Глава 31. Игра на нескольких полях.

— Жданов, подъём! — воскликнул Альфард, безжалостно расталкивая друга за плечо. — Уже шесть часов утра! — Блэк, сегодня суббота, — прошипел Саша, не открывая глаз, и отвернулся к каменной стене, уткнувшись лицом в прохладную подушку. — В чём причина твоего помешательства? В среду ты устраивал истерику о том, что не намерен тратить лучшие годы жизни на утренние подъёмы, и грозился сбежать в Швейцарию к тётке, которая души в тебе не чает только потому, что ты похож на её четвёртого мужа. — Сегодня – важный день, — с несвойственной серьёзностью заявил Альфард, присаживаясь на край кровати. — Матч между Гриффиндором и Пуффендуем. Лестрейндж уже в общей гостиной принимает ставки. — Могу поставить своё эссе по Зельеварению и перо, только чтобы ты от меня отстал, — насмешливо пробормотал Александр, всё ещё не поворачиваясь. — Давай, давай, Жданов, — Альфард резко дёрнул одеяло, срывая его с друга. Ледяная сырость подземелья мгновенно обволокла Сашу. — Нам нужно быть на том матче. Всей командой. — Во сколько он начинается-то? — перевернувшись на спину и прикрыв веки ладонью, спросил Жданов, уже чувствуя бесполезность сопротивления. — В девять, — ухмыльнулся Блэк, делая победоносный шаг назад. — И поэтому ты разбудил меня в шесть? — приоткрыв один глаз, полный немого возмущения, спросил Саша. — Ага, — самодовольно кивнул Альфард, сверкая зубами. — Нужно время на подготовку, обсуждение тактики, психологический настрой… — У тебя тридцать секунд, чтобы исчезнуть из комнаты, Блэк, — ровным, но опасным тоном начал Александр, медленно приподнимаясь на локте и хватаясь за подушку. — Или я не отвечаю за последствия. — Жду в гостиной! — пропел Альфард и стремительно вылетел из спальни, едва избежав меткого удара летящей ему вслед периной.       Единственное, что осталось сделать Александру, – это снова рухнуть на спину, закрыть глаза и выдохнуть, пытаясь прогнать остатки сна и нарастающее раздражение. Почему, когда надо, Блэк закатывает драмы на ровном месте, а в единственный законный выходной, когда можно выспаться, ведёт себя, как будто мы на военных сборах? Он почувствовал, как холод каменных стен пробирается под тонкую пижаму. Кто вообще додумался строить спальни под землёй, в этом сыром склепе? Ладно, в Средневековье… но сейчас-то? Надо было, как Маша, идти на Когтевран. Там хоть окна есть. — Я его придушу, — раздался хриплый, полный ненависти голос из-под балдахина соседней кровати. — Семейные расстройства дают о себе знать.       Нотт не повернулся, его слова звучали приглушённо, уткнувшись в подушку. — Жданов, не забудь про доклад для Слизнорта. В понедельник он должен лежать у него на столе. Или… — Или что на этот раз, Нотт? — спокойно спросил Саша, не открывая глаз, но всё его тело напряглось. — А не то твоей маленькой подружке-гриффиндорке придётся несладко в этих стенах. Флетчер… она же полукровка, да? — ядовито протянул Нотт. — Слышал, её папаша сбежал к какой-то грязной деревеньщине. Яблочко от яблоньки. — И из всего арсенала угроз ты выбрал какую-то третьекурсницу с Гриффиндора? — усмехнулся Александр, внутренне съёживаясь от холодной волны гнева, но сохраняя голос ровным и насмешливым. — О, дорогой Жданов, — Нотт наконец открыл глаза и повернул голову, его взгляд был тяжёлым и липким, как дёготь. — Уже весь Хогвартс, с первого по третий курс, судачит, как долго ты ещё будешь позорить наш факультет, пресмыкаясь перед этой полукровкой. Отвратительное зрелище. Удивительно, как Том до сих пор не приказал тебе прекратить этот фарс.       Александр встретил его взгляд. В его собственных карих глазах не было ни страха, ни злости. Только плоская, ледяная пустота, за которой скрывалась стальная решимость. Он не ответил. Просто смотрел, пока Нотт с брезгливой гримасой не отвернулся обратно к стене.       Тишина в спальне снова стала плотной, но теперь она была другой – наэлектризованной, отравленной. Мысли Саши лихорадочно заработали, отбросив и досаду на Блэка, и усталость. Угроза, пусть и грубая, была произнесена вслух. Игнорировать её было уже нельзя. — А кто он такой, чтобы приказывать мне? — прошипел Александр, резко садясь на кровать. Пружины жалобно скрипнули под ним. — Максимум – может что-то посоветовать. Не более. А как мне жить, что делать и перед кем извиняться – не твоё дело, Нотт. Твоё эссе готово. Лежит в верхнем ящике твоего стола. Можешь проверить. — О, поверь, Том способен на многое, — с самодовольным шипением провозгласил Нотт, и его губы растянулись в неприятной усмешке. — Особенно если его хорошенько разозлить. А твоя сестричка, кажется, только этим и занимается. Вчера он в своей комнате рвал и метал. Ходят слухи, что… — Нотт понизил голос до ядовитого шёпота, — Лестрейндж предложил нечто из ряда вон выходящее и едва не закончил своё существование. А Эйвери сегодня вышел от него бледный, как полотно. Недолго ей осталось, Жданов. Не-дол-го. — И сколько же, по-твоему, ей осталось, Нотт? — Александр произнёс это тихо, но каждый слог был отточен, как лезвие. Его тело напряглось, готовое в любую секунду соскочить с кровати и врезать. — Всё зависит от вашего с ней поведения. Том умеет быть милостивым, — с напускной задумчивостью протянул Нотт и, громко рассмеявшись, отвернулся к стене, демонстративно натянув одеяло на голову.       Стиснув зубы до хруста, Александр поднялся, схватил сложенную на стуле одежду и направился в общую ванную. Ему нужно было привести себя в порядок. Или хотя бы попытаться уложить эти чёртовы кудри.       Прохладная, сыроватая атмосфера ванной комнаты Слизерина на мгновение остудила пыл. Он взглянул в зеркало на своё отражение с непослушными тёмными завитками. Мама сколько с ними мучилась… В детстве он втайне завидовал Маше: ей достаточно было расчесать свои прямые рыжие волосы и заплести в толстую косу. Ей мама делала сложные причёски, строго-настрого запрещая даже думать о стрижке. Зато папа, бывало, обнимал его и говорил, смеясь: «Не переживай, Сашка! Какая-нибудь умная и красивая девчонка обязательно в них влюбится! Я-то видел, сколько твоя мама времени на это тратит – значит, того стоит!».       «Что ж, может, когда-нибудь и найдётся та самая девчонка, – с горьковатой иронией подумал он, наконец-то более-менее укротив прядь на макушке. – Та, что полюбит меня вместе с этим непослушным беспорядком на голове».       Он тихо вздохнул. Всего неделя. Казалось бы, мгновение. Но когда ты ищешь в переполненных коридорах Хогвартса одну конкретную блондинку с Гриффиндора по имени Алекса, неделя растягивается в месяц. Даже Альфард, шагая рядом, только закатывал глаза, наблюдая, как его друг в очередной раз безнадёжно озирается по сторонам.       Но вчерашняя пятница стала для него началом конца. И, кажется, для профессора Данкорт тоже. Преподавательница защиты от тёмных искусств, обычно холодная и собранная, видимо, потратила на Александра свою последнюю нервную клетку. — Кто сегодня составит пару Жданову? — почти крикнула она, раздражённо оглядывая класс. Её взгляд скользил по студентам, явно надеясь на добровольца. — Позвольте мне, профессор! — раздался звонкий, до боли знакомый голос со стороны второго ряда.       Профессор Данкорт, выглядевшая слегка удивлённой, кивнула: — Прошу, мисс Флетчер. — Затем она повернулась к Александру, скрестив руки на груди. — Я жду, Жданов. На площадку.       Александр стоял неподвижно, сжимая свою палочку. Его лицо было каменным. — Профессор, я не буду драться на дуэли с Алексой, — отрезал он ровным, не допускающим возражений тоном. — Можете сразу поставить «неуд». — Боишься, Жданов? — раздался сзади гнусавый голос Забини, который уже готов был покатиться со смеху. — Причина? — прошипела профессор Данкорт, её брови поползли вверх. — У вас ещё есть шанс передумать, Жданов. — Я не подниму палочку на женщину, — тут же, не моргнув глазом, ответил Александр. Его взгляд был устремлён куда-то в пространство над головой профессора, избегая встречаться с горящими глазами Алексы. — Это не причина, — тут же парировала Алекса, шагнув вперёд. Её голос звучал вызывающе и обиженно одновременно. В её позе читался вызов: она сама чувствовала себя оскорблённой его отказом, воспринимая его не как рыцарство, а как пренебрежение. — Причина, — не поворачиваясь к ней, сказал Саша под удивлённый и слегка обеспокоенный взгляд Альфарда, — в том, что вы поставите меня в пару с кем-нибудь другим. Но палочку на женщину я не подниму. — Ты что, думаешь, я слабее тебя, Жданов? — вспыхнула моментально Алекса, скрестив руки на груди в вызывающей позе. Её щёки залились ярким румянцем. — Нет, — его голос оставался ровным, как поверхность озера перед штормом. — Но я не подниму на тебя палочку. — Потому что ты считаешь меня слабее! — прошипела упрямая гриффиндорка, её пальцы впились в собственные локти. — Все вы, мужчины, думаете, что женщины не могут быть равными соперницами! А ну-ка быстро поднял палочку и атакуй! — Нет, — отрезал он, наконец повернувшись и глядя прямо ей в глаза. Его взгляд был твёрдым, непоколебимым, лишённым насмешки или страха. — Я не сделаю этого. Потому что меня учили: ни при каких обстоятельствах не поднимать руку или палочку на женщину. Это дурной тон. Для мужчины.       Он сказал это слишком уверенно и безапелляционно, с той непоколебимой внутренней убеждённостью, которая звучала словно цитата из древнего устава. Упрямая гриффиндорка застыла, широко раскрыв глаза. Она смотрела на него, и по её лицу разливалась краска – уже не только гневная, но и смущённая. Она явно не ожидала такого аргумента. — Это, конечно, очень похвально, Жданов, — усмехнулась профессор Данкорт, однако в её голосе сквозило раздражение. — Но либо вы оба сейчас встаёте и отрабатываете технику защиты, либо я ставлю «неуд» вам обоим. Выбор за вами.       Блондинка, с которой краска смущения наконец стала уступать место решимости, тут же гордо направилась в центр зала, по пути нарочито толкнув его плечом. «Я тебя убью», – прошипела она ему уже на площадке, встав в боевую стойку. Её глаза метали вызов. — Давай, Жданов, — подтолкнул его сзади Забини, ехидно ухмыляясь. — Не опозорь факультет.       Под испепеляющим взглядом Алексы, насмешливым – Забини и обеспокоенным – Альфарда, который, казалось, беззвучно молился, чтобы друг вернулся живым, Александр медленно, нехотя, двинулся вперёд. В зале воцарилась напряжённая тишина. — Начинайте! — провозгласила профессор Данкорт.       Не прошло и пяти секунд, как в Александра полетел первый белый луч разоружения. Он почти машинально создал щит, впитавший заклинание. И тут Алексу было уже не остановить. Яростно, отчаянно атакуя слизеринца, она видела лишь его спокойное, сосредоточенное лицо, принимающее удар за ударом. Он не контратаковал. Только защищался. Парировал, уклонялся, ставил щиты. Её гнев от этого только рос. Не выдержав, она с криком выпустила самое сильное обезоруживающее заклинание, какое знала, вложив в него всю свою обиду и ярость.       А Жданов… он не поставил щит. Не попытался уклониться. Он просто опустил палочку и принял удар на себя.       Золотистый луч ударил его в грудь с такой силой, что он отлетел назад, перевернулся в воздухе и рухнул в самом конце зала, сбив по пути пару зевак-однокурсников. — Жданов! — крикнул Альфард и, ловко перепрыгнув через охающих учеников, присел рядом с другом. — Ты как? — Нормально, — выдавил Александр, чувствуя дикую боль в спине и набухающую шишку на затылке, но отказываясь это показать. — Немедленно в больничное крыло! — возникла рядом профессор Данкорт, её лицо выражало скорее досаду, чем беспокойство. — Блэк, надеюсь, вы проводите своего друга? — Конечно, профессор, — кивнул Альфард, осторожно помогая Александру подняться и взяв его под руку.       Что ж, по крайней мере, теперь Алекса стояла довольная собой и с торжествующей ухмылкой провожала взглядом Жданова. Но когда тот, проходя мимо, слабо улыбнулся ей в ответ, она нахмурилась и демонстративно отвернулась, всем видом показывая, что не желает иметь с ним ничего общего – кроме факта своей победы. «Хотя бы так», – подумал Александр с горьковатым облегчением. Это уже лучше, чем вечно видеть в свой адрес лишь холодное, абсолютное безразличие. — И к чему были такие героические жертвы? — усмехнулся Альфард, осторожно поддерживая друга под локоть, пока они шли по коридору. — Теперь она хотя бы улыбается мне, — ответил Александр, и на его губах появилась странная, уставшая ухмылка. — Если оскал разъярённой гиены ты принимаешь за улыбку, то, как говорится, на вкус и цвет… — вздохнул Альфард, качая головой. — Неужели ты намеренно подставился под её заклинание, лишь бы удостоиться этого… оскала? — спросил он, уже без насмешки, с искренним недоумением. — У неё не оскал, — буркнул Александр, чувствуя, как предательский жар поднимается к щекам. — Ага, конечно, — тут же подхватил Альфард. — Это у неё такие милые клыки торчат, когда она злорадствует! Ты бы видел себя со стороны! Ты же мог контратаковать, мог хоть что-то сделать! — Я же уже сто раз говорил, — с упрямым, почти заученным упорством произнёс Александр, — что не подниму руку или палочку на женщину. Никогда. — А с каких это пор Флетчер вдруг стала «особью женского пола», требующей такой рыцарственности? — с напускным удивлением приподнял бровь Альфард. — Я что-то не припоминаю за ней особых признаков… ну, той самой хрупкости и беззащитности. — А ещё эта "гиена", как ты выражаешься, — с внезапной вспышкой раздражения парировал Александр, — лучшая подруга твоей Джули. — Мораитис – обычная девчонка, которая просто сходит с ума от моей природной, непреодолимой красоты и харизмы, Жданов, — тут же с напускным высокомерием заявил Блэк, поправляя идеальный воротник рубашки. — Не более того. Ходил слух, что она уже помолвлена с каким-то греком. Как видишь, наши судьбы за стенами Хогвартса никогда не пересекутся. — Поэтому ты только ей и подмигиваешь на каждой лекции по травологии? — парировал Александр, слабо улыбаясь. — У меня просто дёргается глаз при виде её лучшей подруги, Флетчер, — с преувеличенным страданием в голосе закатил глаза наследник благороднейшего рода. — Потому что они везде таскаются вместе. Это рефлекс. — Ну конечно, Блэк, только из-за этого, — рассмеялся Жданов, давясь от смеха. — Зато у Тома, я уверен, и вправду дёргается глаз, когда он видит твою сестру! — быстро сменил тему Альфард, с лёгкой нотой зависти в голосе. Всем в Слизерине было известно о странных, наэлектризованных отношениях их лидера с рыжей «дикаркой», и это одновременно тревожило и завораживало. — Я был бы удивлён, если бы было по-другому, — закатил глаза Александр, внутренне радуясь тому, что Маша не даёт спокойно существовать самодовольному Реддлу. — Вальби, — Альфард понизил голос, оглядываясь, — допрашивала меня на днях, что же такого происходит между Марией и Томом. Твоя сестра наотрез отказывается обсуждать эту тему с ней, утверждая, что между ними ничего нет. Даже угрозы самой Вальбурги Блэк не возымели эффекта! А бедный Эйвери, — Блэк фыркнул, — чуть не попрощался с жизнью, когда она к нему с вопросами пристала. — Так ничего и не будет, — буркнул Саша, невольно сжимая кулаки. Мысль о любом сближении сестры с Реддлом вызывала у него глухое, инстинктивное отторжение. — О, я слышу нотки ревности в твоём голосе, друг, — расхохотался Альфард, толкнув его плечом. — Мария достойна только лучшего, — твёрдо произнёс Александр. — Но уж точно не какого-то Реддла. Кого-нибудь… вроде Георга Морриса? Старосты её факультета, например. — Фу, — скривился Блэк с таким видом, будто ему предложили жареного слизня. — Он мне не нравится. — И? — недоумённо спросил Александр. — И всё. Он не подходит. Тем более он пялится на Аллер, а она отвечает ему взаимностью. А вот… — глаза Альфарда хитро блеснули, — Гауэр вполне. — Что это? — Не «что», а «кто». Капитан команды Гриффиндора по квиддичу. Пусть и заносчивый, но, говорят, вполне терпимый. — Мне не нравится его фамилия, — буркнул Александр. — Звучит по-идиотски. «Гауэр». — Согласен, — кивнул Альфард, принимая этот нелепый аргумент как нечто само собой разумеющееся. — Вот фамилия Блэк – это признанная классика с точки зрения благозвучия и… — Ну кто бы сомневался, Блэк, что именно твоя фамилия признана шедевром среди всего аристократического общества, — с сарказмом перебил его Жданов.       И вот сейчас он стоял рядом с Альфардом в холодной гостиной, чувствуя, как ноет шишка на затылке. Рядом с Рейналфом Лестрейнджем, который с холодной эффективностью записывал ставки слизеринцев, крутились две контрастные фигуры. То изящно присаживалась Фиона Кадаре, нарочито медленно поправляя складки своей юбки так, чтобы обнажить стройную щиколотку. То подходила Патриция Забини, старшая сестра его однокурсника, с лицом бухгалтера и цепким взглядом. Она не обращала внимания на Фиону, лишь шепталась с Лестрейнджем, пересчитывая галеоны и записывая в книжечку, кто и на какого поставил. Её прагматизм был таким же леденящим, как ноябрьский ветер. — А ты, Лестрейндж, поставишь на свою пуффендуйку? — слащаво, с намёком спросил Малфой, бросая оценивающий взгляд на изящные ножки Фионы Кадре, сидевшей неподалёку. — Главное правило, Малфой: тренеры не делают ставок на своих игроков, — сухо, не поднимая глаз от пергамента, парировал Рейналф, делая очередную пометку. Вместо себя он попросил Патрицию записать его галлеоны под её именем. Рисковать репутацией и вызывать лишние вопросы было глупо.       Именно поэтому в первой колонке списка теперь значилось: «Патриция Забини – 20 галлеонов». Рейналф Лестрейндж, наследник одного из древнейших родов, поставил все свои карманные деньги на девчонку из Америки, ученицу Пуффендуя, которой, казалось, не было абсолютно никакого дела ни до него, ни до его попыток обратить на себя её внимание. Узнай его предки на фамильных портретах, как их наследник добивается расположения какой-то иностранки, они бы умерли во второй раз, не иначе. Но отец, к удивлению Рейналфа, лишь усмехнулся в ответ на его смущённые признания и даже предложил «поговорить с её родителями». Рейналф отказался. Он должен был добиться этого сам. Даже если в июне следующего года она могла просто уехать на другой конец света, и все его усилия превратились бы в пыль. — Продолжаем, друзья, — крикнул он, насильно возвращая себя из тягостных размышлений к делу. — Кто уже собрал списки с Гриффиндора? Или благородные львы отказываются участвовать? Патриция, что там у нас? — Ты единственный, кто поставил на Монтерн, — тихо, но очень чётко прошептала она ему на ухо, закрывая книгу ставок. В её голосе звучала не насмешка, а что-то вроде холодного любопытства. — Весьма благородный и абсолютно безнадёжный жест. И долго ты собираешься за ней бегать, Рейналф? — Отвали, Забини, — буркнул он, впиваясь взглядом в список, чтобы скрыть внезапную дрожь. Она, как всегда, видела насквозь.

***

— Я её убью, — прошипела Мария, едва они сошлись на осеннем поле для тренировок. Её пальцы судорожно сжались. — Да как она вообще посмела! — Маша, — устало выдохнул Саша, качая головой. В его глазах читалась не боль, а какая-то странная, умиротворённая усталость. — Не надо. Хотя бы теперь она спокойна. Мне этого достаточно. — Но она же чуть не угробила тебя на ЗОТИ! — вспыхнула сестра, не в силах сдержать дрожь в голосе. — Этого стоило, чтобы увидеть её довольной, — тихо усмехнулся Александр, кутаясь плотнее в свою зелёную мантию, будто пытаясь спрятаться от собственных мыслей. — Ну-ну, Сашка, твоя Шура выглядит уж слишком довольной, — хмыкнула Мария, её взгляд стал пронзительным и скользнул куда-то за его спину. — Так, что сейчас испепелит тебя этим взглядом со спины. Насмерть. — Она здесь? — резко прошептал он, замирая, но не поворачивая головы. — Что она делает? — Ага, со своей верной подружкой Джули, — пожала девушка плечами с преувеличенным безразличием. — Сидит на скамье и медленно убивает тебя взглядом в затылок. Сколько уже можно извиняться за тот дурацкий случай с зельем? Ты извинился раз сто, уже достаточно! — Двадцать три раза, — тут же, сквозь зубы, поправил её юноша. — Так тем более! Или… — глаза Марии хитро сузились, и в них загорелся дьявольский огонёк. — Сашка, ты что ли в неё влюбился? — Нет! — резко дёрнул он её за рукав, на его обычно бледных щеках выступил предательский румянец. — Это называется вежливость. Если ты ещё помнишь такое слово. — Ну конечно, вежливость, — нарочито серьёзно кивнула Мария. — Что-то ты не извинялся передо мной двадцать три раза, когда разлил краску на моё новое платье. Оно так и не отстиралось, между прочим. Но ты тогда так клятвенно пообещал, что найдёшь зелье, которое всё исправит. Годы шли, я выросла, платье стало мало, а ты так до сих пор не принёс мне ни двадцати трёх извинений, и не изобрёл зелье, которое разъело бы ту чёрную лужу. — Маша, это другое! — воскликнул он, смущённо оглядываясь. — Конечно, другое. Ведь я же не блондинка-гриффиндорка, — с театральным вздохом закатила глаза Мария. — И что, даже после ЗОТИ ты не прекратил свои извинения? — Продолжил, — глухо выдохнул он, непроизвольно вспоминая вечер пятницы.       Тогда он выходил из библиотеки, прижимая к груди стопку книг по зельеварению и анатомии, чтобы к следующему вечеру и Слизнорта и блеснуть знаниями перед мистером Тронесом. Старый целитель, видя неподдельный блеск в глазах юноши, рассказывал ему захватывающие истории с практики, делился секретами.       И тут из-за угла, из-за свисающего гобелена, возникла она – Алекса. И, что было удивительно, без своей неразлучной подруги Джули. Она стояла, заслонив собой узкий коридор, словно рысь на тропе. Её светлые волосы были уложены с безупречной точностью, а в голубых глазах плескалась знакомая смесь вызова и чего-то ещё, что он не решался определить. — Привет, — неуверенно улыбнулся Александр, крепче прижимая к себе книги, словно они могли служить щитом. — Где Джули? — Не твоё дело, Жданов, — отрезала она, самодовольно выпрямив плечи. — Я вообще-то рассчитывала, что ещё неделю тебя не увижу после ЗОТИ. — Некоторым мечтам не суждено сбываться, Алекса, — слегка скривил он губы в подобии улыбки. — Как видишь, я жив и вполне себе здоров. И… — он на мгновение запнулся, его взгляд невольно скользнул по её аккуратной стрижке, от которой теперь исходил тонкий аромат мяты вместо предательского запаха горелой травы. — Твои волосы выглядят идеально. Извини ещё раз… что тогда испортил их.       Он произнёс это последнее предложение тише, почти искренне, и тут же поймал себя на этой мысли, внутренне поморщившись от собственной слабости. — Двадцать три, — прошипела девочка, и её голос прозвучал как предупреждающий треск льда. — Что двадцать три? — нахмурившись, спросил Александр, наблюдая, как Алекса буквально закипает на глазах. — Ты извинился передо мной двадцать три раза, Жданов! Уже вся школа только и говорит, что ты бегаешь за мной со своими извинениями! — Она топнула ногой по каменному полу, и этот детский жест так позабавил Сашу, что он не сдержал тихого смешка. — Что смешного?! — Ничего, — покачал он головой, стараясь погасить улыбку. — Поговорят и забудут, поверь мне, Алекса. — А сегодня все решили, что ты мне поддался на ЗОТИ! — выпалила она, её щёки пылали от гнева и смущения. — Почему ты вообще такой спокойный?! — Зачем мне волноваться? — пожал Саша плечами с лёгкостью. — Можешь сама решать, поддался я тебе или нет на ЗОТИ, но мои слова неизменны. Я не подниму палочку на женщину. Я так воспитан. — Потому что ты считаешь ниже своего слизеринского достоинства опуститься до драки с гриффиндоркой! — бросила она, уже не спрашивая, а утверждая, сверля его взглядом. — Давай по-другому, — вздохнул Александр, его голос стал тише и разумнее, что, казалось, раздражало Алексу ещё сильнее. — Если бы я поднял на тебя палочку, ты бы сказала, что я тебя ненавижу. Не перебивай, пожалуйста, — мягко, но твёрдо остановил он блондинку, видя, как та собиралась возразить. — Или, если бы я выиграл честно, ты бы непременно ещё сильнее обиделась на меня. А так… — Ты мне поддался, — обиженно, почти по-детски заявила она, сделав шаг ближе, сокращая дистанцию. — А что мне нужно было делать? — приподнял он бровь, с трудом скрывая улыбку при её гневном виде. Он всё-таки сделал маленький, почти незаметный шаг назад, уступая ей пространство. — Мы оба понимаем, что в любом случае ты была бы недовольна. А так… у меня был шанс тебя порадовать. Но, как вижу, даже это тебя не радует.       Алекса замерла, яростно соображая, что бы такое сказать, чтобы Жданов оказался неправ. Но он хладнокровно разложил перед ней все возможные варианты, и он был прав – она действительно нашла бы причину для обиды в любой ситуации. Просто из вредности. И потому что Блэк скорчил ей рожицу, когда Жданов не видел. И потому что Джули опять заводила разговор о том, что пора его простить. И просто… потому что потому! — Я выиграла, — вдруг заявила она, гордо выпрямив спину, цепляясь за этот тезис как за спасительную соломинку. — И в чём же? — слегка улыбнувшись, спросил Саша, и в его глазах мелькнула искорка любопытства. — Ты капитулировал. — Каким образом? — Я… я прижала тебя к стене, — с деланной серьёзностью кивнула блондинка, жестом указав на тот самый маленький шаг, который он отступил. — О, конечно. Я побеждён, ты – победитель, — с преувеличенной торжественностью вздохнул Александр, склонив голову, чтобы скрыть непослушную улыбку, грозившую вырваться наружу. — Я, Александр Жданов, полностью и безоговорочно капитулирую перед Алексой Флетчер. На этом всё?       Он посмотрел на неё, и в его взгляде, обычно таком сдержанном, читалось не раздражение, а какое-то странное, тёплое терпение. Это смутило Алексу куда больше, чем любая насмешка. — Нет! — тут же, горячо и обиженно, выпалила она. — Ты звучал неискренне! — Что ж… На что способен, — пожал плечами юноша с таким видом, будто обсуждал погоду, а не своё поражение. — Да ты… — Алекса замерла, набрав в грудь побольше воздуха, будто готовилась к долгой тираде, но слова спутались. — Почему ты вообще так спокоен?! — А что, мне нужно на тебя накричать? — искренне недоуменно уставился Саша на Алексу, слегка склонив голову набок. — Нет! — тут же отрезала она, нервно хлопая ресницами. — Но что-то же ты должен сделать! — Предлагай варианты, — пожал он плечами со спокойствием, которое, казалось, сводило её с ума. — И я выберу что-нибудь из твоего списка. — Почему я вообще должна думать за тебя, Жданов? — фыркнула она, скрестив руки на груди. — Вот сам и придумай! — Боюсь, без твоей помощи мне не обойтись, Алекса, — тихо произнёс он, и в его голосе, наконец, прозвучала лёгкая, почти неосязаемая усталость, смешанная с каким-то тёплым, сокрытым подтекстом.       Он смотрел на неё не сводя глаз, и в этом взгляде не было ни насмешки, ни высокомерия. — Вот и попросишь помощи у своего дружка Блэка, — тут же выпалила она, найдя наконец выход из положения и бросив на него победный взгляд. — Но мне бы всё-таки хотелось услышать твой список, — мягко, с лёгкой улыбкой парировал Александр, наблюдая, как блондинка хмурится всё сильнее, а на её щеках проступает предательский розовый румянец. — А не слишком ли много ты хочешь, Жданов? — выговорила она сквозь зубы, подпирая рукой бок. — Для меня важно твоё мнение, — ответил он, и в его голосе зазвучали тёплые, почти искренние нотки. — Чтобы потом снова случайно не обидеть и не просить прощения двадцать три раза подряд, Алекса. — Он позволил себе короткую, чуть смущённую ухмылку, надеясь, что выглядит достаточно презентабельно для такого момента. — И что ещё? — прошипела Алекса, плотнее складывая руки на груди в защитной позе, но уже без прежней уверенности. — Больше ничего, — пожал он плечами с нарочитой лёгкостью, но его глаза, тёмные и внимательные, не отпускали её. В них читался неподдельный интерес и тихая, почти незаметная игра – ведь он знал, что она не отступит, а это значит, у него будет шанс продлить этот разговор, этот странный, напряжённый миг, когда она вся – целиком – перед ним.       Игра продолжалась, и он наслаждался каждым её вздохом, каждым всплеском эмоций на её лице, зная, что для неё это сражение, а для него – редкая возможность просто быть рядом. — Как же ты меня бесишь! — воскликнула она, сжимая кулаки от бессилия, глядя на то, как этот Жданов сохраняет ледяное, абсолютное спокойствие. — Почему я вообще разговариваю с тобой?! — Надеюсь, потому что моё общество тебе всё же симпатично, — сделал невинное, слегка наигранное лицо Александр и с внутренним удовольствием увидел, как Алекса окончательно взрывается. — Ты меня достал! — почти взвизгнула она, разведя руками в широком, театральном жесте, будто представляя его всеобщему осуждению. — Но ты же сама начала этот спор, — мягко, почти вкрадчиво попытался вразумить её Саша, наблюдая, как она буквально сжимается, готовая в любой момент швырнуть в него заклинание или просто броситься с кулаками. — Всё хорошо, Алекса. Успокойся. — Ты… Ты… — шипела она, задыхаясь от ярости и смущения, тщетно пытаясь придумать, что же делать дальше с этим непробиваемым слизеринским спокойствием. Наконец, найдя единственный выход, она выдохнула: — Отстань от меня! —       И тут же круто, почти по-военному, развернулась на каблуках. — Но, Алекса, подожди… — робко начал Александр, делая шаг вперёд, не желая отпускать этот странный, наэлектризованный момент. — Разговор окончен! — бросила она через плечо, с силой закатив глаза так, будто обращалась к небесам за помощью. И, высоко подняв подбородок, продолжила свой путь вверх по лестнице, её мантия развевалась за ней как алое знамя отступления.       И, провожая упрямую гриффиндорку взглядом, Александр Жданов неожиданно для себя улыбнулся. Широкая, неприкрытая улыбка, лишённая обычной насмешливости. А отчего – он и сам не понимал. Возможно, потому что на него так искренне и яростно накричали. Может, потому что ему ещё с детства нравились блондинки – по рассказам Маши о её испорченных куклах, у которых он 'случайно" состригал именно светлые волосы. Или потому что… — И кудри у тебя дурацкие! — вдруг выкрикнула Алекса, резко обернувшись на полпути, с самым серьёзным и негодующим видом, будто выложила последний, убийственный аргумент.       Александр не смог сдержать лёгкий смешок. Её попытка была просто очаровательна в своей детской беспомощности. — Они идеальны, Алекса, — слегка улыбнулся он, проведя рукой по своим тёмным, аккуратно уложенным волосам. — Но, признаю, точно не сравнятся с твоими. — Он произнёс это на выдохе, тише, почти задумчиво, и тут же внутренне ужаснулся этой небольшой, сорвавшейся искренности. — Естественно, Жданов, не сравнятся! — гордо вскинула подбородок волшебница, машинально поправляя пальцами свою короткую блондинистую стрижку. — Конечно, — спокойно кивнул он и с наслаждением отметил, как по её лицу снова пробегает волна раздражения. Она закипала не потому, что он спорил, а потому, что не спорил.       Алекса фыркнула, ещё раз сердито поправила и без того идеальные волосы и наконец скрылась за поворотом, оставив его одного.       Александр медленно выдохнул. Он всё ещё улыбался. И эта улыбка теперь была не просто реакцией – она была тёплой и непонятной, как солнечный зайчик.       Рассказав всю историю до конца, утаив пару деталей о том, что он всё-таки улыбнулся, Александр смотрел, как Маша переваривает полученную информацию. Её лицо сначала было сосредоточенным, потом на губах заплясали весёлые искорки, и наконец она громко, безудержно расхохоталась, запрокинув голову. — Маша! — шикнул Саша, озираясь по сторонам. — Хватит, нас же услышат! — Да ты влюбился, Сашка! По уши! — продолжала хохотать она, положив руку ему на плечо и тряся от смеха. — Вот приедем домой, сразу расскажу бабушке, что её любимый внук способен не только на занудные книги, а ещё и на чувства! Влюбился в блондинку, у которой нрав круче, чем у любой казачки! — Ну, хватит уже, — буркнул он, чувствуя, как предательский румянец заливает щёки. — Я не влюбился. Она просто… смешная, когда сердится. А когда улыбается… — Улыбка похожа на оскал гиены? — тут же подловила его Мария. — Это тебе Альфард нашептал? — Саша уже знал ответ, но спросил просто для проформы, пытаясь скрыть смущение. — Нет, — с невинным видом ответила Мария и лукаво подмигнула брату. — Я своих информаторов не выдам. И вообще, помни, папа всегда говорил, что настоящий мужчина никогда не должен выбирать лёгкий путь. Но знай: если из-за твоей Шуры у тебя появятся новые шишки или синяки, я её… — Почему Реддл вчера чуть не прикончил Лестрейнджа? — резко сменил тему Саша, его лицо стало серьёзным. — И кажется, он был не просто зол. Он был в ярости. — Пусть побесится, — небрежно махнула рукой Мария, но в её глазах промелькнула хитрая искорка. — Ему полезно. Всё – в целях воспитания.       Она самодовольно ухмыльнулась, вспоминая вчерашний вечер и то, как Реддл буквально выставил Лестрейнджа из Выручай-комнаты. — Так что же там произошло на самом деле? — настаивал Саша, хмуря брови. Его любопытство было искренним и обеспокоенным. — Вырастешь – расскажу, — со смешком ответила сестра, дразняще глядя на него сверху вниз. — Мне уже тринадцать! — горячо воскликнул Саша, выпрямляясь во весь рост. – И меньше чем через полгода будет четырнадцать! Я уже не ребёнок! — Поверь, для таких разговоров ты ещё не дорос, — покачала головой Мария, но её взгляд смягчился. — Но… — Но когда-нибудь я обязательно расскажу тебе, что именно довело нашего будущего министра до такого состояния, — пообещала она и снова подмигнула, оставляя завесу тайны.       Александр уже собирался возразить, доказать, что он достаточно взрослый, чтобы слышать «такие» истории – настоящие, взрослые истории! – как сзади раздался оглушительный свист, хлопки и крики.       Толпа гриффиндорцев, высыпавшая из соседнего коридора, окружила какого-то парня, который стоял, обнявшись с Юфимией Флит. Откуда он, кстати, знал, как зовут эту семикурсницу из Гриффиндора? Что ж, это была одна из немногих представительниц факультета, которых могла терпеть Вальбурга. — Поттер! — кричали гриффиндорцы, хлопая по плечу юношу с дикой шевелюрой чёрных кудрей и очками, съехавшими на кончик носа. — Да-да, Гауэр! Иди сюда! — тот самый Поттер, смеясь, крепко обнял подошедшего коренастого капитана команды по квиддичу. — Ну что, готовы порвать пуффендуйцев? Всего лишь маленькая разминка! Как там с тактикой? Изучили соперника? — Ох, Поттер, в этом году у них серьёзное пополнение в команде, и… — начал капитан, но его слова потонули в общем гуле и смехе.       Остальной гул перекрыл обсуждение тактики, смех двух юношей, их дружеские тычки и даже украдкой брошенные взгляды Юфимии Флит, которые постоянно находили взгляд Флимонта Поттера. Этот озорной мальчишка, известный драчун и сорвиголова, сумевший украсть её сердце, обучался на зельевара. И каждый раз, встречаясь, он крепко держал её за руку и шептал, что откроет свой бизнес, чтобы его любимая могла позволить себе всё, что пожелает. Он бы и луну с неба достал, лишь бы снова увидеть, как она краснеет после его поцелуев. — А это кто? – внезапно указал Флимонт подбородком на Сашу и Машу, стоявших в стороне. Брат и сестра синхронно приподняли брови в немом, но выразительном вопросе. — Ждановы, — пожал плечами Фридрих Гауэр, не скрывая пренебрежения. — Младшенький тут недавно котёл со зельем на Флетчер вылил – половина её головы зелёной была. А теперь бегает, извиняется. Фальшиво, естественно. — Почему же фальшиво? — мягко, но твёрдо вмешалась Юфимия, беря своего парня за руку. — Мне он казался вполне искренним. И если бы не ты, Фридрих, и не Августа, которые подталкивают девочку к ненависти, она бы давно его простила. — Многое я, вижу, пропустил, пока не был в Хогвартсе, — присвистнул Поттер, с интересом осматривая Ждановых. – Так в чём, собственно, проблема-то? — Он слизеринец, — выдавил Гауэр, как будто этого аргумента было достаточно. Он повернулся и крикнул через поле: — Жданов! Какими судьбами на нашем поле? — Меня пригласили, — ровно ответил Александр, делая несколько шагов вперёд. Его поза была спокойной, но в глазах вспыхнула холодная искорка. — Можешь считать, что твоё приглашение аннулировано, — усмехнулся Фридрих, надменно закидывая метлу на плечо. — Вали с поля. Нечего слизеринцам здесь шнырять и подслушивать. — Фридрих… — начала Юфимия, делая шаг вперёд, но её перебила Мария. — У тебя проблемы? — её голос прозвучал резко и чётко, как удар хлыста. Она встала сбоку от брата, занимая позицию щита. — Поговорим? Или моё приглашение тоже «аннулировано»? — Жданова, — закатил глаза Гауэр, раздражённо сжимая рукоять метлы. — Твой брат… — Именно что он мой брат, — прошипела Мария, делая ещё один уверенный шаг вперёд и полностью заслоняя Александра собой. Её рыжие волосы, казалось, вспыхнули в лучах осеннего солнца. — И он никуда не уйдёт. В чём, собственно, твоя проблема…? — Она нарочито медленно приподняла бровь, делая вид, что даже не помнит его имени. — Туше, — тихо усмехнулся Флимонт, наблюдая за разгорающимся конфликтом с явным интересом. — Фридрих Гауэр, капитан команды Гриффиндора… — Мария Жданова, — отрезала она, даже не взглянув на Поттера, не сводя глаз с капитана. — Он будет смотреть этот матч. И если понадобится, просидит здесь до самого заката, Гауэр. Маленький закомплексованный мальчик, который умеет только выгонять с поля третьекурсника. — Флимонт Поттер, — улыбаясь, представился юноша, ожидая увидеть в её глазах хотя бы искру узнавания. Но, к его удивлению, это не возымело никакого эффекта. — И что же, Флимонт Поттер, — начала Мария, всё так же не поворачиваясь к бывшему гриффиндорцу, — согласен со словами своего друга? — Мария, — мягко, но твёрдо вступила в разговор Юфимия, видя озадаченное лицо своего парня. — Фридрих не прав. Не к чему эти ссоры. Если хотите, я могу помочь вам найти места… — Юфимия! — воскликнул обиженный и оскорблённый голос Августы Энслер. — Он же слизеринец! — Августа, — попыталась прошипеть Юфимия Флит-Поттер, но получился лишь гневный, сдержанный выдох. — Он ребёнок. Что он сможет такого рассказать Малфою? Что метла Минервы не из последней коллекции? Вы себя хоть слышите, оба?!       А Флимонт Поттер всё не понимал: почему за последние два месяца эти Ждановы, лишь своим появлением – или, может, зелёной нашивкой на мантии – перевернули всё с ног на голову? И теперь все стояли, переглядываясь друг с другом, как герои плохой пьесы. — Да он вылил целый котел на голову нашей третьекурсницы! — воскликнула Августа Энслер, буквально кипя от злости, её щёки пылали. — Но он извинился! — возразила Юфимия, всё ещё держа руку Флимонта. — Целый котел, Юфимия! — Вы действительно считаете, что я стал бы выливать раскалённый котел на девочку? — спокойно, не повышая голоса, спросил Александр. Его голос прозвучал так рассудительно, что на мгновение всех отрезвил. — Надеюсь, вы понимаете, что пустой медный котёл весит больше пяти килограммов, а с зельем – все семь. Тем более, он стоял на огне, и металл был раскалённым. Это уже звучит не как проступок, а как откровенный бред. — Не важно! — в унисон воскликнули Фридрих и Августа, сверля его одинаковыми, полными неприязни взглядами. — Слушай, Жданов, — вклинился в разговор Флимонт, пытаясь вернуть ситуации хоть какую-то взрослую рассудительность. — Мы все здесь собрались, чтобы хорошо провести время. Понимаешь? — Он слегка, почти извиняюще, улыбнулся, переводя взгляд в сторону. — Давай ты придёшь на следующий матч? Мы не против твоего присутствия в принципе… но сам видишь, обстановка… — Если так, то… — начал было Александр, готовый отступить ради всеобщего спокойствия, но его тут же перебил другой голос. Холодный, отточенный и не терпящий возражений. — Александр Жданов вместе с Альфардом Блэком выразили желание присутствовать на сегодняшней игре. — Голос прозвучал у них за спинами, заставив всех вздрогнуть. Из теней, будто материализовавшись из самого воздуха, вышел Том Реддл. — Я не вижу причин, по которым они должны уходить, друзья мои. — Последние два слова он выговорил с такой сладкой, отточенной ядовитостью, что даже Флимонт нахмурился. — Или существуют куда более серьёзные обстоятельства, чтобы мне лично запретить ученикам моего факультета посещать матчи? — Том плавно приподнял бровь, его тёмный взгляд медленно и оценивающе обвёл собравшихся. — Здравствуй, Юфимия. Флимонт. — Он едва заметно кивнул паре, которая инстинктивно сделала небольшой шаг назад, как бы отгораживаясь от внезапно сгустившейся атмосферы. — Рад видеть тебя в стенах школы. Как продвигаются министерские курсы? Надеюсь, не слишком утомляют? — Всё отлично, Том, — кивнул Флимонт, слегка напрягаясь под этим пронизывающим взглядом. — К весне следующего года планирую закончить обучение. Как… — И что же тебя привело на игру, Реддл? — шипела Августа, изо всех сил стараясь держать лицо перед своим давним академическим соперником. Её пальцы белели, сжимая мантию. — Как староста школы, в мои обязанности входит посещение матчей, дабы регулировать обстановку и следить за порядком, Августа, — пожал он плечами с видом утомлённого совершенства и позволил себе лёгкую, холодную улыбку. — Ты бы об этом могла знать, если бы Минерва получила должность старосты в этом году. Увы, её кандидатура не нашла достаточной поддержки. — Поздравляю, — присвистнул Флимонт, в его голосе прозвучало невольное уважение, смешанное с лёгкой настороженностью. — Даже не удивлён, что эта должность досталась тебе, Том. Куда планируешь подавать документы после выпуска? — Пока ещё есть время выбрать приоритетные предметы, — кивнул Реддл, искусно возвращая разговор в нужное ему русло и отсекая личные темы. — В этом году заинтересовало право. И законодательные системы в целом. Вполне возможна карьера в Министерстве. — Ведь Слизнорт обязательно договорится, чтобы тебя взяли чуть ли не в заместителя к самому министру, — выплюнул Фридрих, не в силах сдержать злость. — Всяко лучше, чем отец, который будет продвигать сына на должность в банке, будучи уверенным, что тот едва способен посчитать до десяти, — спокойно, почти задумчиво произнёс Том, повернувшись к гриффиндорцу, который закипал, как забытый на огне чайник. — О, Фридрих, не подумай, что это как-то касается тебя. Ни в коем случае. Это… абстрактная мысль, — он пренебрежительно махнул рукой. — И уж точно никак не связана с твоей собственной… перспективной карьерой. Я ведь прав?       Фридрих Гауэр уже готов был броситься вперёд, но его остановила тяжёлая, предупредительная рука Флимонта на плече. — Я приехал не для того, чтобы наблюдать стычки, Фридрих, — осадил он друга. В его голосе впервые прозвучала сталь – твёрдость взрослого мужчины, а не старшекурсника. — Согласна с Флимонтом, — кивнула Юфимия, и её тёплый взгляд снова вернулся к Ждановым, ища выход из тупика. — Александр, кажется, возле Джули и Алексы есть свободные места. Беги, пока их никто не занял. — Она мягко улыбнулась мальчику, а затем огляделась. — А где же Альфард? — Блэк никогда…! — только начала выкрикивать Августа, как её голос был перекрыт другим – плавным, уверенным и звучащим с безмятежностью замерзшего озера. — Блэк никогда не опаздывает на важные мероприятия, Энслер, — прозвучал спокойный, мелодичный контральто. Из-за спины Марии выплыла, словно призрак из самого элегантного предания, Вальбурга Блэк.       Её длинные волосы были убраны в сложную, безупречно строгую причёску, а в глазах светился холодный, аналитический интерес – будто она наблюдала не за школьной перепалкой, а за живой иллюстрацией к книге. Её взгляд скользнул по Августе, и в нём мелькнуло то самое, хорошо знакомое обеим девушкам презрение – не шумное, не громкое, а тихое, глубокое и оттого ещё более унизительное.       Рядом, как верный и злорадный теневой спутник, стоял Альфард Блэк, его усмешка в сторону Августы была откровенно ядовитой. — Альфард, — повернула Вальбурга голову к брату. В её интонации не было приказа, лишь констатация факта, но звучала она неоспоримо. — Сопроводи Александра и займи места, которые любезно указала Юфимия. — Её тон, обращённый к жене Поттера, на долю секунды смягчился, став почти тёплым, прежде чем снова стать безупречно вежливым ко всем остальным. — Мы, — она сделала лёгкий, почти невесомый жест, включив в это «мы» себя и Марию, — присоединимся позже. У нас остались некоторые темы для обсуждения.       Мария, встретившись взглядом с Вальбургой, ответила ей едва заметным, но понимающим кивком. В её позе, уже уверенной, появилась та особая твёрдость, которая рождается не от гнева, а от знания, что за твоей спиной стоит нерушимая стена. Она защищала своё – тихо, без лишних слов, но с такой безусловной решимостью, что сама атмосфера вокруг неё сгущалась и холодела.       Её появление стало тем самым якорем, который не просто успокоил, а заморозил конфликт. Она не разрешала диссонанс – она заставила его умолкнуть перед безупречной гармонией своего спокойного превосходства. — Конечно, Вальби, — кивнул Альфард, и его глаза весело сощурились. Он подтолкнул Александра в сторону трибун, где у них уже начиналось своё маленькое представление: Алекса, заметившая их приближение, возмущённо всплеснула руками, а Джули, поймав взгляд Альфарда, судорожно поправила прядь волос, и по её щекам разлился яркий румянец. — Не сомневайся, всё будет в лучшем виде! — крикнул он через плечо, уже отходя. — Надеюсь, — кивнула ему вслед старшая сестра, а затем её ледяной взгляд скользнул к Флимонту. — Поттер, — произнесла Вальбурга, и в её голосе прозвучала лёгкая, почти неуловимая усмешка. — Слышала, у тебя наконец-то получается стабилизировать тот самый усилитель концентрации. Похвально.       Она повернулась к Юфимии, и её тон на долю секунды стал чуть теплее, но не терял своей аристократичной отстранённости. — Юфимия. Здравствуй. — Здравствуй, Вальбурга, — ответила та, слегка напрягаясь. — Как дела у твоих родителей? Слышала, твой папа… — Всё отлично, Юфимия, не трать на это свои переживания, — плавно, но не позволяя продолжить, произнесла Вальбурга. — Дом Блэков всегда открыт для гостей. И, что особенно важно, для тех, кто так любезно разносит слухи о здоровье его главы. Пусть придут и лично удостоверятся в его… несокрушимом благополучии. В её словах висела невысказанная, но чёткая угроза, завёрнутая в бархат учтивости.       Юфимия смущённо покраснела и опустила глаза. — Прости, я не хотела… — Не стоит извинений, — отмахнулась Вальбурга, будто смахивая невидимую пылинку. Её внимание полностью вернулось к Марии. — Что ж, пойдём. Нам есть что обсудить. — Не стоит торопиться, Вальбурга, — вдруг раздался ровный, властный голос. Том Реддл сделал шаг вперёд, его руки были спокойно сложены за спиной. — Я уже позаботился о местах для вас. Для двоих.       Он не предлагал, а констатировал, и его взгляд, скользнув с Вальбурги на Марию, говорил яснее слов: игра ещё не окончена, и он по-прежнему держит нити. — Благодарю, Том, — холодно усмехнулась Вальбурга. — Но, полагаю, я вправе сама решить, где нам располагаться. Тем более, — она слегка скривила губы, будто почувствовала неприятный запах, — если судить по направлению твоего взгляда, эти места где-то рядом с Забини. — Не замечал между тобой и Патрицией особой вражды, — приподнял бровь Том, делая сочувствующее, но от этого лишь более язвительное лицо. — А теперь взгляни назад, — едва заметным движением головы указала она Реддлу за спину. На её губах играла тонкая, довольная улыбка.       Все собравшиеся, как по команде, развернулись и замерли. По дорожке к полю гордо вышагивала Лилибет Мортерн, задирая подбородок так высоко, будто несла корону, в то время как Рейналф Лестрейндж шёл рядом, без остановки тараторя и пытаясь привлечь её внимание. Пуффендуйка, занимавшая позицию загонщика, делала вид, что не замечает его. Но тут Рейналф, видимо, произнёс что-то предельно обидное, и блондинка не выдержала. — Если девушка говорит «потом», это значит «никогда», Лестрейндж! — вскрикнула она и ткнула метлой в солнечное сплетение ошеломлённого Рейналфа, заставив его скривиться. — Весь Хогвартс уже в курсе, как ты вчера развлекался с Забини, а теперь пристаёшь ко мне… — она пыталась подобрать подходящее слово, чтобы описать непотребство, о котором ей нашептали, но приличные выражения, как назло, не находились. — Ты думаешь, между мной и Патрицией что-то есть? — приподнял он бровь с преувеличенным невинным видом. Лилибет в ответ лишь резко кивнула, после чего Рейналф громко расхохотался. — Уверяю тебя, дорогая…       И тут же последовал новый, более сильный удар древком метлы. Рейналф, потомок благородного рода Лестрейнджей, пошатнулся, схватившись за живот. — Я тебе не «дорогая», Лестрейндж! — шипела Лилибет, и этот разъярённый, пышущий жаром вид, казалось, лишь сильнее умилял Рейналфа, судя по его кривоватой улыбке. — Ты вчера провёл ночь с Забини, а сегодня опять лезешь ко мне! — Уверяю тебя, Лилибет, между мной и Патрицией нет ничего, кроме родственных связей, — закатил глаза Рейналф, делая вид, что отряхивается от пыли. — Кто тебе это, интересно, вбил в голову? — Не важно! — отрезала пуффендуйка и, крепче сжав метлу, гордо направилась к полю, оставив его одного.       Том, наблюдавший эту сцену, едва сдержал желание закатить глаза к небу. Сжав губы, он повернулся к Вальбурге и Ждановой… но их уже и след простыл. И двигались они явно не в сторону тех мест, которые он для них припас. «Что ж, отлично, — подумал он с холодным раздражением. — Придётся им теперь стоять весь матч».       Но его аналитический ум уже выхватил из хаоса ключевую деталь. Он тут же почувствовал, кто пустил этот нелепый слух. Его взгляд нащупал в толпе Фиону Кадаре, которая, глумливо усмехаясь, подошла к отряхивающемуся Лестрейнджу и начала что-то нашептывать ему на ухо, смеясь слишком громко и неестественно. Совершенно очевидно, их однокурсница всё ещё тешила себя надеждой связать себя узами брака с Лестрейнджем, несмотря на три официальных отказа, уже отправленных её матери его отцом.       «Пожалуй, мисс Кадаре стала проводить в гостиной слишком много времени, — холодно констатировал он про себя. — С этим вопросом нужно будет разобраться в ближайшем будущем».       И только потом, словно вторым, запоздалым эхом, к нему вернулась другая мысль. Если он устранит эту назойливую помеху, то, возможно, тогда у него всё же появится шанс увидеть то, что пообещала Жданова. Шанс, который сейчас ускользал вместе с её рыжей косой, растворяющейся в толпе.

***

— Долго ещё ждать? — спросила Мария, кутаясь в мантию ещё сильнее и ёжась от пронизывающего осеннего ветра. — Матч даже не начинался, — терпеливо, хотя и с лёгким раздражением, ответила Вальбурга. Это был уже третий подобный вопрос за последние десять минут. — В твоей же стране, насколько я понимаю, всегда холодно. В чём причина внезапных жалоб на наш скромный британский ветерок? — На юге у нас, вообще-то, всегда тепло, — с лукавой улыбкой парировала Мария, поворачиваясь к подруге. — А в некоторых местах жители вообще ни разу в жизни не видели нормального снега! Зато в Якутии, например, температура запросто падает до минус тридцати пяти. А на побережье Северного Ледовитого океана летом – всего два-пять градусов тепла. — Как это – где-то может не выпадать снег? — с лёгкой, аристократичной усмешкой произнесла чистокровная волшебница. — Это же не Африка. — А вот так, — с гордым блеском в глазах ответила девушка. — Моя страна – это когда ты можешь идти неделю, а на карте увидишь, что сдвинулся всего на миллиметр! У нас есть всё: бескрайние поля, бесконечные луга, могучие реки, знойные пустыни и таинственные болота. — Слышала, что ваш Ленинград построен именно на болотах, — кивнула Вальбурга, и её карих глаза загорелись неподдельным интересом учёного, рассматривающего редкий артефакт. — И что такое эти «белые ночи»? Ты видела их сама? — Конечно, — улыбнулась Мария, застенчиво убирая выбившуюся прядь волос за ухо. — Они начинаются в конце мая и длятся почти до середины июля. Солнце садится за горизонт лишь на пару часов, около одиннадцати вечера, а уже в два-три ночи снова встаёт. И ещё там есть фонарщики… — Вальбурга лишь вопросительно приподняла бровь. — Это уже почти исчезнувшая профессия, но в старых районах до сих пор живут люди, которые каждый вечер зажигают газовые фонари, ещё не успевшие заменить на электрические. И представь, весь город выходит посмотреть на это! Это как магия, только… обычная, человеческая. — На человека, который зажигает фонари? — слегка нахмурилась Вальбурга, пытаясь представить это зрелище. — Серьёзно? Это считается… событием? — Вот поедем как-нибудь с тобой в Ленинград, и я сама всё покажу, — с жаром сказала Мария и, не найдя слов, чтобы описать всё великолепие северной столицы, развела руками. — Там… там всё по-другому. — Верю, — тихо рассмеялась слизеринка, и в её смехе прозвучала тёплая нота, которую она редко позволяла себе на людях. — Город, возведённый на болотах по воле одного волшебника… Почему именно там? Правда, что в Москве стоит какой-то необычный памятник? — Пётр Первый не хотел, чтобы его что-либо связывало со старой боярской Москвой, там своя долгая история. Новая столица должна была ознаменовать новую эпоху и новую, только что появившуюся на картах мира империю. — Мария на секунду задумалась. — А какой памятник в Москве ты имеешь в виду? — Там мужчина и женщина, — ответила Вальбурга, её пальцы слегка пошевелились в воздухе, будто она пыталась нарисовать увиденное на какой-то гравюре. — Они стоят вместе и что-то держат в вытянутых руках. — А, «Рабочий и колхозница»! — лицо Марии озарила узнающая улыбка. — Её создали на обычном заводе всего за четыре месяца. Мужчина держит молот, женщина – серп. Это символ новой советской эпохи. — Я бы хотела увидеть её вживую, — прошептала Вальбурга, и в её обычно таких сдержанных глазах вспыхнул тот самый, живой и ненасытный огонёк, который зажигался только при виде истинного, пусть даже и странного для её мира, искусства. Её голос звучал почти мечтательно, выдавая ту самую скрытую, романтичную натуру, которую она тщательно охраняла под маской холодной аристократки. — Поедем – и ты сама всё увидишь, — уверенно кивнула Мария, и её улыбка стала теплее, словно она уже мысленно рисовала эту будущую поездку. — Памятник стоит у Северного входа на ВСХВ. Его высота – почти двадцать пять метров. Он парит, Вальбурга, будто летит в будущее. — А правда, что памятник Петру Великому… оживает по ночам? — спросила Вальбурга со скептической улыбкой, но в её глазах горел неподдельный, детский интерес. — А ты откуда об этом знаешь? — приподняла бровь Мария, приятно удивлённая. — И про белые ночи, и про Медного всадника? — Достоевский, Пушкин, кое-какие рассказы, — пожала она плечами, делая вид, что это пустяк. — Особенности воспитания в нашем кругу. Maman настаивала, чтобы мы читали классику со всего мира, но её слова не возымели эффекта. Тогда за дело взялась бабушка. — На её губе дрогнула тень уважительной усмешки. — Ваша бабушка… убедила вашего отца? — недоверчиво переспросила Мария, вспоминая ледяной образ господина Блэка. — Сказала, что лишит его наследства, если её внуки вырастут невеждами, — просто пожала плечами Вальбурга, и в её взгляде мелькнуло редкое для неё тёплое озорство. — Так это правда? Он оживает? — Великая женщина, ваша бабушка, — с искренним уважением произнесла Мария. — И да, это правда. Но не каждую ночь. По сути, он иногда совершает прогулку по своему городу, смотрит, как он живёт, каким стал. Те, кому довелось его увидеть, говорят, что он безобиден. Может остановиться, поговорить, спросить, доволен ли житель жизнью. И знаешь… Город разделён на две части, а памятник стоит в людской, обычной. Мы, волшебники, привыкли к таким чудесам. Но люди почему-то уверены, что статуя непременно их убьёт, если они встретятся с ним взглядом. А чтобы попасть в магическую часть города, ему нужно доскакать до реки Невы – уже оттуда открывается путь в нашу, скрытую.       Вальбурга слушала, забыв даже моргнуть. Её обычно безупречное выражение лица сменилось детской оторопью. Конечно, родители всегда с отвращением и высокомерием отзывались о «стране Советов». Всегда. И когда однажды юной Вальбурге попалась газетная вырезка с фотографией «Рабочего и колхозницы», она робко спросила, поедут ли они когда-нибудь посмотреть на этот памятник. Отец едва не поразил её на месте молчаливым, леденящим душу взглядом, а потом разразился тирадой о том, как эти магглы подчинили себе магическую часть страны, уничтожив чистокровный род Романовых. «Забудь и думать об этом месте, — сказал он. — Мы не поддерживаем варваров. Летом мы едем к тётке в Италию». — И… его никто не пытается уничтожить? Этот памятник? — наконец выдохнула Вальбурга, всё ещё пытаясь осмыслить услышанное. — Зачем? — искренне недоумевая, спросила Мария, слегка нахмурившись. — Он же ничего плохого не делает. Просто охраняет город, который сам и основал. — Голос её стал тише, серьёзнее. — Когда началась блокада, памятник едва успели снять и утопить, чтобы его не уничтожили бомбы. Но в один день магглы увидели, что он снова всплыл. Тогда Владимир Крылов, наш глава, лично приехал и приказал накрыть его мощнейшими защитными чарами, а магглам сказали, что соорудили специальный саркофаг. Но… — на её губах появилась гордая, почти дерзкая ухмылка, — Пётр просто сбежал от них в магическую часть города и наотрез отказался уходить. Сказал, что если его, Петра, увезут из его же города, то и Ленинграда не станет вовсе. Так и стоит с тех пор на страже – и в их мире, и в нашем. — Твоя страна… — пыталась подобрать слова Вальбурга, её ум, воспитанный на строгих правилах и иерархии, с трудом вмещал эту историю. — Поэтому Малфой и шепчется о твоих «идеологических психозах»? — Он просто завидует, — махнула рукой Мария, и в её глазах сверкнула весёлая искорка. — Что по его скучному Лондону не скачет на бронзовом коне ни один император. — Что ж, в таком случае, у меня остаётся один вопрос, — произнесла Вальбурга, не отводя своего проницательного взгляда от глаз Марии. Голос её звучал мягко, но в нём была та самая, отточенная в салонах чистокровных семей, неумолимая настойчивость. — Что тебя связывает с Томом Реддлом? — Ничего, — слишком быстро пожала плечами Мария, попытавшись рассмеяться, но смешок получился немного натянутым. — Просто однажды намекнула ему, что если он хочет стать действительно влиятельным, то ему прямая дорога в юриспруденцию. Ну, или в политику. — Хорошо, — не моргнув, парировала Вальбурга. Её лицо оставалось непроницаемой маской вежливого интереса. — Тогда, возможно, ты объяснишь, что такое «электрификация всей страны» и где именно, на каком, прости, восьмом этаже, можно послушать подобные лекции, Жданова? Или это тоже просто дружеский совет? — Откуда ты… — вырвалось у Марии, и она на мгновение застыла, будто её поймали за руку. — Орион, Малфой и Крауч – идиоты, возносящие себя до богов, — холодно и чётко пояснила Вальбурга, пожимая плечами с видом, будто обсуждает погоду. — Которые свято уверовали, что Вальбурга Блэк, сидящая в трёх шагах за вышивкой, никогда не соизволит подслушать их деловые, такие важные, разговоры. Повторяю вопрос. Что. Тебя. Связывает. С Томом. Реддлом?       Давление было не грубым, но невероятно плотным. Мария съёжилась внутри, чувствуя, как стены её обычной весёлой уклончивости рушатся под этим спокойным напором. — Лекции об электрификации и о том, как устроена жизнь в… нормальных, современных странах, – наконец выдохнула она, сдаваясь под этим взглядом. — Если хочешь, я могу достать и для тебя разрешение на посещение. Следующая тема как раз литература и искусство. — Хочу, — тут же, без тени сомнения, заявила Вальбурга, и в её глазах на секунду вспыхнул тот самый, живой и голодный огонёк. — Особенно на те, где ты их унижаешь. — Когда я их унижала? — искренне удивилась Мария. — Я всего лишь говорила правду. — Про женщин, — тут же, с лёгкой, язвительной ухмылкой напомнила слизеринка. — И про то, что женщина якобы способна справиться с… гм, с конём. Теперь это самая обсуждаемая тема среди мальчишек, — она слащаво протянула, имея в виду разоблачение слуха о Екатерине Великой. — И также про то, что…       Её слова потонули во внезапно разорвавшей воздух оглушительной трели магического мегафона. Голос комментатора, усиленный волшебством, раскатился по стадиону, заглушая все разговоры и мысли.       «Дамы и господа, студенты и преподаватели! Добро пожаловать на первый в этом сезоне матч по квиддичу между командами Гриффиндора и Пуффендуя! Игроков приглашают занять свои позиции на поле!»       Грохот аплодисментов, крики и свист тысяч зрителей обрушились на них, как физическая волна. Красные и жёлтые клочки материи взметнулись в воздух. Напряжённая тишина их разговора была безжалостно сметена этим вихрем всеобщего возбуждения.       Мария невольно вздохнула с облегчением, будто её спасли от допроса. Вальбурга же, не сводя с неё взгляда, лишь медленно и многозначительно приподняла бровь. Этот взгляд ясно говорил: «Разговор не окончен. Он лишь отложен. И я получу свой ответ». Но сейчас её внимание, как и у всей этой ревущей толпы, было приковано к зелёному полю, где появлялись две команды, а в небо один за другим взмывали игроки на метлах, оставляя за собой следы в осеннем воздухе. — Этот разговор далеко не окончен, Жданова, — холодно и чётко произнесла Вальбурга, выпрямив спину и устремив взгляд на поле, где игроки занимали позиции. Её голос, несмотря на рёв толпы, прозвучал с лезвийной отточенностью. — Радуйся, что Минерва пока поглощена обязанностями старосты, этим матчем и прочей… шелухой. — Она едва заметно кивнула в сторону суетящихся первокурсников. — Но поверь, скоро и она откроет глаза на происходящее и потребует ответов. Куда более прямых, чем мои. А теперь, — её тон стал тише, но от этого лишь более весомым, — передай Тому, чтобы в следующий раз он не пялился на нас с трибун. Это неприлично и некультурно.       Мария почувствовала, как по спине пробежал холодок – не от слов Вальбурги, а от того, что та заметила. Она медленно, почти против воли, повернула голову.       И их взгляды встретились. Том Реддл стоял на противоположной трибуне. Он не аплодировал, не кричал. Он просто наблюдал. И его взгляд был прикован не к полю, а к ним. К ней. Он смотрел через всё это расстояние, через шум и хаос, будто между ними был протянут невидимый, натянутый до предела провод. В его тёмных глазах не было ни гнева, ни насмешки. Там горел холодный, аналитический, поглощающий интерес. Он изучал её реакцию на слова Вальбурги, ловил малейшую тень смущения или страха, словно она была самым сложным и увлекательным текстом, который ему доводилось читать.       Мария ощутила странный толчок где-то под рёбрами – смесь раздражения, вызова и чего-то ещё, тёплого и тревожного, что она отказывалась признать. Он видел её уязвимость. Он вычислял её. И вместо того чтобы отвести взгляд, смутиться, она впилась в него своим собственным – ярким, открытым, полным немого вопроса.       Это длилось всего секунду, может, две. Но в этой тишине, созданной поверх общего гула, прозвучал целый диалог. — Сообщу, — наконец выдохнула она, кивнув Вальбурге, но её голос прозвучал чуть глубже, чем обычно.       Она отвернулась к полю, чувствуя, как жар бежит по щекам. Но даже спиной она ощущала тяжесть его взгляда на себе, как прикосновение. Он не смотрел больше. Он держал её в поле своего внимания. И Мария, к своему собственному изумлению, обнаружила, что это её не просто бесит. Это заставляет кровь бежать быстрее.       Том же, увидев, как она отворачивается, позволил себе едва заметную кривую улыбку. Не торжествующую, а заинтересованную. Игра на поле только начиналась, но для него куда более увлекательная игра, тихая и опасная, продолжалась здесь, на трибунах. И он уже не хотел её заканчивать.