазах, полных минут назад праведного гнева, теперь бушевала чистая, животная паника. Она видела много злобы, много высокомерных угроз. Но это… Это было нечто иное. Это было обещание абсолютного, тотального уничтожения, произнесённое с аптекарской точностью. И самое страшное было то, что она, не сомневаясь ни секунды, поверила каждой сказанной букве.       Алекса сидела, не двигаясь. Дыхание её стало частым и поверхностным, а взгляд застыл на лице Марии, будто пытаясь найти там следы блефа, игры, хоть какую-то фальшь. Она не находила. Только эту ледяную, пугающую убеждённость.       Тишина под полупрозрачным куполом заклинания стала густой и давящей. Доносившийся извне гул Большого зала превратился в бессмысленный, приглушённый шум, будто из другого мира. — Ты… ты сумасшедшая, — наконец выдохнула Алекса, и её голос звучал хрипло, без прежней силы. Это была не оценка, а констатация ужасающего факта. — Возможно, — Мария пожала плечами, словно соглашаясь с чем-то несущественным. — Но я очень целеустремлённая сумасшедшая. И мой брат для меня – это красная линия, которую нельзя переступать. Ты теперь об этом знаешь.       Она выждала паузу, давая словам проникнуть глубже. Плёнка магии над ними слабо мерцала. — Ты можешь продолжать его ненавидеть, Алекса. Можешь плеваться при виде его галстука. Это твоё право, — Мария говорила спокойно, почти деловито. — Но твоя ненависть должна оставаться твоей. Бездейственной. Без попыток навредить. Потому что цена за эти попытки, как ты поняла, будет несоизмерима. Это не угроза. Это – условие выживания. Для всех.       Алекса медленно, будто против собственной воли, покачала головой. Весь её мир – чёткий, разделённый на благородных гриффиндорцев и коварных слизеринцев, где она могла чувствовать своё моральное превосходство, – дал трещину. Перед ней была не «злая когтевранка». Перед ней была сила природы. Стихия, которая не играла по её правилам. — Зачем ты мне всё это говоришь? — прошептала она, и в её вопросе звучала не только злоба, но и капля отчаянного любопытства. — Чтобы просто напугать? — Чтобы сэкономить время и нервы всем, — отрезала Мария. Её взгляд стал чуть менее ледяным, но не мягче. — Александр – упрямый идеалист. Он будет пытаться "достучаться", извиняться, что-то доказывать. Я же – реалист. Я сразу показываю, где проходит граница. Так понятнее.       В этот момент Джули, запыхавшаяся и смущённая, вернулась к столу. Она метнула взгляд на подругу, и её улыбка мгновенно исчезла. Алекса была бела как полотно, а её глаза были огромными и полными непонятного Джули ужаса. — Минерва сказала, что пойдёт в семь, — прошептала Джули, не решаясь сесть.       Мария кивнула, и дрожащая плёнка над ними рассеялась с тихим шипением, как лопнувший мыльный пузырь. Звуки зала ворвались обратно – смех, звон посуды, голоса. — Спасибо, Джули, — сказала Мария своим обычным, почти веселым тоном, вставая. Она посмотрела на Алексу в последний раз. — Подумай над моими словами, Шура. И, пожалуйста, покушай, а то совсем осунулась от волнения.       С этими словами она развернулась и пошла прочь, оставив двух гриффиндорок в полном смятении. Алекса всё ещё сжимала край стола, не в силах разжать пальцы. Её взгляд упал на упавшую палочку. Она её не подняла. — Алекс, что случилось? Ты в порядке? — присев рядом, тревожно спросила Джули. — Она… — начала Алекса и замолчала. Как объяснить то, что только что произошло? Как описать этот леденящий, абсолютный ужас, прикрытый маской обыденности? — Она просто уточнила некоторые моменты, — наконец выдохнула она, отводя взгляд. И впервые за долгое время её гордый подбородок дрогнул.

***

— Почему именно Лестрейндж? — прошипел Том, его взгляд, острый как бритва, был прикован к девушке, сидевшей за отдельным столом в самом конце зала. Она с упорством, достойным лучшего применения, заучивала что-то с пергамента, шевеля губами. — А кто ещё? — не отрываясь от зубрёжки, философски парировала Мария.       И ведь она была права. Никто в этом проклятом замке, кроме Рейналфа с его патологической страстью к протоколу и светским манерам, не согласился бы копаться с ней в тонкостях интонаций для «высшего общества». А самое невыносимое во всей этой фантасмагории профессора Спикл – этой противной, вычурной женщины, помешанной на этикете, – было упражнение про угол наклона ложки. С последующими замерами! Ложка была просто ложкой. Какая разница, под каким углом её держать? Все эти предрассудки давно потеряли актуальность даже на балах высшей знати, не то что здесь. — Розье, — сквозь зубы предложил Том, с трудом сдерживая раздражение, которое поднималось комом в горле. Он ненавидел, когда его планы ставили под сомнение. — Нет, — отрезала Мария, наконец подняв на него взгляд. В её зелёных глазах не было ни страха, ни подобострастия, только холодная уверенность. — Он мне не нравится. Как только взойдёшь министерский пост, отправь его куда-нибудь на самые дальние окраины. Такое, — она едва заметно кивнула в сторону того самого Розье, — не умеет вести переговоры. Только критикует всё, что не влезает в его узкие, заскорузлые рамки, и брезгует абсолютно всем. Такие в управлении только вредят. — Я сам буду решать, что делать со своими людьми, Жданова, — самодовольно, со смесью злости и скрытого любопытства заявил Том. Его губы растянулись в холодной усмешке, но внутри он отмечал её проницательность. Чёрт возьми, в чём-то эта дикарка была права. — Тогда не жалуйся потом, — спокойно, почти лениво парировала она, возвращаясь к пергаменту, — почему с тобой никто не захочет заключать договоры, а в документах будут всплывать "случайные" нули, пока за твоим окном будет расстилаться только нищета и трущобы. Не мешай. И верни Лестрейнджа обратно. — Есть ещё Альберт, — почти выкрикнул Том, его терпение лопнуло. Глаза метнули в неё искры холодного, неконтролируемого гнева. Она отвергала всех, будто они были никудышными кандидатами, а не его лично отобранными соратниками. — Его жалко, — вздохнула девушка, заправляя непослушную прядь за ухо. В её голосе звучала не насмешка, а странная, почти материнская усталость. — Тебе жалко Эйвери? — Том медленно приподнял бровь, его бархатный голос стал опасным и тихим. Он сделал шаг ближе, и тень от его высокой фигуры упала на пергамент перед ней. — Ты, которая готова сжечь замок, говоришь о жалости? — На него у меня просто не хватит сил наорать, — пожала она плечами, но её пальцы слегка сжали край стола. Она чувствовала его приближение, этот холодный, давящий магнетизм, который всегда заставлял её кожу покрываться мурашками. — Тогда можешь уходить из моего зала, Жданова, — отрезал Том, и в его глазах вспыхнули знакомые искры высокомерного гнева. Он вытянул руку, указывая на дверь изящным, безапелляционным жестом. Это был приказ, данный тому, кто, как он считал, уже вышел из-под контроля.       Мария не двинулась с места. Она медленно подняла на него взгляд, и в её зелёных глазах загорелся не холод, а яростный, живой огонь. — Тогда я уйду навсегда, Реддл, — прошипела она, и каждый слог был отточен, как лезвие. Она не повышала голос, но её тихий шёпот прозвучал громче любого крика в тишине опустевшего зала. — И больше не заговорю с тобой. Потому что я не позволю относиться к себе как к вещи.       Она встала, и движение её было плавным, полным вызова. Они стояли теперь почти вплотную, разделённые лишь парой дюймов напряжённого пространства, которое трещало от невысказанных слов и непроявленной силы. — Им ты можешь приказывать что угодно, — её взгляд скользнул в сторону, где толпились его приспешники. — Они смотрят на тебя как на икону и дрожат. А я, — она сделала шаг вперёд, заставляя его инстинктивно отклониться назад, и в этом крошечном движении была её маленькая победа, — я живу своим умом. И ухожу только тогда, когда сама этого захочу. Не раньше.       Воздух между ними сгустился, наполнившись не только враждой, но и чем-то иным – острым, запретным, пугающе живым. Это была игра на краю пропасти, где каждый вызов был одновременно и притяжением. Он видел, как вздрогнула тонкая цепочка на её шее, как вспыхнули щёки. Она чувствовала, как его дыхание на миг сбилось, прежде чем вернуться к ледяному ритму.       В этом молчаливом противоборстве, в этой готовности сжечь все мосты, таилась странная, искажённая страсть – страх потерять единственного, кто не боялся смотреть ему в глаза и говорить «нет». — Я жду, Реддл, — не отводя взгляда, произнесла Мария. Её голос был тихим, но в нём не дрогнула ни одна нота. — Твой ответ.       Том понимал: Жданова действительно уйдёт. Не из-за задетой гордости и не из-за чепуховой обиды, а из-за своего неприкосновенного принципа: ей никто не смел указывать. Он видел это в её позе, в непоколебимом зелёном взгляде.       Он вспомнил их прошлый спор. Тогда он, раздражённый её наивными, как ему казалось, идеалами, выкрикнул, что бедняки есть везде и абсолютное равенство – утопия. Что мировой социалистической революции не будет, а обычный народ слишком глуп, чтобы понять тонкую природу слова «власть».       Он ждал взрыва: ярости, истерики – чего угодно, свойственного этим необузданным эмоциям. Но прошло несколько минут под её спокойным, испытующим взглядом. И… Жданова согласилась. Частично. С тем, что бедняки, увы, будут всегда, но это не значит, что они должны жить в землянках. Что мир не готов к всемирной революции – мешают традиции, вера, менталитет. И что народ не глуп – он просто слишком доверчив к тем, кто кормит его удобными сказками и выдаёт личную выгоду за правду. — Лестрейндж, — прошипел он наконец, и его голос, холодный и отточенный, разрезал тишину зала, заставив пару тренировавшихся первокурсников вздрогнуть и замолкнуть. — Помогай Ждановой с домоводством.       Это не была просьба. Это был приказ, брошенный через всё пространство, демонстративный и небрежный, призванный скрыть тот факт, что он только что уступил. Но в напряжённой челюсти, в слишком тяжёлом взгляде, который он бросил на Марию, сквозило нечто большее, чем раздражение. Это было признание. Признание силы, которая не ломалась под давлением, а гнулась, находила аргументы и в конце концов заставляла его сделать шаг назад.       Том яростно атаковал своих же людей на тренировочной площадке. Его заклинания свистели в воздухе, а слова резали, как лезвия: «Медлительные слизни!», «Тактика первокурсника-пуффендуйца!». Но уголком глаза, ледяным и неумолимым, он наблюдал за Ждановой и Рейналфом Лестрейнджем.       Сначала они просто сидели за столом, обсуждая с серьёзностью учёных этот идиотский протокол – угол наклона ложки. Потом почему-то Мария вспылила, закричав что-то и жестикулируя. Лестрейндж, обычно невозмутимый, резко парировал. А затем… они просто плюхнулись на диван в углу комнаты и, в полной синхронности, закурили, выпуская кольца дыма в молчаливом перемирии.       И вот теперь они снова говорили. Жданова что-то горячо доказывала, размахивая руками, а Рейналф лишь ухмылялся, скептически покачивая головой.       И в тот момент, когда она, кажется, окончательно закипела, Мария сорвалась с места. Она метнулась к стене, и там, в ответ на её яростное желание, материализовался стеллаж – огромный, массивный, тёмного дерева. Не медля ни секунды, она пробежала пальцами по корешкам и выдернула самый увесистый том.       Аккуратно раскрыв его на коленях, она стала медленно перелистывать страницы, нарочито давая Рейналфу заглядывать через плечо. — И что такого необычного в Михайловском замке? — пролистывая учебник истории, который она достала бог знает откуда, спросил Рейналф. Он всё ещё не понимал, почему знакомство с русской архитектурой она начала именно с этой мрачной достопримечательности. — Там живёт дух Павла Первого, — сказала Мария, и её голос стал тише, таинственнее. — Кто? — Павла Романова. Сын Екатерины Второй и Петра Третьего, — она провела пальцем по гравюре с изображением сумрачного фасада. — Призрак так и не смог покинуть это место – настолько сильно был к нему привязан. Говорят, иногда в окнах видят тёмную тень со свечой в руке, а по ночам в коридорах слышится скрип половиц. Это он бродит и ищет покой, которого не нашёл при жизни. — И что дальше? У нас в Хогвартсе тоже полно призраков, — пожал плечами Рейналф, но в его глазах уже мелькнуло любопытство.       Мария наклонилась к нему ближе, и её шёпот стал едва слышным, заставляя Лестрейнджа невольно пригнуться. — Каждую ночь, ровно без сорока семи минут час, в окне комнаты, где он умер, появляется его силуэт. Императору было сорок семь лет, когда его убили. И он… считает прохожих. Раз, два, три… — она отсчитывала по воздуху, и её палец замер на воображаемом числе. — До сорока семи. И сорок седьмого… он забирает с собой.       Рейналф замолчал. Он смотрел на неё широко раскрытыми глазами. Призрак, целенаправленно забирающий души? Правитель империи, ставший ночным кошмаром? Это была не призрачная болтовня Почти Безголового Ника. Это была мрачная, завершённая легенда, пахнущая холодным камнем и старым страхом. — Почему именно сорок семь? — наконец выдавил он.       Мария перевернула страницу, показывая ему старинную гравюру с надписью на воротах замка. — Он спросил у провидца Авеля, сколько ему осталось. Тот ответил загадкой: «Число лет твоих подобно счёту букв изречения над вратами твоего замка». Этих букв было ровно сорок семь. Столько он и прожил. Павел знал. Он верил пророчествам – Авель предсказал смерть его матери. Но в своей крепости он чувствовал себя в безопасности. Игнорировал судьбу. И… — она замолчала, давая последним несказанным словам повиснуть в воздухе леденящей угрозой. — Что дальше? — раздался за их спинами вопрос, тихий и чёткий, будто вырезанный из тишины лезвием.       Том Реддл подошёл бесшумно, как тень. Его чёрные глаза, холодные и оценивающие, скользнули по книге на столе, затем по лицам собеседников. О чём это они так увлечённо шепчутся за его спиной? — Михайловский замок был построен Павлом Первым как неприступная крепость и последнее убежище, — объяснила Мария, слегка откинувшись на спинку дивана, но не смущаясь его внезапным появлением. Она закрыла книгу с мягким стуком, будто ставя точку в рассказе. — Он верил, что за этими стенами его не коснётся опасность. Однако именно там его и настигла смерть: всего через сорок дней после переезда заговорщики ворвались в его покои. Высокопоставленные офицеры, придворные… те, кого он считал опорой. Вот и всё, — она положила ладонь на потёртый переплёт. — Люди, конечно, не всегда верят в призраков, но предпочитают не бродить возле замка после полуночи. Мало ли… — она вновь понизила голос до интимного, почти соблазнительного шёпота, в котором смешалась мистика и предупреждение, — вдруг окажешься тем самым сорок седьмым, кого он заберёт с собой в вечность. — А волшебники? — тут же спросил Том, его тон был деловит, но в глубине глаз вспыхнул острый, хищный интерес. Он протянул руку и взял книгу, его длинные пальцы уверенно раскрыли её на нужной странице, будто он уже знал, где искать.       Мария наблюдала, как он изучает картины в книге, и в углу её рта дрогнула едва заметная улыбка. — Факт существования призрака давно подтверждён нашим сообществом, — сказала она, следя за его реакцией. — Но Павел не забирает души. Он просто… обитает там. Иногда пошаливает – скрипит половицами, передвигает вещи. Безобидно. А бывало, — её голос стал чуть теплее, — выходил из тени, чтобы побеседовать с особо любопытным посетителем. Обсудить политику, философию… или поспорить о книгах. Говорят, он прекрасный собеседник, если не вспоминать, что он мёртв вот уже полтора столетия.       Она выдержала паузу, позволяя Тому представить эту картину: тёмный коридор, свеча в руке призрачного императора, разговор о власти и судьбе в глухой ночи. Это была история, которая не могла не зацепить его – с его тягой к тайнам, к диалогам с силами за гранью.       Том медленно закрыл книгу, его пальцы задержались на обложке. — Интересно, — произнёс он наконец, и в этом слове звучало нечто большее, чем простая вежливость. Это было признание.       Признание того, что она, эта неистовая Жданова, знает и может рассказать нечто такое, чего нет в учебниках Хогвартса. Его взгляд скользнул от неё к Рейналфу, который всё ещё сидел, слегка ошеломлённый, и обратно.       В этом молчаливом обмене взглядами снова повисло невысказанное напряжение – ревность к общему секрету, интерес к той части её мира, которая была ему недоступна, и досадливое понимание, что её внимание, пусть даже на мгновение, принадлежало не ему. — Почему его до сих пор не изгнали? — спросил Том, приподнимая бровь. В его голосе звучало не просто любопытство, а аналитический, почти хищный интерес к неиспользованному ресурсу. — Во-первых, это неэтично, — парировала Мария, откидываясь назад и глядя на него поверх сложенных рук. — Выгонять мертвеца из его же последнего дома? Даже для людей это дурной тон. Во-вторых, мир иной, скажем так, очень обидчив, если его тревожить без причины. — Она сделала паузу, наблюдая, как он впитывает каждое слово. — А в-третьих… да просто зачем? Он там обитает и никому не мешает. Вы же не выгоняете вашего Почти Безголового Ника, хоть он и вечно ноет. Почему мы должны поступать иначе? У нас призрака изгоняют только если он отравляет само место, на котором обитает. А Павел… он просто одинок. Ему не нужны жертвы или смерть. Ему нужен кто-то, с кем можно поговорить. Обсудить Шекспира, политику, смысл бытия. Он томится в вечности и ищет собеседника. — Но легенда о сорок седьмом не возникла из ниоткуда, — тут же, словно акула, учуявшая кровь, парировал Том. Его ум уже раскладывал историю по полочкам, выискивая слабину, изъян, возможность контроля.       Мария усмехнулась, будто ждала этого вопроса. — Однажды ночью, ровно в без сорока семи минут час, возле замка умер старый дворянин. Остановилось сердце. В этот миг на улице показалась тень Павла. Он поднял тревогу, попытался помочь… но те самые потомки заговорщиков, что свергли его, не могли поверить, что призрак императора способен на сострадание. Решили, что это хитрый трюк, попытка обелить себя в веках. — Она пожала плечами. — Людская молва подхватила, переврала, и родился миф о душегубе. Вот и вся магия. Страх – отличный создатель легенд.       Она замолчала, дав ему переварить эту мысль: что даже в смерти можно стать заложником чужих предрассудков. — А теперь, — Мария резко встала с дивана, её движение было таким же стремительным, как смена темы. Она окинула взглядом зал, где его приспешники всё ещё сражались в пыльных лучах закатного солнца. — Достань мне карту Британии. И все свежие статьи, что писались о беднейших районах за последние… ну, лет десять. С упором на происшествия. — Зачем? — Том выгнул бровь ещё выше, его взгляд скользнул к             Рейналфу, который только растерянно моргал, явно не поспевая за прыжками её мысли. Мария обернулась к ним, и в её зелёных глазах, только что таких задумчивых, вспыхнул знакомый, опасный огонь – тот самый, что бывал у неё перед самой отчаянной авантюрой. — Мы будем делать революцию, — объявила она просто, как будто говорила о планах на пикник.