Глава 30. Великие женщины и «это даже магглы практикуют».

      Том не мог поверить, что его окружают идиоты. Воздух в Выручай-комнате гудел от его подавленной ярости. Мария Жданова, нарушая все границы, сидела на самом краю его массивного дубового стола, будто он был лавкой в парке, и смеялась ему прямо в лицо. — Они все до единого верны мне, — шипел он, его обычно бесстрастный голос низким, опасным вибратором отдавался от каменных стен. Пальцы сжали подлокотники трона. — Верны? Им верен только их собственный кошелек и фамильный герб над камином, — парировала Мария, босой ногой качая в такт своим словам. — Твое обаяние, Реддл, работает, пока ты сулишь им власть в их же маленьком пруду. Предложи этим баранам идею флота, в который нужно влить их золото, и ты услышишь такое мычание, что заглушит все обещания Слизерина. Они поддержат поход на соседнюю таверну, но не на строительство империи. — Ты недооцениваешь их страх передо мной, — отрезал Том, но в его глазах мелькнула тень сомнения, ядовитая и неприятная. — Страх – плохой фундамент. Нужен расчет. Ты же дочитал мемуары Екатерины? — Мария наклонилась вперед, ее зеленые глаза поймали тусклый свет от магических факелов.       Что ж, будь он правителем Англии в XVIII веке, он бы непременно нашёл способ пообщаться с этой женщиной – не как с равной, разумеется, но как с уникальным феноменом. Масштабы её правления поражали даже его, привыкшего мыслить категориями превосходства и контроля. Не просто завоевания, а созидание: новые города, возникавшие по воле одной волшебницы; целые губернии, встроенные в гигантский механизм империи. Армия и флот, выкованные из почти что ничего. Увеличение населения в два раза – это была не просто статистика, это была сила, грубая человеческая масса, которой можно было управлять, направлять, использовать. И внешняя политика… Как прусская принцесса, чужачка, сумела не просто удержать трон, а вознести державу Петра до небывалых высот, заставив всю Европу смотреть на восток со смесью страха и зависти? В этом был холодный, почти математический гений, который он не мог не оценить.       Что ещё его удивило, так это… Жданова. И вот тогда его взгляд, аналитический и все замечающий, скользнул от мыслей о далёкой императрице к живой, дерзкой девушке перед ним. К тому, как она, совершенно не стесняясь, положила одну ногу на другую, обнажив щиколотку над туфлями. Этот жест был таким… не здешним. Лишённым жеманства, полным почти вызывающего удобства. Он следил за плавной линией икры, за тем, как мышца слегка напряглась под кожей, и мысль его, обычно столь дисциплинированная, на мгновение раздвоилась: одна её часть продолжала анализировать уроки истории, а другая – с почти клиническим интересом – фиксировала эту простую, животную уверенность в каждом её движении. В этом жесте читалась та же сила, что и у той женщины на троне: право занимать пространство так, как хочется. — Дочитываю, — откинулся он на спинку трона, принимая позу небрежного превосходства, но его взгляд был прикован к ней. — Масштабы… впечатляют. Новые города. Армия. Флот. Население. Внешняя политика. Как прусская принцесса смогла выковать это… — Железом, волей и пониманием, что одного страха мало, — перебила она, и в ее голосе прозвучала почти одержимость. — Нужна цель, такая огромная, что она затмевает личную жадность. Или система, которая эту жадность обратит в пользу государства. Но даже у нее были трещины. — Что такое «пугачёвщина»? — спросил он, приподняв бровь, и его голос прозвучал чуть тише, чуть более заинтересованно, чем он изначально планировал. Вопрос был об истории, но внимание его было приковано сюда и сейчас, к этому контрасту между бархатной тьмой комнаты и живым теплом её кожи, к тому, как этот простой жест говорил о целой вселенной, ему неведомой. — Емельян Пугачёв, — её голос потерял насмешливый оттенок, стал ровным и жёстким, как сталь. — Беглый донской казак. Объявил себя чудом спасшимся царём Петром III. Его банды вырезали целые сёла, не делая разницы между волшебниками и магглами. Это был не бунт, Реддл. Это был хаос, принявший человеческий облик. И знаешь, что цвело в тени этого хаоса? — Она наклонилась к нему, и её шёпот стал звенящим. — Княжна Тараканова.       Том замер. Его аналитический ум, всегда голодный до информации об узурпации власти и законности, мгновенно сфокусировался. — Что за княжна? — спросил он без тени сомнения.       Мария откинулась назад, снова надевая маску небрежности. — Загадка. Даже под пытками в Петропавловской крепости она не призналась, кто она на самом деле. Твердила, что она – дочь императрицы Елизаветы, прямая наследница Петра Великого. И вся Европа, — она сделала широкий, театральный жест, — смотрела на неё, потирая руки. Идеальная марионетка, чтобы раскачать Россию. И в этот же момент на юге турки резали границу. А она… — Мария хлопнула ладонью по лежащему на столе книгу, — справилась. Со всем сразу. Потому что у неё была не банда фанатиков, а государственный аппарат. Армия. Флот. Дипломатия.       Она спрыгнула со стола и подошла к его трону, нарушая дистанцию с вызывающей бесцеремонностью. — Следующий на очереди – Пётр Первый. Тот, кто создал этот самый флот с нуля. Чтобы ты, наконец, понял разницу между тем, чтобы пугать школьников в подземельях, и тем, чтобы бросить вызов целому миру. — К чему мне его политика? — Том фыркнул, делая вид, что скучает. — Не ты ли проповедовала, что будущее за пролетариатом, а не за прахом императоров? — Я проповедовала метод прихода к власти, — поправила она, ухмыляясь. — Тихий, эффективный, с минимальным кровопролитием. Перевороты – это дурной тон и лишние враги. Но когда ты у власти, — её взгляд стал пронзительным, — ты смотришь на карту и учишься у тех, кто её перерисовывал. Мы будем равняться на их внешнюю политику. — Почему именно на твоих правителей? — спросил он, и в его вопросе звучал не вызов, а искреннее, голодное любопытство.       Мария наклонила голову набок, рыжие пряди упали на щеку. В её зелёных глазах вспыхнул огонь самоиронии и непоколебимой воли. — Потому что, во-первых, они это уже сделали. А во-вторых, — она широко улыбнулась, — потому что я так хочу. И вот тебе практическое задание: спроси своих верных барашков»про флот. Посмотрим, какое блеяние ты услышишь.       С этими словами она развернулась и лёгким прыжком устроилась на противоположном конце стола, как будто занимая свою половину шахматной доски. Вызов был брошен. И это был не вызов на дуэль, а вызов на соревнование интеллектов. И Том, скрыв улыбку, уже знал, что примет его.       Через десять минут в Выручай-комнату, принявшую облик мрачного кабинета с высокими сводами и темным дубовым столом, начали стекаться его люди. Они входили поодиночке и парами, брезгливо отодвигаясь как можно дальше от Марии, восседавшей на краю стола, будто на троне. Она лишь усмехалась в ответ каждому, кто встречался с ней взглядом, — улыбка хищницы, наблюдающей за стаей нервных гончих.       Лишь Крэбб и Гойл, тяжело переступая, присели рядом с ней. Они с гордостью демонстрировали ей красные флажки из грубой бумаги, которые вырезали всю ночь напролет, чтобы украсить комнату к седьмому ноября. Мария, не обращая внимания на ледяные взгляды остальных, показывала пальцами, где лучше подклеить уголок, и шепотом рассказывала очередные небылицы о своей стране – о гигантских машинах, летающих в небе, и праздничных парадах, затмевающих солнце. Они слушали, разинув рты, и хлопали глазами, полными немого восторга. — Друзья, — обратился Том к собравшимся, не повышая голоса, но тишина наступила мгновенная и абсолютная. Он сидел во главе стола, пальцы сложены домиком. — Сегодня мы обсудим насущное: положение нашей страны. Вам не кажется, что Британия кое в чем отстает? — Уверяю тебя, Том, в Министерстве все в полном порядке, — первым заговорил Розье, смахивая с безупречной мантии невидимые пылинки. — Дела идут… приемлемо. Если не считать, конечно, Гриндельвальда на континенте и тех тревожных слухов о Дамблдоре. — Он бросил быстрый, скользкий взгляд на Марию, которая пристально следила за ним, не моргая. — Том, присутствие Ждановой обязательно, когда мы обсуждаем такие деликатные вопросы? — «Приемлемо», — пропела Мария, растягивая слово, и положила локти на стол, а на сложенные ладони – подбородок. Ее зеленые глаза, казалось, высвечивали каждую фальшивую ноту в его голосе. — Звучит как диагноз безнадежности. Так что там насчет Дамблдора? — Том, мы разве можем ей доверять? — вступил Абраксас Малфой, и его голос каплями ледяного яда падал в тишину. Он смотрел на Марию с таким высокомерным отвращением, будто она была чем-то, прилипшим к его идеально начищенной подошве. — Она же психически нестабильна. Как ты сам изволил выразиться, страдает «идеологическими психозами». А если... — «Идеологические психозы»… — усмехнулась она, и в этой усмешке звенела сталь. — Это диагноз, который ставят посредственности тем, кто осмеливается мыслить шире, чем им дозволено учебниками и приличиями. Психически здоровый человек в больном обществе всегда будет выглядеть безумцем, Малфой. — Она не повышала голос, но каждое слово било точно в цель. — Так что, повторюсь для особо тревожных: что за слухи о Дамблдоре?       Абраксас побледнел, его тонкие ноздри задрожали. Он повернулся к Тому, игнорируя её, как досадное насекомое. — Том, — прошипел он, и в этом шипении была вся ярость оскорблённой гордыни. — Ты действительно намерен доверить ей наши источники? То, что мы знаем? Это информация, которая       Он не договорил, но все поняли. Информация, которая стоила крови, интриг и которая была оружием в их собственных руках. Делиться ею с чужой, с этой дикаркой в поношенной юбке, было для них немыслимым предательством самих основ их мира. Воздух в комнате наэлектризовало молчаливое противостояние: холодная ярость аристократов – против спокойной, насмешливой уверенности Ждановой, за спиной которой, как тень, стояла незримая, пугающая мощь далёкой красной страны. И над всем этим, как паук в центре паутины, наблюдал Том Реддл, в глазах которого мерцал интерес – холодный, аналитический и безжалостный. Он видел раскол, видел страх, видел вызов. И ему это нравилось. — Что ж, — Мария беззвучно встала со стула. — Не буду отвлекать мальчиков от их министерских сплетен.       Она не стала искать выход. Просто повернулась к глухой каменной стене, и та послушно расступилась, образовав арочный проход в сумрак коридора. Она ушла, не оглянувшись, не попрощавшись. Дверь захлопнулась с оглушительным, финальным грохотом, который заставил вздрогнуть даже самых стойких. Гулкий звук ещё долго вибрировал в воздухе, оставив слизеринцев в гнетущем, наэлектризованном молчании.       Том не повернул головы. Его взгляд, тёмный и неотрывный, ещё несколько секунд был прикован к месту, где исчезло пятно её рыжих волос и поношенной юбки. Затем он медленно, будто с усилием, перевёл его на собравшихся. Вся мягкость, весь намёк на диалог испарились. Остался лишь голый, отточенный до бритвенной остроты интерес. — Что известно по поводу Дамблдора? — спросил он, и его голос, тихий и ровный, прорезал тишину, как лезвие.       Розье, почувствовав смену атмосферы, выпрямился, откашлялся. — Умер Фаулик Деполь, — начал он, тщательно артикулируя. — Заместитель главы Отдела магического правопорядка. Именно он вёл расследование по делу о пропавшем досье. Но ключевое: Дамблдор не покидал территорию Хогвартса с февраля. Ни на день. — Он сделал драматическую паузу, понизив голос до консперативного шёпота. — И ещё кое-что. От Гриндельвальда поступило официальное предложение. Через каналы. Он предлагает министерству сотрудничество. В обмен на определённые шаги готов предоставить документы. Те самые, что, как он утверждает, «откроют глаза всему вашему острову на истинное положение вещей». — И каков ответ министерства? — Том наклонился вперёд, его пальцы сплелись в замок. В этой позе была хищная, сконцентрированная энергия. — Полный и немедленный отказ, — выдохнул Розье с досадой. — От любых контактов. Идиоты. — Горькая усмешка исказила его правильные черты. — Охотятся на Дамблдора, а когда враг сам подставляет ему спину, трусят. Но давление растёт. Магглы… — он с отвращением выплюнул слово, — их премьер, Черчилль, буквально наседает на нашего министра. Требует показать досье. «Порядочному учителю, — передразнил он скрипучий голос, — нечего скрывать. К чему вся эта таинственность?» Грозится, что если мы не проявим прозрачности, он обратится выше. К монарху. — К монарху, — повторил Том медленно, откидываясь на спинку своего импровизированного трона. На его губах играла холодная, беззвучная усмешка. В этом слове заключались и насмешка, и новая, дразнящая возможность. — Значит, есть голоса за то, чтобы установить контакт с Гриндельвальдом? Принять его… помощь? — Голоса есть, — вклинился Крауч, его лицо было серьёзным, взгляд – умным и настороженным. — Практически все наши отцы в Палате Лордов видят в этом неприятную, но необходимую меру. Но возникла проблема. Том лишь приподнял бровь, побуждая продолжать. — Министр, — прошипел Малфой, брезгливо сморщив нос, — объявил, что вопрос о контактах с Гриндельвальдом не будет вынесен на голосование Палаты. Вообще. Его слова: «В столь непростое время мы должны демонстрировать единство, а не выносить сор из избы. Особенно если этот сор может… подорвать и без того хрупкие отношения с не-магическим сообществом».       В комнате повисло тяжёлое молчание. Это был не просто отказ. Это был плевок в лицо всей аристократической системе. — Ходят слухи, — тихо, но отчётливо начал Орион Блэк, и его тёмные глаза метали искры холодной ярости, — что этот выскочка-министр рассматривает вопрос о… временном роспуске Палаты Лордов. До «нормализации обстановки». Вместо неё он хочет создать некий «чрезвычайный совет», куда будет назначать своих креатур. По собственному усмотрению. — Блэк сделал паузу, чтобы его следующие слова прозвучали с убийственной чёткостью. — В министерстве, Том, назревает не просто недовольство. Назревает бунт.       Тишина после слов Блэка была густой, как смог. Идеально отполированные лица наследников древнейших родов отражали не просто гнев, а животный, первобытный страх. Роспуск Палаты Лордов. Это был не просто удар по их влиянию, это был удар по самим основам их мира, по вековому порядку, который делал их ими. — Он не посмеет, — прохрипел Розье, но в его голосе не было уверенности, только паническая бравада. — Это… это самоубийство. На чём он будет держать власть? На страже порядка? На аврорах, преданных золоту, а не крови? — Он посмеет, если чувствует поддержку Черчилля, — холодно парировал Орион Блэк. Его пальцы нервно барабанили по столу. — Маггловский премьер жаждет этого досье. Он нюхает кровь. А наш "мудрый" министр, вместо того чтобы заткнуть ему рот, разыгрывает спектакль честности и открытости перед грязью. Распустит Палату, создаст свой карманный совет из выдвиженцев, выдаст им несколько костей со своего стола… и будет править, как маггловский диктатор, прикрываясь «чрезвычайным положением». — Но папка! — выдохнул Эйвери, его глаза бегали от одного лица к другому. — Если там действительно есть что-то о связях Дамблдора… Это же наша защита! Наш козырь против него и против этого идиота-министра! — Если там есть, — вклинился Том. Его голос, спокойный и расчётливый, разрезал хаос, как нож масло. Все взгляды устремились к нему. — Но её нет. Она исчезла вместе с Деполем. А Гриндельвальд предлагает нам свои документы. Свою версию правды. Правды, которую министр отказывается даже рассмотреть.       Он медленно обвёл взглядом собравшихся, и в его тёмных глазах горел холодный, безжалостный огонь. — Подумайте. Министр боится не Дамблдора. Он боится правды, какой бы она ни была. Боится, что любой намёк на связь Дамблдора с континентом взорвёт и так хрупкий мир с магглами. Он готов ради этой иллюзии стабильности снести весь наш мир, нашу структуру, нашу… власть. Палата Лордов для него – помеха. Аристократические семьи – угроза его единоличному правлению под диктовку магглов. — Значит, война, — беззвучно прошептал Крауч. — Не война заклинаний, а война тихих указов, смещений с должностей, замораживания счетов, публичных компромиссов. — Не война, — поправил его Том, и на его лице появилась та самая улыбка, от которой кровь стыла в жилах. — Возможность. Министр сам роет себе могилу. Он одним махом оттолкнёт от себя всех, у кого есть реальная сила: вас, ваши семьи, ваши состояния, ваши связи. Он останется с горсткой преданных подхалимов и с маггловским премьером, который сожрёт его, как только получит то, что хочет, или поймёт, что ничего не получит.       Том поднялся с трона, его фигура, обычно столь сдержанная, казалась вдруг заполнившей собой всё пространство комнаты. — Он говорит о бунте? Мы дадим ему бунт. Но не грубый и шумный. Тихий. Холодный. Ваши отцы, ваши семьи… они должны начать саботировать. Медленно, незаметно. Затягивать решения. Терять документы. Не являться на заседания. Создавать в министерстве паралич. Пусть его «чрезвычайный совет» утонет в беспорядке, который он же и породил. — А Гриндельвальд? — спросил Малфой, и в его голосе теперь звучала не брезгливость, а хищный интерес. — Гриндельвальд, — сказал Том, — наш козырь. Не сейчас. Но когда министерство затрещит по швам, когда магглы начнут терять терпение, а Дамблдор будет по-прежнему недосягаем в своей башне… тогда мы напомним, что есть сила на континенте, готовая предоставить… альтернативную точку зрения. И поддержку. Тем, кто будет контролировать новый порядок.       Он снова сел, и в его позе была абсолютная, почти божественная уверенность. — Пусть министр распускает свою Палату. Он роет пространство для нашей. Более прочной. Более могущественной. И на этот раз, — его взгляд стал ледяным, — её возглавит не стая мятущихся аристократов, а настоящая сила. Сила, которая не боится правды. Даже если эту правду принесёт враг. Потому что истинная власть – не в том, чтобы скрывать секреты, а в том, чтобы использовать их, кто бы их ни раскрыл.       В комнате воцарилась новая тишина. Уже не шокированная, а сосредоточенная. Страх сменился жадным, опасным возбуждением. Министр, сам того не ведая, только что бросил вызов не группе студентов, а будущему, которое они уже начали строить в своих умах. И в центре этого будущего, с холодной усмешкой, наблюдал за тем, как семена раздора, которые он так искусно посеял, начинают прорастать. Бунт был уже не просто слухом. Он стал планом. — Наговорились, мальчики? — Голос прозвучал резко, как хлопок бича, из ниоткуда. Мария стояла в дверном проёме, которого секунду назад не было, держа в одной руке большую деревянную раму, а в другой – увесистый молоток. — В этой комнате найдётся мужчина, способный забить в стену гвоздь? — Она медленно обвела взглядом собравшихся, и в её улыбке читалась язвительная, почти оскорбительная насмешка.       В комнате повисло ошеломлённое молчание. Слизеринцы смотрели на неё как на существо с другой планеты. Жданова и впрямь сошла с ума. Или, быть может, все те европейские историки и их собственные предки были правы, называя славян варварами, которые грубой силой пытаются заменить изящество магии. — Жаль, — усмехнулась Мария, и румянец раздражения окрасил её скулы. — Или, может, кто-то хочет доказать, что он мужчина не только по биологии и тому… — её взгляд на мгновение презрительно скользнул ниже пояса одного из ближайших к ней юношей, — что находится между ног. Ну так что? Есть хоть один, или только разговоры о власти умеете вести? — Что это вообще? — Том медленно повернулся в её сторону. Его лицо было маской холодного раздражения. Он небрежно взмахнул рукой, и рама сама вырвалась из её пальцев, мягко приземлившись ему в ладони. Он взглянул на изображение. — Кто это? — А вот повесите – и расскажу, — заявила Мария с вызывающим спокойствием, подходя к столу и с грохотом ставя на него молоток. — Или ваши чопорные острова настолько изолировались от мира, что даже не ведают, как выглядят… — Она намеренно замолчала, обводя их взглядом, полным ожидания и издёвки. — Психичка, — сквозь зубы процедил Том. Его терпение лопнуло. Резким, почти яростным взмахом палочки он швырнул портрет к ближайшей стене, где тот намертво приклеился магией. — Я жду. Говори. — Ты не туда повесил, — тут же, без тени смущения, заявила Мария, усаживаясь на край стола рядом с молотком. — Надо выше. И на совсем другую стену. — И на какую же стену нам это сокровище повесить? — прошипел Малфой, ядовито тыча пальцем в изображение серьёзного мужчины и женщины в строгой, небританской одежде.       Мария медленно, словно наслаждаясь моментом, кивнула в пространство прямо за спиной Тома – на самую видную, центральную стену комнаты, где обычно не было ничего, кроме теней и намёка на его власть. — Туда. На самое видное место. — Позвольте… это же супруги Крыловы? — неожиданно, тихо и с искренним изумлением в голосе произнёс Рейналф Лестрейндж, вглядываясь в портрет. — Василий и Лидия Крыловы. — И кто же они? — фыркнул Блэк, брезгливо косясь на портрет. — Болото, — вынесла вердикт Мария, легко взбираясь на стол. Она поправила складки юбки и начала неспешно расхаживать по гладкой поверхности, как профессор на кафедре перед особо тупыми студентами. — Знакомьтесь, товарищи, с теми, кто заложил фундамент коммунизма в волшебном сообществе моей страны: Василий Крылов и его верная супруга Лидия Крылова.       Её туфли мягко постукивали по дубу. Все взгляды, хотели они того или нет, были прикованы к ней. — Василий Владимирович, — она указала на суровое лицо мужчины на портрете, — сын крепостного, освобождённого лишь в 1875-м. Вступил в революционное движение в 1899-м. Со Сталиным на «ты» с тех самых пор, — она сделала театральную паузу, наблюдая, как эта информация оседает в сознании слушателей. — Лидия Ильинична, — её палец переместился к женскому лицу, — дочь помещика. Из тех, против кого её будущий муж и боролся. — То есть, — медленно начал Том, его взгляд скользил между лицами на портрете, анализируя, сопоставляя, — будучи из непримиримых, враждебных лагерей… они объединились. Но как? Этот Крылов должен был ненавидеть таких, как она. Классовый враг. Помещичья дочь. — Ах, это потому что ваши жалкие газетёнки ещё не успели напечатать сплетню, как судьба этих двоих столкнула, — с насмешливым торжеством заявила Мария, останавливаясь и окидывая их взглядом, полным превосходства. — Василий Владимирович получил задание: подорвать карету, в которой должен был ехать помещик, сгноивший в тюрьме полдеревни из-за долга в три копейки. Вместе с помещиком в той карете должна была быть его единственная дочь.       Она снова зашагала, её голос приобрёл повествовательный оттенок, увлекая даже тех, кто отчаянно пытался сохранить маску безразличия. — И он её увидел. Лидию Ильиничну. Вышедшую из кареты, чтобы поправить перчатку. И понял, — Мария резко обернулась к Тому, — что не сможет нажать на спуск, если она будет внутри. Не потому что испугался, нет. Он подошёл. Назвал своё настоящее имя. А она… — Мария усмехнулась, — назвала своё. И сказала, что будет ждать его завтра на этом же месте, если он захочет. Риск? Безумие? Возможно. — И всё? — раздался насмешливый, скучающий голос. Малфой ёрзал на стуле, явно считая историю исчерпанной. — Конечно же, нет, — закатила глаза Мария с таким видом, будто объясняла что-то нерадивому первокурснику. — Она же не была слепой. Она видела, что творится в стране. Видела голод, гнев и ту ржавчину, что разъедала старый мир до основания. И в этом пареньке, чуть старше её, с синяками на лице, царапинами и такой худобой, что рубаха висела как на вешалке… она разглядела не нищего. Ей стало интересно. Кто он, этот юноша, который смотрит на неё не с подобострастием слуги и не с похотью барина, а с холодной, почти безразличной оценкой?       Мария сделала паузу, давая им представить эту сцену: пыльная улица, барская дочь в кружевах и оборванный революционер, чей взгляд стоит дороже любого поклона. — Она сама напросилась на их собрание. Не он её привёл – она убедила его. И там же познакомилась с Лениным, когда тот заезжал в Петроград. А когда её отца хватил удар от новостей о деятельности дочери, — Мария щёлкнула пальцами, — она не расплакалась. Она взяла фамильные бриллианты, продала их через десять посредников и полностью профинансировала магическое крыло партии на полгода вперёд. Без единой просьбы.       В комнате повисло тихое, почтительное оцепенение. Даже Блэк перестал вертеть в руках перо. Это был не романтический жест – это был стратегический ход невероятной дерзости. — Когда Василия Владимировича отправляли в ссылки, она не ждала. Она собирала его людей, вела его собрания. И… убирала, — Мария произнесла это слово мягко, но оттого оно прозвучало ещё страшнее, — тех, кто посягал на её честь, на дело мужа или сомневался в её преданности. Идее. И, конечно, ему. «Буржуйкой» шептались за её спиной, а она в это время координировала действия ячеек от Москвы до Владивостока, лично связывалась с Лениным по секретным каналам и распределяла средства так, что ни одна копейка не пропадала. Организовала побег мужа из очередной глухой ссылки. И прошла с ним плечом к плечу всю Гражданскую войну. — Это был расчёт? — спросил Том. Его голос был ровным, но в глубине тёмных глаз вспыхнул тот самый холодный, аналитический огонь, который зажигался только при виде по-настоящему гениальной схемы. Его поражал не подвиг любви, а масштаб влияния. Одна женщина стала опорой, тылом и стратегом для человека, который теперь руководил целой магической державой. — И где она сейчас? — Я не знаю, был ли там изначальный расчёт, — пожала плечами Мария, и её взгляд на портрете стал тёплым, почти родственным. — Но они доказали, что будут стоять друг за друга. Что бы ни случилось. А сейчас… сейчас они оба в блокадном Ленинграде. Василий Владимирович приказывал эвакуировать жену и детей. Она отказалась. Заперлась в его кабинете и крикнула так, что, наверное, стёкла задребезжали: «Я не собираюсь бежать из своего дома, пока фашистское отродье хочет здесь властвовать!» Но детей… детей по её приказу немедленно вывезли. И не только своих. Она организовала эвакуацию для сотен других.       Том смотрел на строгие лица на портрете и осознавал с ледяной ясностью: ненормальна не только Жданова. Ненормальна вся эта страна, которая рождает таких женщин и таких мужчин. Страна, где личное счастье намертво сплетается с долгом, где любовь измеряется не сантиментами, а кровью, верностью и сталью. Именно оттуда, из этого котла безумия и силы, она принесла все свои «психозы». И эти психозы, как он начинал понимать, были страшнее и действеннее любой чопорной английской логики. — Почему она это сделала? — спросил он тихо, в упор изучая лицо Лидии Крыловой. Его тон был лишён насмешки. Это был вопрос учёного к необъяснимому феномену. — Любовь, — просто пожала плечами Мария, и на её губах играла странная, немного грустная улыбка. — Он потом, уже много лет спустя, давал интервью газете. Признался, что не смог бы нажать на спуск тогда у той кареты. Потому что увидел свою будущую жену и понял, что не сможет потом жить с этим. Даже ради идеи. — А она? — прошипел Том, его брови сошлись. Логика ускользала. — Мужчина отказался от задания из-за чувства – это ещё можно списать на слабость. Но что двигало ею? — А она понимала, что если не сбежит с этим парнем, её ждёт брак с шестидесятилетним вдовцом, которого ей нашли ради выгодного союза, — безжалостно выпалила Мария. — А ещё… а ещё он бегал к ней с цветами после собраний. Приносил ромашки, на которые тратил последние гроши, потому что розы казались ему лицемерными. Рассказывал, как прошло выступление, и глаза у него горели так, что, казалось, освещали всю комнату. Он доверял ей самые сокровенные мысли, планы, страхи. А она… — Мария замолчала, подбирая слова. — Она редактировала его речи. На ходу учила грамоте, потому что у сына крепостного с образованием было туго. Объясняла, как лучше донести мысль до людей. Наш Василий Владимирович – волшебник дела, не слов. А Лидия Ильинична… она могла договориться с кем угодно. С годами они стали не просто мужем и женой. Они стали единым механизмом. Со всеми спорами, криками, когда она брала бразды правления в свои руки по какому-нибудь вопросу и вызывала бурю негодования у старых соратников. И вот, — Мария снова махнула рукой в сторону портрета, и в её жесте была неоспоримая гордость, — теперь они руководят магической частью страны, равной которой нет в мире. Потому что стояли друг за друга, несмотря ни на что.       Том молчал. Его взгляд скользил с лица Василия Крылова на лицо его жены. Не «буржуйки». Не «спутницы». Соправительницы. Партнёра. Он видел теперь не просто портрет, а схему, сложную и эффективную. И его ум, против его воли, начал примерять эту схему на себя. И на рыжую, неистовую девушку, которая с вызовом смотрела на него сейчас, словно спрашивая: «Ну что, Реддл, ты способен понять такое?» — Но мы сегодня собрались не для этого, товарищи, — хлопнув в ладоши, оглушительно заявила Мария и снова принялась расхаживать по столу, словно по палубе корабля. — Розье говорит, что никаких проблем в министерстве не наблюдается. Но… — она резко развернулась, и её взгляд, острый как шило, вонзился в Тома. — Наш руководитель хотел бы обсудить кое-какие детали. Военно-морской флот, если конкретно. Что он из себя на данный момент представляет?       В комнате повисла тишина, такая густая, что можно было резать ножом. Все до единого, кроме невозмутимого Лестрейнджа, уставились на неё, как на дуру, выскочившую на сцену в самом серьёзном месте трагедии. Их лица выражали последовательно: недоумение, брезгливость и полное, безоговорочное отрицание. Военно-морской флот? Какой, к дьяволу, флот? Вздор! Безумие! — Том, — обратился к нему Малфой, повернув голову с таким видом, будто просил убрать сумасшедшую кошку со стола. — Что она несёт? — Несут куры яйца, Малфой, а я спрашиваю про военно-морской флот вашей же страны, — отрезала волшебница, подходя к самому краю стола и нависая над ним. — Ну так что? Есть ответ, или только брезгливые взгляды в арсенале? — Том! — подтянулся к всеобщему негодованию Розье, его щёки покрылись нездоровым румянцем. — Какой ещё флот? Это же… вздор! Нас охраняет магия! Артефакты, доставшиеся нам от предков, аналогов которым нет в мире, и…       И в этот самый момент Том Марволо Реддл, наследник Слизерина, чей разум всегда парил над мелочами, с ледяной, опустошающей ясностью осознал: его действительно окружают бараны. Не просто ограниченные люди, а именно бараны – самодовольные, блеющие, неспособные мыслить дальше собственного выгона. Они сидят и носятся с артефактами шестнадцатого века, плюются друг в друга при одной лишь идее магического флота. Это ещё Жданова не начала говорить о регулярной армии, о маггловском оружии, об авиации… об этих дурацких лыжах, на которых её солдаты якобы «как призраки» передвигались по снегу.       Чудовищное усилие воли потребовалось ему, чтобы не опустить голову на стол и не застонать от бессильной ярости. Пока эти выхоленные, брезгливые ко всему аристократы начали наперебой орать на Жданову – не аргументируя, а просто изливая презрение к самой идее. А она стояла посреди этого хаоса, молча и стоически выслушивая каждого, и только ухмылка в уголках её губ распаляла их ещё сильнее. — Хватит.       Его голос прозвучал не как крик, а как шипение разъярённой гадюки. Он был тихим, но в нём была такая концентрация лютой, беспощадной ярости, что все, как по команде, захлопнули рты и отпрянули назад, будто ударившись о невидимую стену. Даже воздух в комнате застыл. — Вам задали вопрос, — Том медленно поднялся со своего трона. Каждое его движение было напряжённым, сдержанным, как у хищника перед прыжком. — Про корабли. И вместо внятного ответа я слышу, как стадо баранов блеет про какие-то артефакты из шестнадцатого века, закопанные в море! Мне надоело. Я хочу услышать прямой, чёткий, технический ответ. Что у нас есть? — Его… нет, — выплюнул Крауч, выпрямив спину, но в его голосе уже не было прежней самоуверенности, только упрямство. — Мы же уже сказали. Наши семьи – и те, кому не посчастливилось дожить до сегодняшнего дня – сделали и закопали множество, если не сотни, артефактов, которые создают защиту островам. Флот… это ересь. Ненужная трата ресурсов и внимания. — Но почему тогда немецкие самолёты бомбят Лондон? — прошептала Мария, прищурившись. Её взгляд стал остекленевшим, будто она выискивала в памяти давно известные, но от этого не менее чудовищные факты. — Объясните причину. Почему артефакты не отражают бомбардировки магглов? И, раз уж вы так ими гордитесь, – как они вообще устроены? Каков принцип действия? — Потому что, — довольно развалившись на стуле, начал Орион Блэк, явно наслаждаясь моментом, когда может продемонстрировать превосходство, — артефакты закопаны строго по линии границы нашего мира и мира магглов. Те вправе защищать себя как им угодно. Мы же сделали всё, что могли. А как работают сии артефакты… — он гадко ухмыльнулся, глядя на Марию сверху вниз, — не твоего ума дело, Жданова. Это тайны, передаваемые по крови. — Я хочу знать, как работают артефакты, — прошипел Том, и его взгляд, тяжёлый и неподвижный, как глыба льда, придавил Блэка к спинке стула. — И где они находятся. Всё, что известно. Давление в комнате возросло до невыносимого. Орион Блэк, потомок древнейшего рода, под этим взглядом вдруг съёжился, стал меньше. — Мы… мы не знаем, — выдохнул он, не в силах выдержать этот взгляд. — По крайней мере, мой род… потерял соответствующие свитки, когда одно из поместий сгорело.       Том медленно, словно механизм, перевёл свой взгляд на Розье. Тот заерзал, его глаза забегали по комнате, цепляясь за что угодно, лишь бы не встретиться с глазами Реддла. — Прадед… закопал свитки где-то на территории поместья, — зашептал он, и в его шёпоте слышалось жалкое оправдание. — Отец… не в курсе, где именно… — Мои прадеды умерли, так и не успев передать все знания, — почти синхронно, с одинаковой интонацией вынужденного признания, выдал Абраксас Малфой.       Том стоял, глядя на них. Он не двигался. Но в этой неподвижности было столько холодного, уничтожающего презрения, что даже Мария на мгновение перестала ухмыляться. Он смотрел на наследников великих имён, на столпы будущего, которое он собирался строить, и видел пустоту. Видел беспамятство, лень и тупое упование на прошлое, которое они даже не потрудились понять. Они были не просто баранами – они были сгнившими колоннами, на которые нельзя было опереться.       И в глубине его тёмных глаз, помимо ярости, зажёгся новый, леденящий огонёк – огонёк беспощадного решения. Если колонны гнилые, их нужно заменить или сломать, чтобы они не обрушили всё здание ему на голову.       Мария медленно выдохнула и закрыла глаза. Внутри неё бушевало холодное, ядовитое презрение, но на лице оставалось лишь лёгкое напряжение. Она отгородилась от этого круга выхоленных лиц, уйдя в себя, в тот тихий, жестокий внутренний мир, куда ни Реддл, ни вся его жалкая шайка никогда бы не добрались.       «Интересно, — пронеслось в её голове с ледяной насмешкой, — если бы я не спросила про этот дурацкий флот, вспомнили бы они вообще о своих "несокрушимых" артефактах? Об этих игрушках четырёхсотлетней давности, которые, как выясняется, закопал кто-то, чьё имя забыто, где-то, о чём никто не знает. Они строят свою безопасность на мифе. На детской сказке, которую перестали понимать сами рассказчики».       Она открыла глаза. В них не было ни страсти, ни гнева – только усталая, всевидящая ясность. — Ладно, — выдохнула она, и её голос прозвучал непривычно ровно, почти уставше. — Начнём с другой стороны. Кто именно, поимённо, решил закопать артефакты в море? И если вы до сих пор на них полагаетесь… сколько крови потребовалось для их зачарования? Жертвенной крови. И где проходит магическая граница? Конкретные координаты. Не «где-то там», а точки на карте. — Задумка появилась ещё во времена, когда викинги покушались на наши земли, — начал Эйвери, явно радуясь возможности блеснуть заученным уроком истории. — Чаще всего использовались обряды, которые… мало чем помогали. Всё-таки у них было оружие… — он запнулся, встретившись с её взглядом. В её глазах не было интереса. Был холодный, безжалостный допрос. — И? — односложно бросила Мария, и в этом слове прозвучало: «И это всё, чем ты можешь похвастаться?» — Сейчас у других стран тоже есть оружие, — продолжила она за него, её голос стал резким, как удар ножом. — И уверяю вас, это далеко не топоры и камни. Когда-нибудь, может, придётся научить вас собирать автомат. Хотя бы для общего развития. Продолжай.       Эйвери, покраснев, пробормотал: — В одиннадцатом веке мы подавили их волю… Всё-таки мы уже к тому моменту освоили палочки и появился Хогвартс. — Правильно, — кивнула Мария, слезая со стола. Её движение было плавным, но в нём чувствовалась сдерживаемая энергия. — Системное образование и инстинкт выживания сделали своё дело. А потом вы расслабились. — В шестнадцатом веке мы начали осваивать моря, — продолжил Альберт. — Угроза могла прийти откуда угодно. Наши предки… — он жестом обвёл собравшихся, — объединились и создали артефакты, разбросанные по всему побережью. Магической части страны, если быть точнее. А что касается зачарования… — он тяжело вздохнул. — Кажется, один из предков, на портрете в поместье, жаловался, что мы перестали приносить жертвы на обряды для поддержания силы «того-сего»… — Мерзость, — скривилась Мария, садясь за стол. Её лицо выразило такое чистое, незамутнённое отвращение, что даже у некоторых слизеринцев дрогнули губы. — И? Это всё? Вся ваша великая оборона строилась на кровавых жертвоприношениях, о которых вы теперь даже не помните? — Мы заключили договор с магглами! — самодовольно, пытаясь перехватить инициативу, заявил Малфой. — Вернее, моя семья, а позже и другие. Договор, что мы не будем настраивать артефакты против них, если они будут платить… определённый процент со своих завоеваний. С колоний.       Он произнёс это с гордостью, как о величайшей дипломатической победе. В его тоне звучало: «Мы оседлали этих грубых магглов, заставили их работать на нас».       Мария не ответила сразу. Она сидела, уставившись в пространство перед собой. Потом её плечи слегка дрогнули. Потом ещё. И вдруг тишину разорвал звук – не смех, а нечто горловое, надрывное, полное такого леденящего презрения и такой безнадёжной жалости, что у всех похолодело внутри.       Она смеялась, давясь этим смехом, едва не падая со стула, хватаясь за край стола, чтобы не рухнуть на пол. Слёзы выступили у неё на глазах, но это были не слёзы веселья. Это были слёзы горького, всепоглощающего прозрения. — Боже… — выдохнула она наконец, смахивая влагу с ресниц пальцем. Её голос был хриплым от хохота, в котором не было ни капли радости. — Боже мой. Да вы… да вы ещё более жалкие, чем я думала изначально.       Она подняла на них взгляд, и в её зелёных глазах, ещё блестящих от слёз, пылал холодный, беспощадный огонь. — Вы же понимаете, — начала Мария, и в её голосе зазвучали ноты не ярости, а ледяного, почти научного глумления, — что в любой момент я или кто-либо другой может зайти в маггловское министерство и рассказать одну простую вещь? Что маги, эти всесильные повелители, неспособны остановить даже одну бомбу, упавшую на их дом. Что их великая защита – миф, забытый даже ими самими. Что против человека с пистолетом, который знает, куда целиться, у мага нет никаких шансов. Не потому что магия слаба. Потому что ваша магия ленива, слепа и похоронена в прошлом.       Она снова засмеялась, но этот смех был коротким, резким, как выстрел, и таким же пугающим. — И всё. Вашему миру, вашему хрупкому замку из страха и суеверий, придёт конец не из-за вторжения армий, а из-за одной правды, сказанной в нужное время в нужном месте. А вы… — она обвела взглядом бледные, напряжённые лица, — вы продолжаете сидеть здесь и плеваться из-за капли власти в стакане мутной воды, который называете «суверенитетом». При первой же настоящей угрозе вы просто скинули всю ответственность на магглов, пользуясь их страхом, а сами… отупели от собственного комфорта. Проценты с колоний? — Она фыркнула, даже не удостоив Малфоя взглядом. — Смешно. Вы могли бы править. Строить. Создавать. Объединиться и стать силой, с которой считался бы весь мир — и магический, и нет. Но вы даже на этих жалких островках, которые можно стереть с карты за неделю, если приложить волю и систему, умудряетесь грызть друг другу глотки из-за старой, истлевшей славы.       А они все так же сидели не двигаясь. Не желая принимать новый порядок мира, отказываться от удобного и понятного до каждого винтика старого и полностью прогнившего мира гниющего до каждой доски. — И это говорит нам женщина? — расхохотался Крауч, и его смех прозвучал слишком громко, слишком истерично, выдавая неуверенность. — Удел которой – сидеть в доме и рожать детей. — Он выпалил это как последний, неоспоримый аргумент, с торжеством наблюдая, как густая краска стыда и ярости заливает лицо и шею Марии. — Пойми одну простую истину, Жданова: женщина не может управлять. Не может атаковать. Не может нанести реальный вред. Может, в твоей стране дикарей это как-то и возможно, но в культурном обществе… такого просто не бывает. Это аксиома мироздания.       Он увидел, как его слова нашли отклик. Большинство слизеринцев кивали, на их лицах читалось облегчение – они ухватились за эту простую, удобную "истин"», как за щит. Исключением были лишь Лестрейндж, смотревший в сторону с выражением лёгкой тошноты, и Крэбб с Гойлом, которые просто тупо переводили взгляд с Крауча на Марию, как будто наблюдали матч. — Ты закончил? — прошипела девушка. Её голос был тихим, но в нём дребезжала сталь, готовая лопнуть. — Ну, почему же? — Крауч, ободрённый молчаливой поддержкой, разошёлся. — Узнай Спикл о том, что ты тут рассказываешь, о каких вещах мыслишь… Боюсь, в Хогвартсе ты надолго не задержишься. Все женщины недостаточно умны и недостаточно сильны. Та же идея флота, — он выплюнул слово с презрением, — уверен, её придумал Том или вычитал в книжке. А теперь он знает, что это глупая, нереализуемая идея. — В мире есть множество примеров правления женщин! — выкрикнула Мария, вскакивая со стула так резко, что тот с грохотом опрокинулся. — Клеопатра! Екатерина Великая! Ваши же Королева Виктория и Елизавета Первая! И ты хочешь сказать, что они не были в состоянии управлять страной?! — Клеопатра – миф, — отмахнулся Крауч, даже не поворачиваясь к ней. — Её достижения сильно преувеличены. Твоя Екатерина… — он глумливо растянул слова, — что ж, у неё была сотня любовников, которых она меняла как перчатки. И ходят слухи… — тут он не смог сдержать гадливый смешок, — что она проводила ночи с конём. А Королева Виктория слушалась нас. Вернее, нашего министра, с которым часто консультировалась. А Елизавета… что ж, императрица, которая не смогла продлить род и потратила баснословные деньги на этот самый флот.       Том Реддл впервые видел, как Мария Жданова просто стояла и хлопала глазами. Она не вставила ни слова, пока он изливал этот поток грязных сплетен и упрощённой истории. Казалось, её разум отказывался обрабатывать такой концентрированный идиотизм. — С конём? — прошептала она наконец. Её голос был странно плоским, лишённым интонации, будто она не могла выбрать, с каким оттенком произнести это абсурдное слово. — Вы же… — она медленно обвела всех взглядом, и в её глазах читалось не столько возмущение, сколько чистое, безраздельное недоумение, смешанное с отвращением. — Вы вообще понимаете, что это анатомически невозможно? Женщина и конь. Вы хоть раз в жизни видели коня? Не на картине, а вживую? Уверяю вас, если бы вы увидели, то сразу бы поняли всю идиотичность этого «слуха». — А как же любовники? Сотня, Жданова, целая сотня! — парировал Крауч, смакуя свой "убийственный" аргумент. — И что? — Она положила руки на бёдра, и её поза выражала уже не ярость, а ледяное, безграничное презрение. — Да хоть тысяча. Она была великой императрицей и могла себе это позволить. В отличие от вас. Что-то я не вижу осуждения в ваших глазах, когда речь заходит о Генрихе Восьмом и его шести жёнах. Или о других королях и императорах, у которых были десятки любовниц. Но вы прицепились к женщине, потому что она может себе позволить и это, и управлять государством. А вы… вы не способны ни на первое, ни на второе.       Мария сделала паузу, давая своим словам врезаться в сознание, и продолжила уже с гордой, почти королевской осанкой, глядя на них сверху вниз, хотя физически была ниже большинства. — И знаете, я теперь начинаю понимать, почему ваша Елизавета не подпускала мужчин к делам государственным. Она видела вас насквозь. Вы – жалкие. Вы не способны видеть дальше своего тщеславия и бегаете в панике, завидев на горизонте равного себе соперника. Только вот беда – этот соперник оказался в юбке. И этот факт сводит вас с ума больше, чем любая реальная угроза.       В комнате повисла тяжёлая, позорная тишина. Даже те, кто секунду назад кивал Краучу, теперь не решались поднять глаз. Мария стояла, дыша чуть учащённо, её зелёные глаза метали искры холодного триумфа. Она не просто победила в споре. Она разделала их "аксиомы" на атомы и показала всем, включая Тома, жалкую, трусливую сердцевину, скрытую за фасадом аристократической гордыни. — Знаете, — ухмыльнулась Мария, и в её улыбке теперь читалось не только презрение, но и странное, почти учительское удовлетворение. — Мир уже как-то разбирался с такими, как вы, со всей вашей... мужеловней. Три императрицы объявили войну Фридриху Второму, который точно так же, задрав нос, кричал, что женщины ни на что не годны. Самое безобидное, что он о нас говорил, — она обвела рукой пространство вокруг себя, будто включая в это «мы» всех женщин истории, — о трёх императрицах, сковавших его в клещи, было «союз трёх нижних юбок».       Сделав театральную паузу, наслаждаясь всеобщим вниманием, даже если это было внимание отвращения. — Мария Терезия жаждала реванша за потерянную Силезию. Маркиза де Помпадур, фаворитка Людовика Пятнадцатого, склонившая Францию к союзу с Австрией вопреки вековой вражде. А наша Елизавета Петровна... — Мария ухмыльнулась, и в этот раз её улыбка была холодной и острой, как бритва, — она не просто стремилась обезопасить границы. Она ненавидела этого Фридриха. Лично. За его насмешки, за его глумливую уверенность в мужском превосходстве. Для неё это была война принципов. Чтобы доказать, что женщины могут управлять империями, могут побеждать на поле боя и могут быть умнее, расчётливее и настойчивее любого короля-философа. И они его сломали. Семь лет войны. Тысячи жизней. А потом... — её голос стал тише, но от этого лишь зловещее, — её племянник, Пётр Третий, души не чаявший в своём кумире Фридрихе, взял и отдал все завоёванные земли обратно. Все. Даром. Семь лет крови и усилий – на свалку истории из-за мальчишеского обожания. Поэтому он и канул в лету. Даже не император, а так, недоразумение. Не успел короноваться.       В комнате стояла гнетущая тишина. Даже Крауч не находил, что сказать. История, поданная как приговор и как урок, висела в воздухе. — Но флот... флот не мог быть твоей идеей, Жданова! — выкрикнул кто-то с задних рядов, уже не в силах противостоять её логике, но отчаянно цепляясь за последнюю соломинку. — Том? Это ведь он... — На сегодня собрание закончено, — голос Тома Реддла прозвучал резко, перебивая лепет. Он не кричал. Он просто констатировал, и в его тихом, ровном тоне было нечто, заставившее всех мгновенно замолчать. — Практические занятия переносятся на субботу. Свободны.       Он не двинулся с места, пока последний из его "верных" не выскользнул за дверь, не решаясь встретиться с ним взглядом. Лестрейндж задержался на секунду, его взгляд скользнул с бледного лица Тома на неподвижную фигуру Марии, но он остался.       Том сидел на своём троне, но поза его больше не была позой властителя. Он сидел, откинувшись назад, его пальцы впились в резные ручки кресла так, что костяшки побелели. Он смотрел в пространство перед собой, но видел не камни стен. Он видел лица. Лица Крауча, Малфоя, Розье, Блэка. Слышал их голоса. Их блеяние про артефакты. Их самодовольное, невежественное бурчание. Их мелкое, трусливое высокомерие.       «Бараны», — подумал он с ледяной, беспощадной ясностью, которую принесла с собой Жданова. Но это было слишком мягкое слово. Бараны хоть полезны. Их можно стричь, забивать, есть. Эти... это были призраки. Призраки былого величия, разгуливающие в мантиях своих предков, неся в головах лишь пыль и обрывки сплетен. Они не помнили своих сил. Не понимали своих врагов. Их гордыня была пустой скорлупой, а страх – единственным настоящим чувством. Страх перед новым, перед сильным, перед ней.       Он думал о флоте. О её вопросах, на которые они не смогли ответить. О её истории про трёх императриц, которая прозвучала не как урок истории, а как приговор их настоящему. Она говорила о прошлом, но на самом деле показывала ему будущее – будущее, в котором его "опора", его "костяк", его наследники древних родов беспомощно блеют, пока реальный мир с его оружием, дисциплиной и знанием готовится смести их с лица земли. — Ты с ними согласен? — Мария возникла сбоку от трона, словно тень, материализовавшаяся из воздуха. Она скрестила руки на груди, и её зелёные глаза, лишённые теперь насмешки, пристально буравили его. — По поводу женщин. — К чему это сейчас? — прорычал он сквозь стиснутые зубы. В его голове ещё гудело от осознания, что его мир – выстроенная им реальность из страха и преклонения – даёт трещины, и вибрации исходят от этой рыжей советской девчонки с Когтеврана. — Ответь, — потребовала она, сделав шаг вперёд и с лёгкостью усаживаясь на край стола прямо перед ним. Её юбка съехала чуть выше колена. — Сейчас же. — Прям «сейчас же»? — он усмехнулся, намеренно откидываясь на спинку кресла, позволяя своему взгляду медленно скользнуть по линии её ноги. Это был старый, проверенный приём – перевести разговор в другое русло, унизить намёком. — Сколько у тебя, кстати, этих самых юбок? — Я жду, — парировала она, не дрогнув. Её взгляд не отводился от его лица. — Елизавета ваша, конечно, — ухмыльнулся Том, делая вид, что обдумывает. — Объявить войну из-за личной обиды. Ненавидеть мужчину за насмешки… особенно в то время. Интересная женщина. Волевая. — Конечно, интересная, — кивнула Мария, и в её глазах вспыхнул знакомый огонёк. — Она же дочь Петра Великого. Она такое отношение к себе не потерпит. Никогда. — И всё же, — настаивал он, его голос стал тише, интимнее, ядовитее, — сколько юбок у тебя, Жданова? — Столько, сколько надо, Реддл, — прошипела она, наклоняясь к нему так близко, что он почувствовал лёгкое движение воздуха. — Ты так и не ответил. Ты согласен с ними? Что женщина – это украшение и больше ничего? Это я ещё не рассказала про княгиню Ольгу, которая сожгла целый город в месть за мужа. И разговаривала с послами и королями как с равными. Не просила – требовала. — В каком веке она правила? — неожиданно вклинился Рейналф, до сих пор молча наблюдавший из своего угла. Его умный, аналитичный взгляд был прикован к Марии. — А ты как думаешь? — повернулась к нему Мария, её улыбка стала насмешливой, почти одобрительной. — Средневековье… — Рейналф задумался, перебирая в памяти прочитанное. — Пятнадцатый? — Десятый, мальчики, — усмехнулась Мария, и в её голосе прозвучало торжество. — Хотела бы я увидеть лица ваших аристократов, если бы они это узнали. Женщина-правительница в десятом веке, когда ваши предки, возможно, ещё красили себя вайдой. Но ладно. — Она снова повернулась к Тому, скрестив руки. — Вернёмся к обороне. Знаете, что происходило в моей стране за три века до того, как ваши предки закапывали свои кровавые артефакты? Почему мою страну – ни магическую, ни маггловскую – никогда не захватить по-настоящему? — И что же? — Том выгнул бровь, но в его позе уже не было прежнего высокомерия. Было напряжённое внимание. — Но ведь вы же находились под влиянием монголов, были другие войны… — начал Рейналф, хмурясь. — Но государство продолжило существовать, — просто пожала плечами Мария. — Не вошло в состав другого. Не сломалось. Александр Невский сказал: «Кто к нам с мечом придёт, от меча и погибнет». — Она произнесла эти слова не как цитату из учебника, а как заклинание, древнее и несущее в себе тяжесть веков. — Но это не просто угроза. Он… заключил договор. Союз. Не с королями или императорами. С самой землёй. С воздухом, небом, водой и огнём. Историки и геомаги веками ищут источник этой силы, точное место, где была скреплена эта воля. Но в летописях нет координат. Есть только результат. Именно поэтому никто и никогда не завоюет мою страну. Могут атаковать. Могут сменить власть. Но захватчик всегда уйдёт. Или сгинет. Навсегда.       Молчание, воцарившееся в комнате, было густым и звенящим. Рейналф замер, его глаза были широко раскрыты. Это было не просто удивление – это было потрясение от масштаба замысла. Английские волшебники защищали территорию. Они говорили о границах. А она рассказывала о договоре с самой сущностью земли, о магии, вплетённой в саму ткань нации. — Но как?.. — выдохнул Том. Впервые за этот вечер, возможно, впервые за всю жизнь, его голос звучал не как инструмент контроля, а как искренний, почти детский вопрос, вырвавшийся из самого нутра. Его ум, привыкший к схемам, заклинаниям, чётким правилам, столкнулся с чем-то безграничным, почти мифическим, но от этого не менее реальным в её повествовании. Он понял масштаб. И понял, насколько ничтожны и смешны были их закопанные артефакты по сравнению с этим. — Я же говорю – не знаю, — пожала плечами Мария, но в её глазах светилась странная смесь гордости и тайны. — Одни говорят, что это проклятие, — она усмехнулась, кивнув в сторону двери, — другие – что дар. И о силе Александра Невского как волшебника, чья магия была не в палочке, а в крови и воле, слитых с землёй, которую он защищал.       Девушка соскользнула со стола и встала прямо перед ним. Теперь она смотрела на него не свысока, а почти на равных, но в её позе была непоколебимая уверенность человека, стоящего на твёрдой почве, в то время как он чувствовал, как зыблется под ногами всё, что он считал незыблемым. — Вы играете в солдатиков, Реддл. Строите козни в школьных стенах. А настоящая сила, та, что меняет судьбы народов и не поддаётся никаким заклинаниям, — она сделала маленькую паузу, — она рождается из другого. Из верности не себе, а чему-то большему. Или, — её губы тронула едва уловимая, опасная усмешка, — из союза, который сильнее любого обета. Как у Крыловых. Или как Александр Невский, с самой землёй.       Том не ответил. Он просто смотрел на неё, и в его тёмных глазах бушевала буря. Отторжение и жгучий интерес. Ненависть к тому, что она разрушает его картину мира, и неутолимая жажда понять, присвоить, овладеть этой силой, о которой она говорила. Она была одновременно и ключом, и замком. — А как же новые территории? — Том приподнял бровь, его голос звучал скептически, но в глубине глаз теплился интерес, острый и голодный. Он откинулся в кресле, наблюдая, как она двигается перед ним, будто разыгрывая невидимый ритуал. — Этот твой «союз с землёй» распространяется и на них? На тот же юг, который присоединяли веками? — Конечно, — уверенно кивнула Мария, её пальцы рассеянно провели по краю стола. — А как иначе? Это вам не границы по линеечке расчерчивать. Это… врастание. Прививка. Соответственно, и на людской мир это распространяется. Как-нибудь расскажу, как мы жили до того, как Пётр прорубил окно в вашу Европу. Вернее, в ваше болото. — Она усмехнулась, и в этой усмешке было столько вызова, что у Тома свело скулы. — А теперь… — она вдруг хитро прищурилась, переведя взгляд с Тома на Рейналфа и обратно, — мёртвых вызывали когда-нибудь? — Зачем? — встрепенулся Лестрейндж, его обычно бесстрастное лицо выразило лёгкое недоумение. — Гадали через хрустальный шар. Профессор Ренуар, француз, утверждает, что у меня неплохо получается. — Шары и чашечки – это уровень наших деревенских гаданий на суженого, — с лёгким презрением отмахнулась Мария. — Я говорю о другом. О том, чтобы позвать того, кто уже отбыл. Покойника. С того света. Если он захочет – может поговорить. Если увидит в тебе что-то стоящее… или просто захочет пошутить. — Она обвела взглядом комнату. — Мне нужно четыре карандаша. Не заточенные, желательно. Кто-то гадает на ножницах, но это сложнее, нужна особая чёрная нитка. — Жданова, ты серьёзно? — Том приподнял бровь выше, но даже не успел моргнуть, как на столе перед Марией материализовались четыре идеально ровных, не заточенных карандаша. Его магия сработала мгновенно, почти рефлекторно. — Зачем нам разговаривать с покойниками? Не ты ли сама твердила, что нужно смотреть в будущее, а не цепляться за прах прошлого? — Затем, — она медленно взяла один карандаш, её пальцы сомкнулись вокруг дерева с почти нежной внимательностью, — чтобы ты увидел, кто на самом деле строил империи, пока твои предки выясняли, у кого кровь чище. Чтобы убедился, что с тобой никто не станет церемониться просто за твоё обаяние или родословную. Мёртвые честнее. Но выбор за тобой. — Она подняла на него взгляд, и в её зелёных глазах играли колкие искорки. — С кем хочешь поговорить сегодня? Советую выбрать Петра Великого. Как раз узнаешь из первых уст, как создавать флот и как ломать хребет старому порядку. Знаешь, я его теперь в чём-то даже начинаю понимать, — она вздохнула, и в этом вздохе было неожиданное уважение. — Он боролся не просто с предрассудками. Он боролся с косностью, с бунтами бояр, которые цеплялись за своё «как при деде». И некоторые из них, — она многозначительно посмотрела на дверь, за которой скрылись его "союзники", — точно так же орали, что флот – ересь и блажь. Но он опередил время. И даже через сорок лет после его смерти империя работала на том механизме, который он запустил.       Она отложила карандаш и вдруг приблизилась к нему. Не садясь на стол, а наклонившись так, что её рыжие пряди почти коснулись его щеки. Её шёпот стал низким, густым, полным тайны и обещания, обжигающим его ухо. — Иногда, чтобы построить что-то по-настоящему великое, — прошептала она, и её дыхание пахло дождём и чем-то горьким, — необходимо до тла сжечь старое. Чтобы от него остался только пепел да строчки в учебниках истории. И больше ничего.       Она отстранилась, но её глаза продолжали держать его. В них не было насмешки. Была опасная, дразнящая серьёзность. Она предлагала ему не просто исторический урок. Она предлагала метод. И Том чувствовал, как внутри него, сквозь ярость и сопротивление, прорастает жгучий, запретный интерес. Интерес к ней. К её дикому знанию. К той силе, что позволяла ей говорить о сожжении миров с таким же спокойствием, с каким он говорил о смене министра. И впервые он позволил себе подумать: а что, если этот огонь она готова разжечь не где-то там, в далёкой истории, а здесь, для него? — Но как мы будем их вызывать? — приподнял бровь Рейналф, вертя один из карандашей в длинных пальцах с видом скептика, столкнувшегося с деревенским знахарством. — У нас для вызова мёртвого необходим обряд на крови, определённые фазы луны, жертвоприношение... — Вы, просвещённые европейцы, вечно любите всё усложнять, — закатила глаза Мария и решительно подошла к нему. — Смотри: складываешь карандаши вот так. — Её руки двигались быстро и уверенно, образуя из четырёх карандашей ровный квадрат на гладкой поверхности пола. — А ты, Реддл, становись в центр квадрата. И говори: «Дух Петра Алексеевича, придите». Ровно три раза. Потом задаёшь вопрос. Если дух здесь – карандаши сдвинутся к центру. Это «да». В сторону – «нет». — Она обернулась к Тому, и в её взгляде вспыхнула опасная искра. — И учти, мёртвые иногда видят ниточки будущего. Могут намекнуть. Если вопрос задашь правильно. А это, — она многозначительно прищурилась, — немаловажно.       И Том Марволо Реддл, наследник Слизерина, будущий повелитель, чей разум всегда презирал суеверия, поддался. Поддался нахальному авторитету её жеста, странной логике и тому необъяснимому магнетизму, что исходил от неё, когда она говорила о вещах, лежащих за гранью его понимания. Он медленно встал и шагнул в центр карандашного квадрата, чувствуя себя нелепо, но движимый чем-то сильнее гордыни – ненасытным голодом к знанию, к иному. — Пётр... Алексеевищ? — нахмурился он, мозг пытаясь совместить два имени. — Как обращаться? Что такое «Алексеевищ»? — Именно так, Пётр Алексеевич. Вторая часть – отчество, имя отца, — бросила она, как очевидность. — Начинай, Реддл, не тяни. — И для верности подтолкнула его ногой в голень.       Том стиснул зубы, но подчинился. Голос его, обычно такой уверенный, прозвучал неестественно ровно в тишине комнаты: — Дух Петра Алексеевища, придите. Дух Петра Алексеевища, придите. Дух Петра Алексеевища, придите...       На третьем повторе четыре карандаша, лежащие на полу задвигались. Незначительно, но заметно. Все, даже Рейналф, замерли. Карандаши медленно, будто нехотя, ползли к центру, к его ногам. — Что дальше? — прошептал Том, и его глаза, тёмные и всегда такие расчётливые, загорелись непривычным, почти детским огнём предвкушения. В них читался азарт первооткрывателя, стоящего на пороге неизведанного. — Задавай вопрос, — кивнула Мария, скрестив руки на груди. Её поза выражала уверенность, но в зелёных глазах, прикованных к карандашам, мелькнуло что-то острое, настороженное. — Пётр Алексеевищ... вы здесь? — выдохнул Том и в этот миг почувствовал не просто холодок по спине, а давление. Тяжёлое, незримое присутствие опустилось на его плечи, будто накинули мантию из векового льда и могущества. — Здесь, сынок, здесь, — пробасил прямо над его головой низкий, густой голос, прорезанный хрипотцой и безразличием ко всему суетному. И следом раздался смех – громовой, раскатистый, полный грубоватой жизненной силы, которой не должно быть у призрака.       Том выхватил палочку из складок мантии и круто развернулся, готовый к атаке или защите. И увидел.       Мужчина. На две головы выше его, плечистый, словно высеченный из гранита, даже в полупрозрачном, мерцающем обличье. Одет в камзол и кафтан петровской эпохи, но без парика – собственные, коротко стриженые волосы. Лицо с крупными, властными чертами, пронзительными глазами, изучающими его с тем же живым, не призрачным интересом. Взгляд императора скользнул по Тому, оценивающе и немного насмешливо, а затем перешёл на Марию. И снова раздался тот же громовой смех. — А я-то удивился, как это меня вызывают не в Колдовторце, а прямиком в Англию! — Дух Петра хлопал Тома по плечу, и от этого призрачного касания по спине юноши пробежали мурашки – не от страха, а от чистой, неразбавленной мощи. — Ну, так что? Наталья моя экзамен по истории сдала? А то я вашу Людмилу Михайловну до сих пор побаиваюсь – строгая дама! — Сдала, Пётр Алексеевич, сдала, — улыбнулась Мария, и её улыбка была тёплой, почти родственной, под шокированными взглядами слизеринцев. — А вот ещё двоих привела. Чтобы вы их обучили, как государством править надо. Ну, а вы чего уставились? — она обернулась к бледным лицам Рейналфа и остальных. — Как будто прямо сейчас здесь и помрёте. — И то верно, — ухмыльнулся Пётр Алексеевич, его призрачная фигура слегка колыхалась в воздухе. — Вот же мужчины пошли в ваше время. Мёртвых боятся. Мы-то живых больше боялись, да бояр тупорылых. — И... часто вы так делаете? — прошептал Рейналф, и в его голосе, всегда таком собранном, прозвучало настоящее потрясение. Он смотрел не на духа, а на Марию, как будто видел её впервые. Всё, что он считал «идеологическими психозами», обретало пугающую, осязаемую форму. — Ближе к концу полугодия в общежитии Колдовторца в какой-нибудь комнате сидит почивший правитель и рассказывает подопечным, как у него правление проходило, — равнодушно объяснила Мария. — Но если комендант Лев Сидорович прознает – Дубровина на экзамене оценку срежет. Ведь она целый семестр не для того предмет читала, чтобы призраки, а уж тем более почившие императоры, работу за студентов делали. — Вы используете такие... знания... — Том выдохнул, и его голос сорвался от смеси восторга и невероятного возмущения, — чтобы просто... списать на экзамене? Серьёзно?! — Боже, Реддл, это не какие-то тайные знания! — закатила глаза Мария с выражением крайнего раздражения. — Это даже магглы практикуют, только в более простом виде. Дух к ним в облике не является, только «да» или «нет» отвечает. Кто виноват, что вы до такого не додумались? — Она посмотрела на него, и в её взгляде читался почти что вызов. — И на будущее: это называется смекалка. У нас её ценят. Кажется, тебе её не помешало бы перенять. — Это ненормально! — выкрикнул Реддл, разводя руками в редком для него жесте откровенного, почти детского недоумения. Его обычно бесстрастное лицо было искажено смесью возмущения и какой-то жгучей, несправедливой зависти. — Вы способны разговаривать с императорами, с теми, кто менял карту мира, и используете эту возможность только для того, чтобы они помогли сдать экзамены?! Это же кладезь знаний, стратегий, понимания власти! И... и магглы этим тоже пользуются? Этой... этой пародией?       Но в ответ он увидел лишь то, как Жданова закатила глаза с таким видом, будто он только что заявил, что вода мокрая, а Пётр Первый расхохотался – громоподобно, от всей своей могучей, призрачной груди. Его смех сотрясал воздух в комнате, и в нём звучало нечто большее, чем простая насмешка. В нём была снисходительность титана к суете пигмеев и злая радость от того замешательства, которое он вызывал. — Ну чего ты, сынок, так гневаешься? — Пётр Алексеевич шагнул вперёд, его полупрозрачная рука привычным жестом ткнула Тома в плечо. Прикосновение было ледяным, пронизывающим насквозь, лишающим дара речи. — Нам, покойникам, даже весело! Скучно в мире теней-то. Вон, Иван Васильевич Грозный каждый год клянётся, что больше к студентам не придёт, а чуть позовут по-хорошему – сидит, рассказывает, как жизнь свою прожил, руки по столу колотит для убедительности. Одиноко ему там. Жена его, Настасья, потерялась в наших краях, он её до сих пор ищет. — Император на мгновение задумался, и в его мощном призрачном облике мелькнула тень подлинной, древней печали. — Нам тоже охота себя полезными почувствовать, да разведать, как молодёжь нынче поживает. Мысли какие, дела. — И да, Реддл, как я и говорила, это не тайные знания, — парировала Мария, с насмешливым спокойствием наблюдая за его внутренней бурей. — Одним словом – баловство. Не более. Но зато с пятёркой из кабинета истории выйдешь. И знания, между прочим, в голове остаются. От первого лица. Попробуй забудь, как Пётр Алексеевич лично тебе про Полтаву рассказывал.       Том стоял, обуреваемый вихрем противоречий. Его рациональный ум отказывался принимать эту кощунственную обыденность. В его мире магия такого уровня была бы оберегаема, окружена тайнами, доступна лишь избранным за великие жертвы. А здесь... здесь это было инструментом. Утилитарным, почти бытовым. Как молоток.       Пётр, между тем, уже перевёл свой пронзительный взгляд на бледного, замершего Лестрейнджа. Рейналф стоял, вцепившись в спинку стула; его аристократическая выдержка дала трещину перед лицом не просто призрака, а такого призрака. — А ты чего, красавец, трясёшься? — грубовато-добродушно спросил император, нависая над ним. — Боишься, что я тебя за боярскую спесь на кол посажу? Не бойся, сынок, — он махнул рукой, и этот жест, полный безразличной власти, заставил Рейналфа вздрогнуть. — Твои предки, кажись, из французов были? Умные люди, хоть и вертлявые. Ко двору моему пара таких прибивалось. Так вот, слушай сюда. Великое – оно из простого и рождается. Флот мой из сосны простой, а не из золота. И империя – из мужицкого пота, а не только из барской милости. Вы тут про «чистоту крови» зудели, а? — Пётр Алексеевич презрительно фыркнул. — Я на таких, кто больше о родословной, чем о деле думал, застенки строил. И они очень быстро умнеть начинали. Или тихо исчезали.       Он обернулся обратно к Тому, и его взгляд стал пристальным, изучающим, словно он взвешивал душу юноши на незримых весах. — А ты рвёшься к власти, это видно. Глаза горят неправильным огнём, но горят. Думаешь, всё знаешь? Думаешь, сила – в страхе да в древних свитках? — Он покачал головой. — Сила, сынок, в том, чтобы видеть суть. Видеть, как мир работает на самом деле. И пользоваться всем, что под рукой. Даже если это четыре карандаша и скучающий покойник. Вот она, — он кивнул на Марию, которая стояла, слегка склонив голову набок, с едва уловимой улыбкой, — она это понимает. Пусть и называет баловством. Ты бы поучился. Прежде чем жечь, надо понять, а что, собственно, горит и даст ли жар.       Том слушал, и его первоначальный шок медленно сменялся холодной, концентрированной яростью. Но не на Петра. На себя. На свою слепоту. Он чувствовал, как его тщательно выстроенное превосходство, его особость тают под пристальным взглядом этого грубого, гениального призрака и насмешливым взором живой девушки. Они оба, мёртвый и живая, смотрели на него и видели не наследника Слизерина, а мальчишку, играющего в песочнице с черепками, пока настоящие строители возводят крепости из простого, прочного камня. И это осознание было горше любого поражения. — Ещё чего послушать хотите? — ухмыльнулся Пётр Алексеевич, и его призрачная фигура опустилась на стул с такой естественностью, будто он и не покидал мира живых. Стул не скрипнул под его невесомостью, но само присутствие императора наполняло комнату почти физическим давлением. — Так выслушаю, да помогу, чем смогу. — Флот, — тут же, без колебаний, сказала Мария. Её голос прозвучал чётко, как команда. — Расскажите им, — кивком головы она указала на замерших слизеринцев, — как к власти пришли и как флот создавали. — Ну, только недолго, коли так, — ухмыльнулся император, но в его глазах вспыхнул знакомый, азартный огонёк, будто при воспоминании о любимом деле. — А то меня Лизонька ждёт. И Катеринушка. — При упоминании дочери и жены его грубоватое лицо на миг смягчилось, проступила тень нежности, странная в таком мощном призраке. Потом он резко перевёл взгляд на Тома, и его выражение снова стало оценивающим, почти хищным. — А ты, сынок, правильную себе пару выбрал. Говорю тебе как тот, кто уже мельком и будущее успел повидать.       Том замер. Всё его существо, ещё минуту назад потрясённое и раздражённое, натянулось, как струна. Будущее. Это слово для него было не абстракцией, а целью, территорией, которую он жаждал завоевать. — И вы можете рассказать, что увидели? — прошептал он. В его голосе не было почтительности, только жадный, ненасытный интерес. — Увы, нет, — покачал головой Пётр, и в его тоне прозвучала не насмешка, а что-то вроде древнего сожаления. — Мы, мёртвые, о грядущем говорить не вправе. Запрет. Иначе... знал бы, что помру так внезапно, завещал бы всё по-другому... — Кому вы бы всё оставили? — тут же встряла Мария, её глаза блестели любопытством. — Историки до сих пор головы ломают, спорят. — Вот и пусть ломают! — Пётр Алексеевич расхохотался, и его смех наполнил комнату гулким эхом. — Весело за вами, живыми, наблюдать! Может, когда-нибудь и раскопают правду. А к власти-то как пришёл... дело было ещё...       И Том слушал.       Он не просто слушал – он впитывал каждое слово, каждую интонацию этого низкого, хриплого голоса, доносившегося из небытия. Пётр рассказывал не как учебник, а как очевидец, с грубоватым юмором и беспощадной прямотой. О том, как пришёл к власти среди интриг и крови, как отправил сестру-заговорщицу в монастырь – не со злорадством, а с холодной государственной необходимостью. О бунтах, которые давил железной рукой, потому что понимал: малейшая слабина – и страна рухнет в хаос. О долгой, изматывающей войне, которая была для него не просто завоеванием, а прорубанием того самого окна.       И о флоте. Который он строил на болотах, посмешищем для всей Европы и собственных бояр. Как сам учился корабельному делу, стоя по пояс в ледяной воде, стирая в кровь руки о пеньку и дерево. Как дворяне, не желавшие перемен, шептались, что в Европе царя подменили, что настоящий Пётр Алексеевич не вернулся – такой позор и ересь для их затхлого мира. — Самое главное, — гремел Пётр, и его призрачный палец тыкал в воздух, будто протыкая саму ткань времени, — я учился. Всему. Жаждал не просто власти, а дела. Чтобы из отсталого княжества выковать империю. Не для того чтобы давить слабых – чёрт с ними, с этими шведами! – а чтобы быть крепкой стеной. Чтобы те, кто слабее, сами шли под руку, зная, что их не сожрут, а прикроют. На правах сильного. Это и есть настоящая сила – не в том, чтобы всех запугать, а в том, чтобы сделать так, чтобы с тобой было выгодно и безопасно.       Он говорил о жене, Екатерине, и его голос терял громовую мощь, становясь тише, почти человеческим. О любви, которая родилась не в будуарах, а в походных шатрах, в совместных трудах и опасностях. О дочери Елизавете, которой он, смотря из вечности, невероятно гордился: «Взяла власть, как я, по-мужски, да ещё и французов с немцами вокруг пальца обвела!» И как он бесновался, наблюдая за правлением Петра Третьего, этого ничтожного тёзки, отдавшего земли врагу: «Дурак! Кровью народной, моей кровью политое – и на тебе, подарочек кумиру!» И как затем ликовал, следя за взлётом Екатерины Второй: «Вот это девка! Умница! Моё дело продолжила, да ещё как!» Том слушал, и мир вокруг него медленно перестраивался. Его собственные амбиции – власть в Хогвартсе, влияние на Министерство, страх как орудие – вдруг показались мелкими, почти детскими играми. Перед ним разворачивалась хроника строительства не просто государства, а цивилизации. И строилось оно не на древних заклятьях и не на чистоте крови, а на воле одного человека, подкреплённой знанием, трудом и железной дисциплиной. На системе.       И Мария, наблюдающая за ним сбоку, видела, как меняется его лицо. Исчезала маска высокомерного спокойствия. В тёмных глазах бушевала внутренняя буря – шок, ярость от собственного невежества и новый, жгучий, почти болезненный голод. Голод не просто к власти, а к такой власти – масштабной, созидательной, основанной на понимании сути вещей. Она поймала его взгляд и чуть заметно усмехнулась. Не злорадно, а с каким-то странным, почти предсказуемым удовлетворением. «Наконец-то, — казалось, говорила её улыбка, — наконец-то ты начинаешь видеть дальше кончика своей палочки».