Глава 41. Когда кончается терпение.

      Мария не спеша шла по коридору, где уже должны были ждать её девочки. Вчера, прежде чем разойтись по своим гостиным, они договорились вместе отправиться в Хогсмид. Ещё в октябре Георг вручил ей бумажку и попросил отправить её родственникам, чтобы те подписали. Мария тогда не поняла, что вообще происходит. — Это что, повестка? — непонимающе спросила она, разглядывая мелкий шрифт. — В каком смысле? — приподнял бровь парень, пока девушка пыталась разобрать казённые формулировки. — В армию, — хмыкнула Мария и покосилась на Реддла, который как раз выходил из Большого зала. — И что с этим делать? — Нужно, чтобы твой дядя подписал тебе и Александру разрешение, — терпеливо объяснил Георг и слегка нахмурился. — Без этого документа вы не имеете права покидать территорию школы. Александру такую же бумагу даст Том. И ещё раз повторяю: ты не сможешь пойти с нами в Хогсмид, если её не подпишет твой опекун. — Я и с первого раза поняла, зачем повторять? — в её голосе мелькнула лёгкая колкость, но скорее усталая, чем злая.       Георг огляделся по сторонам, проверяя, нет ли лишних ушей, и когда последний студент пробежал мимо, шагнул ближе. — Если честно, мы слегка в недоумении. Я и профессор Диппет, если быть точным. Та ситуация на матче, после которой ты очнулась в Больничном крыле, здорово его озадачила, — выпалил он, понизив голос. — Ваш дядя не особо идёт на контакт со школой. Отец Грюма сделал так, что с него сняли все обвинения, но… Мистер… Жданов? — Бейкер, — поправила Мария, аккуратно складывая бумажку и убирая её в сумку. — Он взял фамилию супруги после свадьбы. И он вполне доверяет своим взрослым племянникам. — Но та ситуация на квиддичном поле! Это вопиющий случай, который требует внимания со стороны родителей, а не просто… — Давай обсудим это позже, — неловко улыбнулась Мария, заправляя прядь волос за ухо. — Так что ты хотел узнать? Август Бейкер – наш опекун на время пребывания в Англии, как единственный родственник. — Я настаиваю на том, чтобы эту бумагу подписал именно твой дядя лично, — устало покачал головой Георг. — Профессор Спикл и так была недовольна тем, что вы в списках тех, кому разрешено посещать деревню. Только благодаря профессору Данкорт вас двоих туда включили. — Почему Спикл вообще решает этот вопрос? — нахмурилась Мария, косясь на стол преподавателей. — Разве мы не можем просто уходить и возвращаться до комендантского часа без этих формальностей?       Сказать, что глаза Георга расширились, – ничего не сказать. Они буквально едва не выпали из орбит, когда он уставился на неё с таким смешанным выражением непонимания и ужаса, что Мария на мгновение застыла, пытаясь понять, чем вызвала такую реакцию. — Когда вы садитесь в автобус или едете в ближайшую деревню на культурные мероприятия, куда захотите, обычно ни у кого не спрашивают, — попыталась объяснить она, словно речь шла о чём-то само собой разумеющемся. — А если идти пешком ещё веселее. Зимой по той же самой дороге мы сдаём нормативы по лыжам. На десять километров. — Лыжи… — медленно повторил Георг, и в его голосе послышалась смесь любопытства и лёгкого ужаса. — Это, наверное, хорошо? — Ага, — оживилась Мария. — Как-то раз мы решили сократить путь, чтобы не бежать все пять километров, а срезать через лес. И на выходе нам навстречу вышел тигрёнок. Совсем маленький. На самом деле они не водятся на Урале, но, видимо, он заблудился или отбился от семьи, бедняга, и добрался аж до наших мест. — Тигр… — выдавил Георг, сглотнув. Он несколько раз моргнул, переваривая услышанное. — Мария, пойми меня правильно, но тигры там, где только холод и снег, – это очень сомнительно. Они же в основном в Индии водятся, по крайней мере, их основная популяция сосредоточена там.       Мария лишь улыбнулась, и в этой улыбке мелькнула та самая, привычная уже смесь загадочности и внутреннего превосходства, которая так часто выводила из себя её собеседников. — Яша был представителем амурских тигров, — пояснила Мария, чуть склонив голову набок. — Выходцы из северной части Китая, которые освоили наши земли и приспособились к климату. Очень умные и преданные звери. — Кто такой… Яща? — приподнял бровь Георг, явно пытаясь уложить в голове несочетаемое: Сибирь, тигры и школьные нормативы.       Мария тихо рассмеялась – легко, без обычной колкости. — Не «Яща», а «Я-ша». Так мы прозвали нашего учителя физкультуры, когда уговорили его забрать тигрёнка хотя бы на время в его каморку. Представь: маленький, пушистый, с огромными голодными глазами. Смотрит на тебя и пищит так жалобно, что сердце разрывается. Он не выдержал наших уговоров, забрал, но не на территорию школы – неподалёку, в старом сарае. А мальчишки на уроках труда сварили ему клетку. Там Яша и жил. Потом и сам учитель привязался к своему четвероногому другу. Иногда выпускал его погулять, а когда мы сдавали нормативы, Яша бегал вместе с нами. И знаешь, — она понизила голос до заговорщицкого шёпота, наклонившись к Георгу, — только Яша всегда получал высший балл. Бегал быстрее всех. — Это… это ужасно, — прошептал Георг, инстинктивно отстраняясь от неё, будто тигр мог выскочить из-за угла. — Как руководство вообще допустило такое?! — Точно так же, как ваши фестралы, которые перевозят студентов в каретах, — фыркнула Мария, но, увидев вытянувшееся лицо старосты, добавила с лёгкой усмешкой: — А ты что думал? Птолемей рассказал, а Селена подтвердила. Кареты не летают сами по себе, Георг. Мы оба это отлично понимаем. — Птолемей – тот ещё выдумщик, — кашлянул в кулак Георг, стараясь не закатывать глаза. В этот момент из-за поворота выбежал блондин-пятикурсник, что-то крикнув на бегу. — Селена всегда поддерживает любые его идеи. Наши ребята уже делают ставки на то, что к концу седьмого курса они наконец сойдутся. — Селена сказала, что они не будут вместе. Карты таро ей так сказали, — пожала плечами Мария. — Куда же без её любимого таро, — покачал головой Георг, поправляя галстук с лёгкой, снисходительной улыбкой. — Она предрекла, что Виолетта станет моей супругой. — Поздравляю, — широко улыбнулась Мария, и в этой улыбке мелькнула неподдельная, почти родственная теплота. — Теперь надеюсь, ты уверен, что достоин её и сможете создать крепкую ячейку общества. — Я и Виолетта вполне довольны друг другом, — кивнул Георг, но тут же его лицо слегка омрачилось. — А вот Каролина… Мы не слышали, что именно сказала Селена, но явно не то, что Каролина хотела услышать. Весь вечер Виолетта просидела, утешая её. — Когда это было? — нахмурилась Мария, сведя брови к переносице. — Если бы ты чаще бывала в гостиной нашего факультета, то знала бы, что происходит, — пожал плечами Георг, и в его голосе послышалась лёгкая, почти отеческая укоризна. — Где ты вообще пропадаешь? В библиотеке тебя нет. Когда я дежурю, ни разу тебя не встречал. У кого ни спрошу – никто не знает, куда ты деваешься после занятий. — Гуляю на свежем воздухе, — просто ответила Мария, пожав плечами. — С подругами. — С Минервой и Блэк? — С Минервой и Вальбургой, — поправила Мария старосту, и в её голосе мелькнула едва заметная, но твёрдая нотка. — Чувствуешь разницу? — В любом случае отдашь мне потом листок, — улыбнулся Георг, когда его окликнула Виолетта, и они направились в сторону библиотеки, где староста обещал помочь француженке с тёмными искусствами.       Именно так Мария в течение дня вылавливала Сашку, который обязательно обитал где-нибудь поблизости от Альфарда. Найти Блэка не составляло труда: как любил выражаться наследник чистокровного рода, «невозможно не почувствовать силу и ауру нашего рода». И действительно, Альфард всегда был в центре внимания, сверкая идеально начищенными пуговицами мантии и надменной улыбкой. — Маша, так нельзя, — вздохнул Саша, когда сестра сцапала и его «повестку» в свои руки. — А если нас поймают? — Кому мы нужны? — фыркнула Мария, сидя за столом в пустом классе и что-то старательно выводя в бумажке. — Отойди. Свет загораживаешь.       Саша лишь тяжело вздохнул, но послушно отошёл в сторону, позволив сестре сосредоточиться на своём криминальном искусстве. Август Бейкер ни за что не подписал бы им разрешение на поход в Хогсмид, будучи при свежей памяти и здравом уме. Скорее он сделал бы всё возможное, чтобы лишить племянников хоть каких-то радостей. Только кому он пытался что-то доказать? Папе, который уже давно лежал на чужой земле рядом с мамой? Бабушке Августине и дедушке Василию, погибшим ещё до того, как Маша родилась. — Держи, — торжественно вручила Мария «повестку» брату, и в её голосе звенело самодовольство. — Согласись, похоже?       Александр пригляделся, пытаясь разобрать каракули, которые вывела его сестра с видом заправского фальшивомонетчика. Он переводил взгляд с листа на её довольное лицо и обратно. — У тебя лучше, — почти с детским возмущением признал он, снова вглядываясь в корявые линии. — Когда ты успела посмотреть, как выглядит роспись дяди Августа? — Ничего подобного, — закатила глаза Маша, но не смогла скрыть довольной улыбки. — Как-то он дал мне поручение отнести письма тёте. Одно из них было написано его рукой, а внизу стояла роспись. И, кстати, странно, что он подписывается «А. Ж.», а не «А. Б.».       Саша лишь закатил глаза. Никто в этой жизни никогда не сможет понять Августа Бейкера. И никто не сможет ответить на вопрос, понимал ли он вообще хоть когда-нибудь самого себя. — Ты уверена, что ничего точно не будет? — спросил Саша, открывая дверь и пропуская сестру вперёд, словно она была королевой, а он – её верным пажом. — Сашка, я тебе подпись сделала? Сделала. Можешь не идти, если не хочешь, — буркнула Мария, поправляя сумку на плече. — Ты вообще хочешь туда попасть? — Альфард рассказывал, что там продают какое-то сладкое пиво, — скривился Саша, и в его голосе послышалось искреннее отвращение. — Лучше бы продавали квас. — Ты когда пиво успел попробовать? — резко остановилась Маша и с ужасом уставилась на младшего брата, словно он признался в страшном преступлении. Её глаза округлились, брови поползли вверх. — Согласись, что в любом случае сладкое и пиво – вещи несовместимые, — закатил глаза Александр, морщась от одной мысли. — Нет, я не пробовал пиво, Маша. Ты прекрасно знаешь моё отношение к подобным пристрастиям. И к твоим тоже, между прочим. — Можешь не расстраиваться, — трагически вздохнула Мария, изображая на лице неподдельное страдание, достойное лучших театров Москвы. — Сигареты заканчиваются. — И в её голосе, несмотря на всю театральность, вдруг мелькнула самая настоящая, почти экзистенциальная тоска. — Ты что, серьёзно бросаешь? — ошарашенно спросил Саша, и на его лице, как солнце из-за туч, проступила радостная, почти детская улыбка. — А я говорил, что… — Не обольщайся, — фыркнула Маша, поправляя причёску и нарочито отворачиваясь, чтобы скрыть досаду. — Реддл снимает слишком много баллов за каждую сигарету. Двадцать пять баллов только за то, что я её достала из сумки! Я даже затяжку не успела сделать! И мы, кажется, идём на рекорд, — покачала она головой. — Я уже уходила в теплицу, чтобы спокойно покурить, а он уже стоял у входа и довольно сообщал, что снимает баллы. И у него, конечно же, есть неопровержимые доказательства, — передразнила Мария Реддла, искажая лицо в пародии на его холодную, самодовольную мину. — Он точно мстит мне за что-то. Я это чувствую. — И за что же он может тебе мстить? — спросил Саша, едва сдерживая смех и уворачиваясь от сестры, готовой запустить в него сумкой. — Понятия не имею, — пожала плечами Мария, продолжая наступать на брата с видом разгневанной фурии. — Но ты должен быть на моей стороне! Я твоя сестра! — По крайней мере, он не так уж и бесполезен, как казалось раньше, — хмыкнул Саша, ухмыляясь сестре в ответ. — Не расстраивайся, Маша. Теперь твои лёгкие станут чище, пройдёт одышка, цвет кожи станет лучше… — Сомневаюсь, что Реддл снимает с меня баллы в надежде на то, что у меня улучшится цвет лица, — передразнила Маша брата, скрестив руки на груди. — Он, оказывается, у нас эстет. А я, видимо, слишком непривлекательно выгляжу с сигаретой в зубах.       Вспоминая тот день, Мария почти вприпрыжку, с неожиданно лёгким и счастливым настроением, шагала в сторону Большого зала, где её уже должны были ждать Минерва, Лилибет и Вальбурга. А потом они все вместе направятся в Хогсмид. Три девчонки с жаром доказывали ей, что это лучшее место на земле – в основном это делали англичанки, тогда как американка лишь улыбнулась и заметила, что деревушка «не так уж и плоха».       Свою и Сашину «повестку» она уже отнесла Спикл, пока младший Жданов усердно пытался пригласить Алексу Флетчер на прогулку. Мария как раз видела эти попытки, пока что не увенчавшиеся успехом. И разворачивалось действо прямо в эпицентре коридора, где Августа Энслер, сложив руки на груди вместе с Грюмом, кивала и гадко улыбалась каждый раз, когда Флетчер снова отказывала её брату.       Маша уже открыла рот, чтобы заступиться за Сашку, как вдруг кто-то резко дёрнул её за локоть. Она оказалась за колонной, а через секунду – в кромешной темноте. Пыль, паутина и запах сырого камня ударили в нос. А на неё смотрели бешеные глаза Тома Марволо Реддла, в которых горел холодный, праведный гнев, смешанный с чем-то совсем иным, тёмным и ненасытным. — Когда мы уже будем разговаривать нормально? — прошипела Мария, пытаясь не чихнуть от количества пыли, и с вызовом уставилась на него. — Тебе это нравится, что ли? Таскать меня по тёмным закоулкам замка, как какой-то трофей? Вот у меня на Родине мужчина… — Заткни своё чудовище! — рявкнул Том, вцепившись ей в плечи так сильно, что она почувствовала, как его пальцы впиваются в ткань мантии. — Твой уродец украл мою палочку! Эту наглость я не потерплю! — Вернул? — спокойно, даже лениво спросила Мария, пытаясь высвободиться из его хватки.             Она дёрнула плечом, но он не отпустил. Только прижал её сильнее к холодной стене. — Это не отменяет того, как он себя ведёт! — прошипел Том, наклоняясь к её лицу так близко, что она чувствовала его дыхание на своей коже. Его глаза метали молнии, но в них, глубоко в чёрной глубине, горело ещё что-то – опасное. — А теперь скажи мне, Жданова, — его голос стал тихим, вкрадчивым, почти шёпотом, когда он склонился к её уху, касаясь губами мочки, — почему сегодня утром, когда я проснулся, а Блэк смотрела на меня так, будто я – ничтожество? — Скажи спасибо, что не как на клоуна, — буркнула Мария, пытаясь оттолкнуть от себя Реддла, упершись ладонями в его грудь. — И если ты не заметил, сегодня выход в Хогсмид. Я иду туда с девочками, которые уже ждут меня у выхода. Так что отпусти и дай мне пройти. — Мы будем встречаться только там, где я этого захочу, — усмехнулся Том, и его голос стал низким, почти мурлыкающим. Он чуть склонил голову, и кончик его носа едва заметно провел вдоль её шеи, оставляя за собой дорожку мурашек. — И укроти уже своё создание. Надеюсь, ты понимаешь, что твой монстр мешает жить здравомыслящим волшебникам? А теперь – я жду ответа по поводу Блэк. Что с ней? — Ты сам вырыл себе эту яму, — просто пожала плечами Мария, делая вид, что его близость не оказывает на неё ни малейшего влияния, хотя пульс уже отбивал барабанную дробь. — Ты не предложил ей место в своём кружке по интересам, а теперь удивляешься, почему она на тебя так смотрит. Вальбурга – девушка гордая, Реддл. Она не прощает пренебрежения. — Если бы дело касалось только Блэк, я бы и не задавал тебе вопросов, — усмехнулся Том, и вдруг его руки, словно сами собой, опустились на её талию, притягивая ближе. — Макгонагалл всё утро провожает меня тяжёлым взглядом. И я сомневаюсь, что это из-за Вальбурги. — Потому что они в недоумении от того, как я променяла богатого француза на главную истеричку школы, — язвительно ответила Мария, сложив руки на груди и с вызовом глядя ему в глаза. — Вопросы, Реддл? Или ещё что-то? — Поверь, Жданова, их очень, очень много, — многозначительно сообщил Том, и в его голосе зазвучали опасные, бархатные нотки. Он резко притянул Марию к себе так близко, что она почувствовала холодную бляху его ремня через тонкую ткань юбки. — Что у тебя было с тем французом? Я хочу знать. — А тебе-то что? — уперлась она руками в его грудь, скрытую под идеально белой, накрахмаленной рубашкой. Она чувствовала под пальцами твёрдые мышцы, биение сердца, которое, казалось, участилось. — У него, как сказала Вальбурга, есть будущее в министерстве. Во французском, естественно. И собой он вполне хорош. Очень даже.       Реддл лишь рассмеялся на последний довод. Да так рассмеялся – от души, запрокинув голову, и в этом смехе не было ни капли злости, только искреннее, почти мальчишеское веселье, которое почему-то выглядело на его лице особенно опасно. — Не смейся! — нахмурившись, приказала Мария и со всей силы стукнула его кулаком в плечо. — Тем более у его страны нет долга перед Морской Владычицей! А у вашей – есть. Назови самую крупную сумму, которую ты видел в своей жизни, Реддл. — Предположим… сто галлеонов, — хмыкнул Том, продолжая поглаживать её талию через ткань мантии. Его пальцы выписывали медленные круги, заставляя её кожу гореть. — Что дальше? Удивишь меня сказкой о сокровищах?       Мария нахмурилась и вдруг начала что-то подсчитывать на пальцах, шевеля губами. Сбивалась, начинала заново, хмурилась ещё сильнее. Не выдержав, она слегка отодвинулась от него, чтобы видеть свои пальцы, и принялась выводить невидимые цифры прямо на его груди, водя кончиками пальцев по белой ткани рубашки. — Жданова, ты что, считаешь в столбик? — недоуменно приподнял бровь Том, чувствуя, как её пальцы выводят очередной ноль на его рубашке. От каждого её прикосновения по его телу пробегала дрожь, которую он тщетно пытался скрыть. — Боюсь, у тебя не лучшие познания в математике, если ты не можешь… — А теперь, Реддл, умножь сто галлеонов на три миллиона двести тысяч, — вздохнула Мария, убирая пальцы от его груди, но вместо этого принялась поправлять его рубашку, разглаживая несуществующие складки. — Именно столько ваша страна должна Морской Владычице. За каждый год невыплаченного долга.       Том прикинул в уме: триста двадцать миллионов галлеонов. Нет, Жданова не ошиблась, пока выводила нули на его груди. Она всё подсчитала правильно. И это осознание ударило его не хуже заклинания. — С чего бы такие выводы? — насмешливо спросил Том, и его пальцы на её талии слегка сжались, будто проверяя, не исчезнет ли она, если он ослабит хватку. — Кто тебе сказал этот бред? Почему никто в министерстве об этом не говорит? Это как-то связано с тем, что ты вчера приняла водные процедуры в Чёрном озере? — Только Чёрное озеро оказалось намного светлее вашего чудесного замка, Реддл, — прошипела Мария, выпрямляя спину с вызовом, хотя его руки всё ещё сжимали её талию. — Что бы ты знал, водное сообщество Чёрного озера обошло законы физики по поводу воздействия воды на электричество. Ты же летом обитаешь в маггловской части страны. Представь теперь, что существа, которых изолировали от всей водной экосистемы, смогли самостоятельно прорыть туннель, который вывел их сначала в море, а потом и в океан, прямиком к Морской Владычице! В условиях изоляции и травли бороться за своё существование! Вот чему вам нужно было учиться, вместо того чтобы наживаться на других народах, Реддл. — Кто тебе напел эту чушь? — прошипел Том, и в его голосе уже не было прежней насмешки – только холодная, колючая настороженность. Его мысли лихорадочно работали, перебирая варианты, как заглушить эту неудобную правду. — Каспер, — выдохнула Мария, и в этом выдохе была усталость человека, уставшего доказывать очевидное. — Глава Чёрного озера. Он сказал, что терпение Морской Владычицы на исходе. И передал бумажку, где указана сумма, которую ваш несчастный островок должен выплатить. И сколько из этой суммы пойдёт на моральную компенсацию Чёрному озеру. Хотя Каспер сказал, что можно начать хотя бы со снятия блокады. Но вы же не слышите никого, кроме себя, правда? — Я не собираюсь ничего платить какому-то Касперу, — прошипел Том, и его пальцы впились в ткань её мантии, притягивая ещё ближе, словно он хотел вдавить её в себя. — Кто он вообще? Рыба? Русалка? Я никому ничего не должен, Жданова. Слышишь? — Не ты, а твоя страна должна, — устало повторила Мария и, не выдержав напряжения, ударилась лбом о его грудь, замирая в этом странном, почти интимном положении. — Вальбурга сказала, что в министерстве магии Англии уже не один век не пишется статья о том, что нужно выплачивать дань Морской Владычице за пользование её маршрутами. Магглы платят исправно свою часть. Знаешь почему? — Потому что у них есть корабли, — рассудил Том, и его голос, вопреки всему, стал тише, словно он сам поддавался этой странной близости. Он опустил подбородок на её рыжую макушку, вдыхая запах её волос, смешанный с озерной свежестью и чем-то неуловимо чужим, диким. — Дальше. — Каспер сказал, что терпение Морской Владычицы заканчивается, — буркнула Мария в его грудь, не поднимая головы. Её голос стал глухим, почти сонным. — Пока война не закончится, она не будет принимать мер. Но ты сам знаешь, этот день не за горами. И тогда вопрос нужно будет решать. Маггловская часть страны погрязнет в долгах, будет выплачивать их десятилетиями. А может, она смилуется и спишет половину. А что же будешь делать ты, Реддл? Продолжишь политику своего министерства, выбрав шайку чистокровных идиотов, которые корабли видели только на картинках? Или настоящую силу в лице Морской Владычицы, которая может просто смыть всех твоих друзей так, что о них никто и не вспомнит? Чувствуешь разницу? — В таком случае, существует остров Авалон, — мечтательно, почти с улыбкой произнёс Том, и в его голосе зазвучали новые, хищные нотки. — Лестрейндж уже начал поиски через отца украшения Елизаветы. А теперь скажи мне, Жданова, — его голос стал елейным, опасным, когда он начал медленно поглаживать её поясницу сквозь тонкую блузку, — что же такого знает Виолетта Блэк об этом украшении, что может мне понадобиться? — Не знаю, — прошептала Мария, и её голос дрогнул, когда пальцы Тома сдавили её поясницу, впиваясь в ткань блузки. — Убери руки. — Говори, — прошипел Том, и его рука, неумолимая и властная, поползла вверх по её позвоночнику, пересчитывая позвонки через тонкую ткань. — Сейчас же. — Его пальцы сжались на её шее сзади, притягивая ближе, лишая возможности отстраниться. — Я ничего не знаю! — прошипела Мария, дёргаясь в его хватке, но он держал крепко. — Хватит уже трогать меня, Реддл! Я тебе не игрушка! — А я думал, мы сработаемся, Жданова, — глумливо произнёс Том, и его голос стал вкрадчивым, почти ласковым, что делало его ещё страшнее. — Но, видимо, всему виной твой отвратительный характер. — Он резко выхватил палочку из мантии и, не давая ей опомниться, приставил её к виску вырывающейся девушки. — Легименс!       Мир Марии Ждановой поплыл. Тело и разум перестали принадлежать ей. Она была где-то далеко, в то время как Том Марволо Реддл хозяйничал в её сознании, пробираясь через лабиринт воспоминаний в поисках нужной информации. А хаоса здесь было предостаточно – даже для него.       Сначала – семейная идиллия. Женщина с каштановыми волосами, её мать, терпеливо учила рыжую девчушку правильно наводить порядок, складывая игрушки. Мужчина с русыми волосами, отец, стоял в луже, пока маленькая Мария сидела рядом, сосредоточенно копаясь в мутной воде и что-то выискивая на дне. Том почувствовал странный укол – нежность, такую чужую для него, что он едва не отшатнулся.       Потом – бесконечная суета дома. Девочка ходит из зала на кухню, туда-сюда, пока родители говорят каждый о своём. Она засыпает на ходу прямо на полу. Вот она пытается заглянуть за его спину, чтобы узнать, что он прячет, а потом без остановки играет с юлой, пока та кружится, кружится, кружится...       А затем – вспышка. Огромные, величественные поля, уходящие за горизонт, где небо сливалось с землёй в золотистой дымке. Даже сквозь воспоминания Том ощутил их многовековую, пульсирующую силу. Это была не просто магия – это была кровь земли, текущая сквозь каждый стебель, каждый камень, каждую травинку.       Он чувствовал, как воздух здесь был густым и тягучим, пропитанным запахом полыни, нагретой глины и чего-то древнего, почти забытого. Солнце не просто светило – оно давило, заливая всё вокруг ослепительным, тягучим золотом. Таким солнечным дням в Англии позавидовал бы сам Мерлин. Здесь они были не редкостью, а нормой, словно само небо платило дань этой земле за её мощь.       Магия Кубани была не книжной, не ритуальной – она была живой, дышащей. Том чувствовал, как она поднимается из глубин, из чернозёма, пропитанного потом и кровью поколений. Эта земля помнила всё: и языческие обряды, когда жрецы приносили дары духам полей, и казачьи круги, где магия смешивалась с воинской доблестью, и тихие шепоты знахарок, лечивших травами, в которые они вплетали свою волю. Здесь не было разделения на «светлую» и «тёмную» магию – была только сила, грубая, плодородная, не знающая компромиссов. Она прорастала сквозь время, как пшеница сквозь вспаханную землю. Том, привыкший к магии заклинаний, к чётким формулам и сухой логике Хогвартса, на мгновение потерял ориентацию.       Эта сила не подчинялась правилам. Она просто была, как дыхание, как ветер, как сама жизнь. И впервые за долгое время он почувствовал что-то, похожее на благоговейный трепет. Эта земля не требовала поклонения. Она просто брала своё, впитывая каждого, кто ступал на неё, и оставляя свой отпечаток навсегда.       Маленький уродец – как про себя окрестил Том странное существо, которое Жданова подкармливала, – рассказывал ей сказки, но их прервала женщина. Высокая, с морщинистым лицом и загорелыми руками, с длинной косой, перекинутой через плечо. Она принялась что-то рассказывать девочке, а та прижалась к ней и тут же уснула, доверчивая и беззащитная.       Следующее воспоминание было связано с Александром. Вернее, с тем, как его приносят домой – маленького, с кудряшками, в слезах. — Сентиментально, — хмыкнул Реддл, но его голос дрогнул, когда он увидел, как какая-то блондинка и шатенка лазают по деревьям вместе с Марией, смеясь и подбадривая друг друга. Мир, полный света и беззаботности.       И тут же, вместо солнечных, радужных, почти приторных воспоминаний, всё меркнет в одночасье.       Том видит щель в двери. Маленькая девочка стоит в коридоре, быстро, отчаянно вытирая слёзы, чтобы никто не заметил. А в комнате – каштановолосая женщина и русый мужчина. Они кричат до хрипоты, срываясь друг на друга. Он пытается схватить её за плечи, привести в чувство, а она кричит ещё громче и со всей силы бьёт ладонью по столу. Звук – как удар хлыста.       Маленький мальчик с кудряшками проходит мимо Тома, не замечая его, и останавливается возле Марии. Он крепко вцепляется в неё, стараясь не заплакать. Она, не раздумывая, подхватывает его на руки и тащит в самую дальнюю комнату. Том следует за ними, видя, как Жданова прижимает к себе младшего брата, который уже не сдерживается и рыдает в голос. Она просто обнимает его, закрывая его уши руками, чтобы он не слышал криков.       Потом мужчина и женщина исчезают. Их место занимает пожилая женщина и тот самый уродец. — Хватит! — раздаётся вопль, такой оглушительный, что уши Тома закладывает. Он на мгновение теряет концентрацию. — Психопатка, — шипит он, но не отступает. Он решает не задерживаться на этом.       Он перескакивает через воспоминания, пролистывая их, как страницы книги, выхватывая лишь отдельные кадры. — Когда ей было пять, её семья осталась в новогоднюю ночь у Лестрейнджей. Бабушку планировали обручить с дедом Лестрейнджа. И маленькая пятилетняя Виолетта вышла из своей гостевой спальни – отправилась осмотреть поместье. Что было дальше – она не помнит, но нашли её с пробитой головой, в луже крови. Кое-как её смогли вернуть с того света и даже выходить. Сами понимаете, какой был уровень медицины в те годы. Но после этого маленькой девочке начали сниться сны. В одну ночь она стоит среди присутствующих на казни Анны Болейн. В следующую – видит, как викинги грабят наши земли. А в следующей – смотрит на то, как создавался орден короля Артура.       Реддл пристально смотерл на Вальбургу Блэк — Взрослые списывали всё на детские фантазии. Но потом бабушка начала замечать, что она находится в комнате, а через долю секунды видит, как в этой же комнате заключается сделка, которая происходила в прошлом веке. Ей приходят видения каждый раз, когда у неё сужаются зрачки, и она видит прошлое на доли секунды. При этом сознание подкидывает ей разные картинки – бывает, те, что меняют судьбу, а бывает и всякая бессмыслица, например, кто разбил горшок с цветком. Но когда у неё трясутся руки – это значит, что она видит будущее. А трясутся они потому, что происходит скачок – оборот Земли вокруг оси ударяет в её сознание. — Познавательно, — хмыкнул Реддл, обходя трёх девчонок, пока Блэк вещала о своей бабушке. — Будущее, в своём роде бессмыслицу, которую трудно разобрать и сопоставить. Так что чаще всего это просто какие-то картинки, проплывающие перед глазами и тут же пропадающие.       Хмыкнув, Реддл тут же аккуратно вышел из головы Ждановой. Только он успел вернуть себе сознание вместе с телом, как его щеку обожгла третья по счёту пощёчина. Но в этот раз всё не ограничилось одной оплеухой. Следующий удар пришёлся в солнечное сплетение, заставив его согнуться, а затем – резко, с силой – по колену, отчего он едва не рухнул на пол. Но кажется, советскую ведьму уже было не остановить.       Том Реддл видел Жданову во многих состояниях. Иногда она ухмылялась, когда он выстраивал правильные, по её мнению, логические цепочки. Часто была раздражённой, когда его люди несли тот бред, который он и сам порядком устал слушать. Бывало, она злилась. Но сейчас Мария Жданова была в бешенстве, и её трясло – не от страха, а от той животной, первобытной ярости, которая требовала выхода. — Жданова! — прошипел Том, игнорируя боль в районе солнечного сплетения, и направил на неё палочку, пытаясь восстановить контроль над ситуацией.       Но Мария не стала ждать. Она схватила его за шею и с силой прижала к стене. Точно так же, как он делал это с ней на вечере у Слизнорта. Но теперь ведущей была советская революционерка, которая казалось, готова разорвать его на куски. Её пальцы сжимали его горло, ногти впивались в кожу, оставляя красные полосы. Она дышала тяжело, сбивчиво, и в каждом её движении чувствовалась такая концентрация ярости, что Том на мгновение забыл, как дышать.       Вместо того чтобы испугаться, слизеринец вдруг понял, что ему нравится такая позиция. Конечно, было унизительно, что какая-то рыжая ведьма зажимает его между собой и стеной, как героиню дешёвого романа. Но именно этот вид – её горящие зелёные глаза, раскрасневшиеся щёки, бешено бьющийся пульс, который он чувствовал через её пальцы на своей шее, – вдруг принёс совсем другой эффект.       Ему нравилось всё, что сейчас происходило. Нравилась её сила, её бесконтрольная, дикая страсть, направленная на него. Нравилось, что она способна на такое. — От двадцати до пожизненного, — прошипела Мария, слегка царапая его кожу ногтями. — Статья десять, пункт тридцать два Уголовного кодекса МСССР: «Нелегитимное проникновение в сознание волшебника без его ведома». От пяти до семи лет – статья тридцать пять, пункт два: «Насильственные действия в отношении волшебника». Да тебя, психопата, упакуют на нары за такие способности!       Том хмыкнул, выслушав статьи далёкой страны, и только хотел другой рукой схватить Жданову за запястье, как она, не медля ни секунды, со всего размаха ударила по ней свободной рукой. — Псих! — выкрикнула она, и в её голосе дрожали слёзы ярости. — Тебя надо посадить, а не по школьным коридорам с этим дурацким значком разгуливать!       Том лишь рассмеялся, чувствуя, как Жданова сдавливает его шею, царапая её ногтями всё сильнее. Похоже, не только ему доставляла удовольствие эта ситуация. В его смехе не было злорадства – только искреннее, почти мальчишеское веселье, смешанное с острым, болезненным возбуждением. — Да, Жданова, — прохрипел он, глядя на её нахмурившееся лицо с вызовом. — Уж лучше быть психом, чем целоваться с каким-то сопляком в сарае. Сколько тебе там тогда было? Десять? — Не твоё дело! — рявкнула Мария, стараясь не задушить его окончательно, но и не ослабляя хватки. — А что, завидуешь? Моя персона хоть кому-то симпатизировала! А сколько девчонок пускали на тебя слюни, когда тебе было десять? Или ты ходил как дохляк в обвисшей одежде, которая еле держалась на твоих тощих плечах, чтобы тебя ветром не сдуло? Да на тебя никто не смотрел, пока ты причёску не сменил! Теперь ты – копия папаши или мамаши?       Она выплюнула последние слова с такой ненавистью и одновременно с таким болезненным любопытством, что       Том на мгновение замер. Её пальцы всё ещё сжимали его горло, но теперь он чувствовал, как они слегка дрожат – не от усталости, а от накала этой безумной, почти неприличной сцены. Они стояли так, прижатые друг к другу, и между ними искрило что-то, что не укладывалось ни в какие статьи Уголовного кодекса.       Вдруг позиция резко переменилась. Мария оказалась прижата спиной к холодной каменной стене, и на её шее теперь лежала рука Реддла. Но она не отпускала его – её пальцы всё так же сжимали его горло, и они застыли в этом странном, напряжённом равновесии, два хищника, вцепившиеся друг в друга. — Я же сказал, — начал Том, и его голос стал елейным, почти ласковым, что делало его ещё опаснее. Он склонился к её лицу, следя за каждым движением, за тем, как рыжие пряди падают на её щёки. — Не стоит копать под меня, Жданова. Ничем хорошим это не закончится. Или для девчонки, у которой молоко на губах не обсохло, слишком тяжело уместить эту информацию среди твоих идеологических психозов? Хотя знаешь, — он усмехнулся, и в его голосе зазвучали язвительные нотки, — с годами ничего не меняется. Ты бы побежала к этому французу в постель, не останови тебя Блэк. А при чём здесь вообще моя причёска? — А что? — вдруг гордо вскинула голову Мария, и в её глазах вспыхнул вызов. — Не тебя же приглашали в постель, Реддл. Видимо, я пользуюсь куда большим спросом, чем мальчишка с раздутым эго. И знаешь что? — она наклонилась ближе, почти касаясь его губ. — Надо было, чтобы Вальбурга меня не останавливала. Она потом рассказала, что о том волшебнике говорят – весьма недурён в постели. Вполне неплохой кандидат для… — она загадочно замолчала, наблюдая за его реакцией. — Кто же я, Реддл? — продолжила она, и в её голосе послышался вызов. — Ну, говори! Только помни, что нас связывает в этой жизни. А что касается причёски… — она сделала драматическую паузу. — Мне уже рассказали, что пока ты не сменил её, на тебя никто и не смотрел, открывая рот. Смешно, правда? — Как бы сказать тебе правду и не обидеть? — насмешливо начал Том, придерживая её у стены, но не ослабляя хватки. Его пальцы чуть сжались на её шее, ощущая биение пульса. — В книгах пишут: «падшая женщина». Только вопрос – считаешь ли ты себя такой? Понимаешь ли… — Какое счастье, что я ещё не женщина! — фыркнула Мария, закатывая глаза с преувеличенным облегчением. — И падать мне пока что некуда. Да, поцеловалась с Колей в сарае, ты и сам видел. Это даже поцелуем не назовёшь. У меня была отличная и счастливая жизнь, — её голос дрогнул на мгновение, — до того, как ты попался мне на пути. — Жданова, — закатил глаза Реддл, принимая вид мученика, вынужденного терпеть невыносимую собеседницу. — Ты, по всем стандартам, которые мне видны, — он указал взглядом на её рубашку, на юбку, на едва заметные изгибы под тканью, — пока что подходишь под критерий «женщина». Так что не обольщайся.       Мария открыла рот, чтобы ответить, и тут же закрыла. Её лицо, только что пылавшее гневом, вдруг дрогнуло. Она тихо, почти беззвучно рассмеялась, и этот смех был таким неожиданным, таким живым и тёплым, что Том на мгновение замер. Она густо покраснела – краска залила не только щёки, но и шею, и даже уши, и хотя она пыталась скрыть это, от его взгляда ничего не ускользало. Особенно когда дело касалось Марии Ждановой. — Что? — приподнял он бровь, стараясь сохранить лицо, хотя внутри него уже закипало любопытство. — Отпустишь – расскажу, — прошептала Мария, и в её голосе слышалась едва сдерживаемая улыбка. — Я могу… — начал было Том, угрожающе сощурившись. — Реддл, ты думаешь, что о таких вещах я буду думать на вашем английском языке? — насмешливо перебила она, отпуская его шею и откидывая голову к стене. — Давай. Ты же хочешь узнать, от чего я смеюсь? — Я жду, — произнёс Том, и его голос был низким, вкрадчивым, как шёпот перед ударом. Он всё ещё стоял слишком близко, почти касаясь её, и его дыхание обжигало её кожу. — Я… — Мария набрала побольше воздуха в лёгкие и отвела взгляд, уставившись куда-то в стену за его плечом, лишь бы не видеть этого торжествующего лица. — Я… девушка, Реддл. — Это очевидно, Жданова, — усмехнулся он, и в его усмешке послышалось нетерпение. — Дальше. Я жду тайных знаний, которые ты так старательно скрываешь. — Ты не понял? — приподняла она бровь, и краска, залившая её щёки, стала ещё гуще, перетекая на самые кончики пальцев. — То, что ты особь женского пола, — это очевидно, хоть и сомнительно, — парировал он, намеренно растягивая слова. — Я жду информацию, Жданова. Ту самую, от которой ты так смеялась. — Я же сказала, что я – девушка! — быстро выпалила Мария, с отчаянием глядя куда угодно, только не в его тёмные, насмешливые глаза. Она чувствовала, как жар поднимается откуда-то из груди, заполняя всё тело, лишая способности мыслить здраво. — Это не та информация, Жданова, — прошипел Реддл, наклоняясь к её уху так близко, что его губы почти касались кожи. — Ещё раз. Что за тайные знания ты скрываешь? — Женщинами становятся девушки… — пробормотала она себе под нос, глядя в пол, и каждое слово давалось ей с трудом. — Которые… были с мужчиной. — Последнюю фразу она произнесла почти шёпотом, едва слышно, но в тишине коридора она прозвучала как выстрел. Её уши полыхали так, что, казалось, можно было поджарить на них яичницу, и Реддл, стоявший вплотную, прекрасно это чувствовал. — Понятно? — Что мне должно быть понятно из того, что ты мямлишь себе под нос, как провинившаяся школьница? — произнёс он, и его пальцы, словно стальные когти, схватили её за подбородок, заставляя поднять голову и посмотреть ему в глаза. — Ещё раз. Чётко и внятно, глядя оппоненту в глаза, Жданова. Ты же всегда смотришь мне в глаза, когда тебя накрывают твои идеологические психозы. Так что – давай. — Почему я вообще должна объяснять тебе такие вещи?! — нахмурилась Мария, выпрямляясь и пытаясь скинуть его пальцы со своего подбородка. — Тебе это должны были объяснить… Точно не я должна это рассказывать! — Конечно, мне должна была рассказать старая карга из детского дома, — усмехнулся Реддл, и в его усмешке было столько горечи и злобы, что Мария на мгновение замерла. — Но увы, эта дура умеет только орать и раздавать подзатыльники. Сильно сомневаюсь, что на эту жирную суку хоть раз смотрели как на женщину. Так что эта доля выпала тебе, Жданова, — он гадко улыбнулся, и его большой палец скользнул по её нижней губе, задержавшись на мгновение. — Начинай. Я слушаю. — Я же сказала, идиот! — прошипела Мария, чувствуя, как его палец обжигает её губы, и внутри неё всё переворачивается от этого прикосновения. — Что женщинами становятся девушки, у которых… был мужчина! — выпалила она, глядя ему прямо в глаза, вкладывая в эти слова всю свою ярость и смущение. — И это значит… — Ничего это не значит! — отрезала Мария, резко выворачиваясь из его рук и делая шаг назад. — В нашем контракте не была прописана наша личная жизнь, только деловые дела и обязанности. И уж поверь, я сама буду разбираться, что делать со своим телом и… и всем остальным, — она запнулась, но тут же взяла себя в руки. — А уж тем более…       Она замолчала, тяжело дыша, и Том Реддл смотрел на неё с таким выражением, что она не могла его прочитать. Но в его тёмных глазах, в том, как они скользили по её лицу, по шее, по тому, как она пыталась справиться с дыханием, было что-то опасное, голодное и одновременно уязвимое. Ему нравилось то, как Жданова стояла сейчас, сжав кулаки, с пылающими щеками, и горячо доказывала свою независимость. Хотя независимостью это было сложно назвать – они были связаны не только контрактом, но и самой судьбой. И как глупо было бы сейчас рассуждать о том, что ты отдельная личность, когда каждая клетка кричит о принадлежности другому. — Хватит лыбиться, — прошипела Мария и резко оттолкнула его руку от своих губ, чувствуя, как внутри всё горит от злости и смущения. — Я иду с девочками в Хогсмид. И ты отвлекаешь меня от этого. — Кто сказал, что ты идёшь с ними? — хмыкнул Том, и его пальцы сомкнулись на её локте, притягивая обратно. — Ты идёшь со мной, Жданова. Так будет правильно. — С чего бы? — нахмурилась Мария, пытаясь вырваться из его хватки, но он держал крепко, не собираясь отпускать. — Я уже с ними договорилась! Иди со своими дружками, Реддл. У тебя их, кажется, целая свора.       Тут же Том Реддл круто развернул её, и теперь она оказалась прижата спиной к его груди. Он медленно, со смаком, наклонился к её уху, и его дыхание обожгло кожу. — Я же не могу допустить, чтобы какой-нибудь француз сделал тебя женщиной, Жданова, — насмешливо, с едва сдерживаемым хохотом прошептал он, и в этом шёпоте слышалась такая тёмная, почти собственническая интонация, что у Марии мурашки побежали по спине. — Я тоже кое-что знаю о женской физиологии. Как мужчина, который многое повидал, воспитываясь в приюте. Знаешь, некоторые девчонки не брезговали уходить на ночь в бордели. Возвращались к утру с небольшим мешочком, и вдруг у них появлялась новая заколка, или рюша на платье, или новое платье. А ещё они не прочь были переспать с местной задирой, чтобы тот оставил их в покое. Ведь в любом случае они оказались бы с ним в одной плоскости – по своему согласию или нет. И знаешь что? — его голос стал мёртвецким, почти неживым, когда он опустил подбородок на её плечо. — Что же? — так же шёпотом спросила Мария, сглатывая, чувствуя, как его дыхание касается её кожи. — Они чокались, — спокойно, безжалостно произнёс Реддл, не убирая подбородка с её плеча. Он потянулся и аккуратно убрал прядь её волос за ухо, оголяя шею. — Девочки? — переспросила она, и в её голосе послышалось напряжение. — Некоторые – сразу. Некоторые – после того, как вызывали выкидыш, — его голос стал тише, почти задумчивым. — Знаешь, как вызывают выкидыш? Пара девчонок сдохла от того, что кровь не останавливалась. Или от заражения. Или делали самоубийство, потому что не могли с этим жить. Так что, — он на мгновение замолчал, и его пальцы коснулись её шеи, чуть сжимаясь, — может, не стоит говорить о том, что ты сама будешь решать, что делать с собой? — И зачем ты мне это сейчас рассказываешь? — тихо спросила Мария, повернув голову в его сторону, и встретилась с его взглядом. Он смотрел на неё так, будто ждал этого мгновения – ждал, когда она повернётся, когда их глаза встретятся в этой странной, интимной близости. — Перечислил лишь то, что ждало бы тебя, уйди ты с этим французом, — произнёс Реддл, и его голос был ровным, почти безразличным, но в нём чувствовалась такая стальная уверенность, что Мария невольно замерла. Он слегка дунул на выбившуюся прядь её волос, и та шевельнулась, как живая. — Ты становишься женщиной, а дальше – всё перечисленное. Как я узнал от Крэбба, сегодня француз намерен посетить Хогсмид и там встретиться со своими однокурсниками. Удобный случай, не правда ли? — в его голосе послышалась лёгкая, ядовитая насмешка. — Так что, может, передумаешь идти со мной?       Мария молчала, чувствуя, как его пальцы всё ещё лежат на её шее, как его дыхание касается её виска, как между ними висит что-то тяжёлое, невысказанное, почти осязаемое. Она понимала, что он не шутит. И впервые за долгое время она не знала, что ответить. — Это не отменяет того, что я иду с девочками, а не с тобой, Реддл, — круто вывернулась Мария из его хватки и уперла руки в бока, глядя на него с вызовом. — Ты не замечал, что каждый наш разговор заканчивается скандалом? Так вот, пока ты не научишься вести себя нормально с девушками, ни о каких совместных походах и речи быть не может. Ясно тебе? — Нормально вести? — сдерживая злостный смех, переспросил Том. — Только после того, как ты перестанешь вести себя как последняя шлюха. Или у тебя это с детства? Сначала этот… в сарае. Теперь француз. Это уже система, Жданова, а не случайность. — Да ты достал! — крикнула Мария, и в её голосе послышалась такая ярость, что эхо разнеслось по коридору. — А сам-то что? Или ты у нас чист и невинен, как агнец божий? У тебя что, Реддл, вообще никого не было? — Я не размениваю себя на меньшее, — холодно парировал он, и в его голосе зазвенела сталь. — О, так ты у нас нетронутый! — зловеще усмехнулась девушка, и в её глазах заплясали опасные искры. — А теперь придётся разменять себя на меньшее. Шлюха? — она сделала шаг к нему, почти касаясь грудью его груди. — Так может, мне начать соответствовать этому слову, как думаешь? Да что ты на меня так смотришь!? Почему я вообще должна отчитываться перед тобой за то, что поцеловалась с Колькой в двенадцать лет?! — Всё начинается с малого, Жданова, — прошипел он, наклоняясь к ней так близко, что их дыхания смешались. — Как говорится, дальше – больше. Позавчера – поцелуи в сарае. Вчера – чуть не переспала с французом. А послезавтра уже будешь расставлять ноги перед каким-нибудь… — Отлично, — перебила его Мария, и на её губах заиграла широкая, вызывающая улыбка. — Этим и займусь сегодня. И пока в моём паспорте не будет штампа и кольца на пальце, я буду делать всё, что захочу. И расставлять ноги перед теми, перед кем захочу. Ясно тебе, Реддл?       Она резко развернулась и направилась к выходу, где её уже должны были ждать девочки. Её шаги были быстрыми и решительными, а волосы развевались за спиной, как рыжее знамя. — Стоять! — прошипел Реддл, хватая палочку из кармана. Он попытался схватить её за плечо, но она была быстрее.       Мария резко обернулась, схватила его за грудки и со всей силы толкнула вперёд, прямо в коридор, заставляя его отступить. Он пошатнулся, но удержался на ногах, направив на неё палочку. В его глазах горел такой праведный гнев и ненависть, что у любого на его месте затряслись бы поджилки. Но Мария не дрогнула. Она смотрела на него с той же яростью, с тем же огнём, который сжигал её изнутри. — Шлюха? — прошипела она, и в её голосе звенела сталь. — Вот и отлично. Если ты и дальше будешь показывать свои истерики, мы вместе за ручку пойдём к врачу, и он даст тебе справку о том, что у меня ещё никого не было. Но, знаешь что? — она сделала шаг ближе, и её глаза сверкнули. — Я не собираюсь тебе ничего доказывать. Ты для меня никто, Реддл. Просто партнёр по контракту. И сегодня я проведу день в хорошей компании, и не позволю тебе его испортить.

***

— Нет, Морти, первокурсники не ходят в Хогсмид, — вздохнула Минерва, когда на их пути возник заплаканный первокурсник с мокрыми дорожками на щеках. — И даже не уговаривай меня. Подрасти ещё немного, и будешь тоже гулять по деревушке. — Но я… я хотел купить шоколад, — шмыгнул носом малыш, с надеждой глядя на старосту. — Минерва, пожалуйста, возьми меня с собой. Я буду очень-очень тихо себя вести! — А что я скажу другим первокурсникам? — мягко, но строго спросила Минерва, поправляя очки и приобнимая мальчика за плечи в утешающем жесте. — Представь, как они обидятся. И если каждый начнёт меня просить… — Я никому не скажу, что ты взяла меня с собой! — горячо заверил Морти, и его глаза загорелись надеждой. — Честное-пречестное, Минерва! Пожалуйста! — Малыш, — наклонилась к нему Лилибет, мягко поворачивая его к себе и заглядывая в заплаканные глаза. — Давай я куплю тебе шоколадку и отдам Минерве, а она тебе передаст. А ты пока поиграешь со своими друзьями. Договорились? — С Кристианом и Люком, — машинально произнесла Минерва, поправляя съехавшую мантию малыша. — И передай этим двоим, чтобы общая гостиная осталась целой к моему возвращению. Не дай Мерлин, я увижу взорванный камин. Я с них три шкуры спущу. — А что будет, если я его взорву? — улыбнулся Морти, хитро прищурившись. — Хагрид сказал, что ничего страшного не случится, если мы немного поиграем рядом с ним. — И с каких это пор Хагрид исполняет роль старосты факультета Гриффиндор? — приподняла бровь Минерва, прищуриваясь с подозрением. — И он, конечно же, в курсе, что у вас завалялся мешочек с порохом? Я жду этот мешочек сегодня вечером на столе у профессора Дамблдора, Морти. Лично прослежу.       Мальчик тяжело вздохнул, и его плечи поникли. Он искоса посмотрел на свою любимую, но строгую старосту, которая впервые решила оставить груз ответственности и наконец-то отправиться развлекаться в Хогсмид. В его глазах читалась смесь разочарования и понимания, что с Минервой спорить бесполезно. — А хочешь, я кое-что расскажу? — вдруг заговорщицки спросил Морти, и его глаза снова загорелись озорством. — Но ты должна пообещать… — он запнулся, покраснев, и повернулся к пуффендуйке, виновато опустив взгляд, потому что не знал её имени. — Лилибет, — шепнула она ему на ухо, улыбаясь. — Запоминай: Лили-бет. И да, я куплю тебе шоколад. — Я кое-что расскажу, если Лилибет купит мне шоколад, — твёрдо заявил мальчик, скрестив руки на груди с видом заправского торговца. — Слушаю, — вздохнула Минерва, закатывая глаза, но не скрывая лёгкой, тёплой улыбки. — На ухо, — улыбнулся Морти, таинственно поднимая палец к губам.       Минерва чуть присела, и мальчик, приподнявшись на цыпочки, приложил свои губы к её уху. — Августа сказала, что ты… ну, плохая, — выпалил Морти, и на его лице появилось выражение виноватого заговорщика. — Не удивительно, — закатила глаза гриффиндорка, сжимая кулаки от сдерживаемой злости. — Ещё что? — И что если бы ты была настоящей старостой, то не пошла бы в Хогсмид вместе с… — мальчик запнулся, покраснев до корней волос. — Мама запрещает мне говорить такие слова. И она это говорит всем. А Люк отказался поддерживать Августу, и та сказала, что он теперь не приглашён на какую-то взрослую вечеринку, если считает, что «староста факультета, которая позволяет себе… ходить по деревушке и оставлять факультет без присмотра, не может занимать такой пост и претендовать на более важные должности». — Язвить, — прошептала Минерва, и её пальцы дрогнули от едва сдерживаемого гнева. — Она умеет язвить, эта Августа. — Да, мама говорит, что это плохое слово, — кивнул Морти, но в его глазах мелькнуло озорство. — Только я тебе этого не говорил. Августа сказала, что запрещает нам с тобой общаться. Но некоторые ещё помнят, как ты чуть не порвала Грюма в гостиной после того матча, поэтому многие отказались повторять бойкот. А Кристиан сказал, что нет лучше старосты, чем ты. И ещё он слышал от старших, что ты только во второй раз идёшь в Хогсмид. — Благодарим за информацию, мистер… — подала голос Вальбурга, стоявшая позади мальчика. — Бунар, — прошептал Морти, стараясь не встречаться взглядом с Блэк. — Благодарим за информацию, мистер Бунар, — хмыкнула Вальбурга, и на её губах появилась лёгкая, оценивающая улыбка. — Вторая плитка шоколада будет тебе в подарок за столь интригующую информацию. — А третья? — мечтательно спросил мальчик, и его глаза снова загорелись. — Для Люка, — тут же пояснил он, увидев, как поползла вверх бровь чистокровной волшебницы. — С друзьями надо делиться. Это справедливо. — Только в том случае, если ты будешь нам рассказывать столь… компрометирующую информацию, — кивнула Вальбурга, и в её голосе послышалась нотка одобрения. — Компро… тиро, — попытался повторить мальчик и лишь нахмурился, осознав, что у него не вышло. — Если за меня будет идти какая-то информация на факультете, ты будешь рассказывать мне, и третья плитка будет лично от меня, Морти, — кивнула Минерва, поправляя очки на переносице и стараясь скрыть лёгкую улыбку. — А теперь иди к друзьям. И помни, что я тебя предупредила. Я не собираюсь вставать на рассвете и вести вас троих к директору Диппету, краснея за то, что ученики нашего факультета решили повторить маггловские фокусы. Вы, в конце концов, волшебники, и способны сделать эти фокусы в сотню раз лучше и эффектнее. Без пороха, разумеется.       Морти тут же закивал, и, сияя от счастья, побежал к друзьям, которые уже ждали его за поворотом. Они тут же набросились на него с вопросами, и один из них даже показал на карман брюк, явно намекая на заветный мешочек с порохом. Но Морти лишь покачал головой, решительно отказываясь от этой идеи. Его пример оказался заразительным – остальные двое переглянулись и тоже убрали руки от карманов. — Теперь мы можем идти? — приподняла бровь Вальбурга, уставшая от того, что они никак не могут выбраться за пределы школы. Её голос звучал с нотками раздражения, но в глазах плясали искорки нетерпения. — Ещё надо предупредить… — начала было Минерва, поправляя очки, но тут же была перебита Блэк. — Макгонагалл, замок не рухнет от того, что мы выйдем за его пределы, — закатила глаза слизеринка с нажимом, и в её голосе зазвучала твёрдая, почти командирская интонация. — В крайнем случае есть Реддл – он присмотрит. Или Дамблдор с Диппетом. Мерлин, в конце концов, я готова поверить в Бога, который будет присматривать за школой, лишь бы ты наконец-то оставила этих идиотов со своего факультета и мы вышли в люди!       Её последняя фраза прозвучала с таким драматическим отчаянием, что даже Минерва не сдержала улыбки. — Но… — Что же будет с Хогвартсом, когда ты выпустишься? — с театральным ужасом на лице перебила её Лилибет, закатив глаза. — Боюсь, тогда даже Бог не поможет этой школе, когда Минерва Макгонагалл отдаст свой пост старосты кому-то другому. Представляешь? Абсолютный хаос. — Школа должна… — Для этого есть Реддл, — фыркнула Мария, и в её голосе послышалось неподдельное отвращение. — И его верные дружки. Сегодня мы, женский коллектив, идём развлекаться в Хогсмид. В конце концов, мы имеем на это полное право. Нет, Минерва, — хмуро сказала когтевранка, заметив, как староста Гриффиндора уже потянулась к свитку в своей сумке. — Ты не будешь сейчас пересчитывать учеников. Для этого есть Спикл. — Эта… — начала было Макгонагалл, но тут же оглянулась по сторонам, проверяя, нет ли поблизости лишних ушей. — Эта… — она запнулась, явно подыскивая слово, но врождённая воспитанность не позволяла ей закончить мысль. — Дура? — осторожно предложила Лилибет, и на её щеках вспыхнул румянец от того, что она произнесла это вслух. — Идиотка? — подхватила Вальбурга, приподняв бровь с холодной, оценивающей усмешкой.       Мария уже открыла рот, чтобы вставить свою, не менее красочную версию, как вдруг их прервал знакомый голос. Из-за колонны, с довольной ухмылкой на лице, появился Альфард. — Конченная тварь, — хмыкнул он, и на его лице засияла самодовольная улыбка. — Да ладно, Вальби, я знаю, что ты ничего не расскажешь отцу. — Альфард, — прошипела Вальбурга, моментально ощетинившись. Она выпрямилась, и её взгляд стал ледяным, почти убийственным. — Я тебя предупреждала. — Кто виноват, что Александра послала меня далеко и надолго, — пожал плечами Блэк с видом мученика, закатывая глаза. — Мне скучно, Вальби. А когда мне скучно, я ищу приключений. Вы же не против составить компанию? — И ты решил найти клоунов в наших лицах? — надменно, с нотками угрозы спросила старшая Блэк, скрестив руки на груди. — Ну что вы, — с невинным видом протянул Альфард и тут же с ловкостью профессионального переключателя сменил тему, обратившись к Макгонагалл. — Так что же такого сделала вам наша дорогая Спикл? Я слышал, у вас с ней давняя война.       Минерва тяжело вздохнула, сняла очки и устало потёрла переносицу. Её мутный взгляд скользнул по лицам стоящих. — Она сказала, что никогда не поставит мне высший балл по Домоводству, потому что я играю в квиддич. Видите ли, это не женское занятие. Якобы приличная девушка должна проводить время за вышивкой и чтением этикета, а не гонять на метле по полю. — И это всё? — удивился Альфард, явно не понимая всей глубины трагедии. — У тебя же по другим предметам одни высшие баллы. Ты даже трансфигурацию на «превосходно» сдаёшь. — Для должности старосты школы в табеле должны стоять только высшие баллы, — устало покачала головой Минерва. — А из-за этой дурацкой оценки по Домоводству я никогда не смогу занять эту должность. Либо мне нужно бросить квиддич, либо смириться с тем, что Спикл перекроет мне путь. Поэтому и в следующем году мне не видать должности, ведь у Реддла в табеле нет Домоводства, и у него сплошные высшие баллы. — Кому вообще нужна эта должность старосты? — философски, куда-то в пространство, спросил Альфард, закатывая глаза. — Подъём в пять утра, если не раньше. Куча бумажек, бесконечные разборки и крикливые первокурсники. Скукота, одним словом. — Это не скучно! — тут же вспыхнула Минерва, надевая очки обратно с видом оскорблённой королевы. — Это ответственность. — А что, весело, что ли? — непонимающе переспросил Альфард, окинув собравшихся недоумённым взглядом. — Сама посуди: такая скучнейшая должность нужна только таким, как Том. У которых, как известно, личной жизни нет и не предвидится. — А у тебя, я смотрю, личная жизнь цветёт и пахнет, — с трудом сдерживая смех, произнесла Вальбурга. Её глаза хитро блеснули. — Ты бы уже мог найти Джули и пойти с ней в Хогсмид. А её подружка, естественно, пойдёт с ней в комплекте. Неразлучны, как близнецы.       Глаза юного Блэка наполнились неподдельным ужасом. Картина, нарисованная сестрой, была хуже любого проклятия. Он представил: он и Джули идут по деревушке, держатся за руки, а где-то рядом, как тень, маячит Флетчер. И эта гидра в любую секунду готова утопить его в первой попавшейся луже, а Джули, его единственная надежда, сделает вид, что ничего не видела, лишь бы не подставлять подругу. Александр, конечно же, будет уверен, что «его добрейшая Алекса» не могла так поступить с его другом, и спишет всё на трагическую случайность. И Вальби так и не узнает, что случилось с её любимым братом, а grand-mère будет до конца своих дней оплакивать его безвременную кончину…       Девчонки, глядя на его вытянувшееся лицо, дружно рассмеялись. И этот смех, звонкий и беззаботный, окончательно добил его. — Ты идёшь с Джули, Алекса идёт вместе с ней, а где-нибудь поблизости будет маячить Александр, который будет отвлекать её на себя, — терпеливо, как ребёнку, пояснила Вальбурга, поправляя идеальную причёску. — А ты уже представил, как всё наше семейство будет оплакивать такую "важную" потерю в родословной? Представил, да? — Ничего я не представлял! — фыркнул Альфард, гордо выпрямляясь и стараясь выглядеть невозмутимым, хотя его выдавали покрасневшие уши. — Конечно, — язвительно протянула Вальбурга. — Но не переживай. У нас есть запасной вариант в виде Сигнуса. Так что можешь не расстраиваться, если вдруг утонешь в луже. — У Сигнуса нет и десятой доли той харизмы, что есть у меня! — гордо сообщил младший Блэк, задирая нос. — Ладно, пойду найду Джули. — Давно пора, — язвительно сказала Вальбурга, провожая брата взглядом. — Деньги в сундуке, в зелёной шкатулке. На конфеты.       Альфард медленно развернулся, глядя на сестру с искренним недоумением. — За девушками принято ухаживать, Альфард, — напомнила она с лёгкой, почти насмешливой улыбкой. — Купи им что-нибудь в лавке со сладостями. Они это ценят, поверь моему опыту. — И Флетчер что ли тоже? — нахмурился Альфард, бросив подозрительный взгляд на сестру. — Ей тем более, — серьёзно кивнула Лилибет, и в её глазах мелькнула хитринка. — Представь, как это будет выглядеть со стороны, если ты купишь конфеты её подруге, а ей нет. Это же просто катастрофа. Она тебя возненавидит навечно. — Она и так меня ненавидит, — закатил глаза Блэк с выражением глубокого страдания. — Она скорее продаст меня в лавку в качестве домового эльфа, чтобы купить себе конфеты, чем примет их от меня. Я для неё – враг номер один. — Ну, не всё же тебе быть врагом номер один, — усмехнулась Вальбурга, и девушки дружно захихикали, слушая, как он бурчит себе под нос о несправедливости жизни к лучшему наследнику рода Блэк за последнюю сотню лет.       Альфард, поправив мантию и с достоинством удаляясь, всё ещё бормотал что-то о коварных девушках и о том, что Алекса Флетчер – это не девушка, а стихийное бедствие, которое может смести его с лица земли без всякой причины. В одном он был абсолютно прав: она, не задумываясь, действительно продала бы его в лавку – даже не за конфеты, а просто так, по доброте душевной. И улыбнулась бы своим оскалом, от которого так тает его лучший друг. — Теперь я думаю, мы закончили со всеми делами в Хогвартсе, — деловито заявила Вальбурга, беря Минерву за локоть с такой решимостью, что та и пикнуть не успела. — Мы выходим. Сейчас же. — Но ещё… — Мы тоже так думаем, — перебили её Мария и Лилибет, подхватывая старосту Гриффиндора с другой стороны и дружно толкая к выходу.       Минерва лишь тяжело вздохнула, но на её губах мелькнула лёгкая, почти незаметная улыбка. Она позволила этой неугомонной троице вытолкать себя за порог замка, навстречу свежему ветру и приключениям, которые обязательно их ждали.       Потому что эта четвёрка просто не умела жить спокойно – они всегда умудрялись сделать что-то такое, о чём потом весь Хогвартс судачил неделями. И, судя по горящим глазам подруг, этот день не станет исключением.

***

      Четыре девчонки, хихикая о чём-то своём, наконец добрались до деревушки. Конечно, не без остановок – Минерва то и дело останавливалась, чтобы отчитать каких-нибудь разбушевавшихся учеников, но сам факт того, что они вообще добрались до места, уже казался маленьким чудом. — Куда зайдём сначала? — спросила Лилибет, окидывая взглядом бесконечные ряды лавок и магазинов, от которых разбегались глаза. — За сливочным пивом! — командным тоном заявила Вальбурга, поправляя шарф. — Пока мальчишки не оккупировали паб и не начали заказывать своё пойло. Да, Минерва, а ты думала, алкоголь сам собой появляется в наших гостиных? — Это незаконно, — зло буркнула староста, кутаясь в шарф и бросая на подругу осуждающий взгляд. — Ладно. Давайте начнём со сливочного пива. Но только потому, что холодно. — А что вообще в него входит? — недоуменно спросила Мария, ёжась от пронизывающего ветра. — Александр сказал, что лучше бы продавали квас. — Хозяева никому не дают разрешения на то, чтобы рассекретить ингредиенты, — с лёгкой досадой ответила Вальбурга. — Многие чистокровные семьи пытались выкупить рецепт или сам паб, но бизнес, который передаётся из поколения в поколение, не так-то просто купить. Официанты, по слухам, подписывают бумаги о неразглашении, как в Министерстве. И чтобы устроиться на работу, надо пройти строжайший отбор среди сотен кандидатов. — И это всё для того, чтобы работать в обычной пивнухе? — нахмурилась Мария. — У нас, чтобы продавать квас из бочки, достаточно не пить его самому. — Согласна, звучит… уж слишком, — хихикнула Лилибет. — Ну серьёзно, это же просто сладкая вода! — Просто сладкая вода!? — возмущённо воскликнула Минерва, чуть не слетев с места. — Это произведение искусства! Это традиция!       Вальбурга тут же закивала, подтверждая слова подруги, и уже приготовилась к словесной баталии, чтобы отстоять честь любимого напитка. — Вот квас – это другое дело, — деловито заявила Мария, скрестив руки на груди и с вызовом глядя на подруг. — Приедете ко мне – я вас угощу. У нас на площади в разгар лета стоит бочка, а то и не одна. — А какой он на вкус? — с любопытством спросила Лилибет. — У нас после того, как ввели сухой закон, начала набирать обороты итальянская мафия, которая перебралась к нам после того, как в Италии начал править Муссолини. Вот и торгуют из-под полы всякой мерзостью, — она скривилась, выражая отвращение. — Власти никак не могут найти на них управу, а с началом войны так тем более. — Квас – это квас, — просто сказала Мария, видя недоумение в глазах подруг. — Бывают разные виды, а делают его из хлеба, сахара, воды и дрожжей. И никаких тайн, семейных бизнесов и отбора. — Это же почти пиво, — вынесла вердикт Минерва, нахмурившись. — Разве детям можно пить этот… квас? — Квас – это другое. Это не пиво, — вздохнула Мария, тщетно пытаясь подобрать слова для объяснения. — Ладно, волшебники и люди состоят наполовину из воды… И из чего мы там ещё состоим? А вот жители Кубани состоят полностью из кваса. Это факт. — Но это же пиво! — деловито возразила Вальбурга. — Люди не могут состоять из пива! — Не знаю, — пожала плечами Мария, и в её голосе послышалась тёплая, почти ностальгическая нотка. — Мне было четыре, когда я впервые попробовала квас. Вся моя семья пила его в жару. Бабушка доставала бочонок из подвала, и мы пили за обедом. Папа, кстати, впервые попробовал его, когда пришёл знакомиться с бабушкой, — хихикнула она. — Сразу ему не понравилось, а потом распробовался. Мишутка даже не хотел принимать папу в семью, когда тот отказался от второй кружки. Заявил: «Настоящий мужик никогда не откажется от кваса!» — Кто такой Мишутка? — приподняла бровь Лилибет. — Родственник? — Очень далёкий родственник, — кивнула Мария, улыбаясь воспоминаниям. — И самый старший. Именно он вёл отбор женихов для мамы и был убеждён, что никто никогда не заслуживает её внимания. — Тогда как твой отец смог пройти этот отбор у самого сурового родственника? — спросила Вальбурга, уже подходя к двери паба «Три метлы» и поправляя шарф. — Мишутка, судя по всему, был не из тех, кто легко сдаётся. — Мишутка принял папу только после того, как я родилась, и то не сразу, — махнула рукой Мария, толкая тяжёлую дубовую дверь. — Это очень долгая история. Как-нибудь расскажу, когда у нас будет время.       Они вошли внутрь, и тёплый, пряный воздух паба окутал их, словно мягкое одеяло, прогоняя холод ноябрьского дня. Запах сливочного пива, медовухи и свежеиспечённого хлеба смешивался с ароматом горячих каминов, трещавших в углах. Паб был почти полон: за столиками сидели студенты всех факультетов, слышался смех, звон бокалов, чей-то весёлый спор. Официантки сновали между столами, ловко уворачиваясь от протянутых рук. — О! Там есть свободный столик в углу! — воскликнула Лилибет, указывая на небольшую кабинку у окна, откуда открывался вид на заснеженную деревушку. — Занимаем! — скомандовала Вальбурга, решительно направляясь в ту сторону, попутно снимая шарф и пальто.       Минерва уже с наслаждением выдохнула, сбрасывая тяжесть мантии и опускаясь на мягкий диванчик. Лилибет устроилась рядом, поправив пышную юбку, а Мария присела напротив, с живым интересом оглядывая убранство паба. Её взгляд скользил по полкам с бутылками, по старым, пожелтевшим фотографиям на стенах, по камину, в котором весело потрескивали поленья, разбрасывая тёплые оранжевые блики. — Я заплачу, — произнесла Вальбурга, снимая мантию и аккуратно вешая её на крючок. Её голос прозвучал твёрдо и безапелляционно. — Это не обсуждается, — отрезала она, переводя взгляд на лица подруг, готовых возразить. — Блэки редко бывают такими благородными, так что советую пользоваться моментом. Будет что рассказать своим детям и внукам. А к тому моменту я стану чёрствой и злой и буду всё это отрицать. — Почему сразу чёрствой и злой? — нахмурилась Лилибет, убирая свою мантию в сторону и с лёгкой обидой глядя на подругу. — Ты не такая. — Это стабильность рода Блэков, — отмахнулась Вальбурга, но в её глазах мелькнула тёплая искорка. Она повернулась к подошедшей официантке и с лёгким кивком заказала: — Четыре сливочных пива. — Она тут же вручила девушке пару монет, жестом не допуская возражений. — А профессора тоже ходят в пабы? — вытянув шею, спросила Мария, всматриваясь в дальний угол зала. Её голос дрогнул от удивления. — Профессор Данкорт сидит с… Да они как две капли воды!       Девушки тут же повернулись в ту сторону, куда смотрела Жданова. И действительно, за столиком в углу сидела профессор Данкорт, оживлённо беседуя с женщиной, которая была её точной копией – те же глаза, тот же разрез губ, та же манера жестикулировать.       Незнакомка с гордостью показывала свою шляпку с большим пером и сверкающим камнем, и обе женщины звонко смеялись над чем-то, что, видимо, было известно только им. — Не знала, что у профессора есть родственница, — задумчиво произнесла Минерва, поправляя очки. — Слышала только о муже. Но никогда о сестре. — Определённо сестра, — хмыкнула Вальбурга, прищурившись. — Думаю, старшая. Седых волос явно больше, чем у профессора, хотя… поразительное сходство. Как будто в зеркало смотрится. — Но в том году я даже не видела, чтобы профессор покидала школу дальше внутреннего дворика, — удивилась Лилибет, внимательно присматриваясь к женщинам. — А тут – целая деревушка, да ещё и в пабе с… — она запнулась, пытаясь разглядеть, что в бокалах у женщин. — Я надеюсь, это сок. — Лилибет, покажи мне взрослых, умудрённых жизнью женщин, которые пили бы сок в пабе, — фыркнула Мария, закатывая глаза. — По цвету очень похоже на квас. Только, наверное, без хлебного запаха. — Англичане не пьют квас, — закатила глаза Вальбурга, но в её голосе послышалась лёгкая насмешка. — Коньяк – возможно. — Мы не будем обсуждать личную жизнь профессора и её родственницы, находясь в нескольких метрах от них, — оборвала дискуссию Минерва, поправляя очки и строго оглядывая подруг. — Это неприлично. — Ну ты и зануда, — буркнула Лилибет, но в её голосе слышалась не злость, а скорее лёгкая обида. Она тут же повернулась к официанту, который поставил перед ними четыре высоких бокала с золотистой пеной. — Благодарю, — улыбнулась она молодому человеку, и тот ответил ей лёгким румянцем.       Только они собирались прикоснуться к своим напиткам, как дверь с грохотом распахнулась, и в паб ввалилась толпа чистокровных аристократов. Они застыли на пороге, надменно оглядывая собравшихся, и даже ветер, ворвавшийся следом, казалось, притих, уважая их величие.       Что было удивительно – отсутствие Реддла в их кругах. Все знали или догадывались, что без его разрешения они и шагу не ступали. А тут – с такой наглостью открыть дверь, осматривать посетителей, как стаю баранов. Единственное, что они сделали с видимостью уважения, – коротко кивнули профессору Данкорт, которая в этот момент делала глоток из своего стакана, даже не взглянув на них.       Но тут же Крауч пихнул Малфоя в плечо и указал на четверых девушек. Похоже, отсутствие Реддла давало им полную свободу действий, раз они всей стаей начали подходить к их столику. И даже взгляд самой Вальбурги Блэк, метавший молнии, их не останавливал. Сегодня их интересовала только одна жертва – бедная пуффендуйка, которая пыталась не сжаться под их прожигающими взглядами. — Мортерн, — лениво начал Малфой, и его голос сочился ядом. Он смотрел на то, как Лилибет сильнее сжимает стакан с напитком, пальцы побелели. — Слышала последние новости школы?       Пара самых юных мальчишек едва не захрюкали, переглядываясь между собой с довольными ухмылками. — Малфой… — начала было Вальбурга, намереваясь осадить нахалов, но Лилибет остановила её жестом. Вальбурга замолчала, но в её глазах вспыхнул холодный, предупреждающий огонь. — Слушаю, Абраксас, — кивнула Лилибет, выпрямляясь и стараясь придать голосу твёрдость. — Нет, я ничего не слышала. А должна была? — Что ж, новости весьма заманчивые, — хмыкнул Крауч, выходя вперёд и с чувством собственного превосходства оглядывая её. — В какой позе тебе нравится трахаться с Лестрейнджем? Вернее, перефразирую… в какой позе Лестрейндж оплодотворит твою «независимую» матку?       Все собравшиеся мальчишки загудели и заржали, словно табун диких коней, едва не задыхаясь от смеха. Они смотрели, как бедная пуффендуйка краснеет, стараясь не показывать, как глубоко её задели эти слова. — Вы правильно выразились, что моя матка «независимая», — с достоинством, но с трудом сдерживаясь, произнесла Лилибет, устраиваясь поудобнее на стуле. — И не ваше мужское дело до моего организма. Откуда у вас такие… нет, даже не слухи, а клевета? — У нас имеется свой информатор, Мортерн, — язвительно заявил Малфой, и на его губах заиграла самодовольная улыбка. — Кадаре всё-таки отдалась тебе, Малфой, раз ты ходишь, словно начищенный галлеон, — прошипела Вальбурга, ставя стакан на стол с таким звоном, что на мгновение все смолкли. — Иначе я не могу представить причину подобной наглости. Надеюсь, её матка теперь принадлежит тебе, и она перестанет разносить столь оскорбительные слухи. Или ты просто ищешь, куда бы сунуть свой нос, не в силах найти достойное занятие? — Когда-нибудь и твоя матка станет зависимой от кого-то, Блэк, — заявил Крауч, противно хохоча. Его голос звенел в ушах, разносился по всему пабу, заставляя посетителей оборачиваться. — Может, тогда ты перестанешь быть такой… стервой. — Матка волшебницы принадлежит только ей и никому больше, — сурово, но с дрожью в голосе ответила Лилибет, вцепившись в стакан так, что костяшки побелели. — И не вам её обсуждать. А уж тем более разносить подобную грязь о женщине. Или вы это делаете потому что… — Не припомню статьи в законе, которая могла бы нас наказать, — с мнимым ужасом прошептал Малфой, переглядываясь с Краучем. — Женщины… — Женщины – что? — отрезала Лилибет. И впервые подруги увидели её в тихом, ледяном гневе – том самом, который предшествует буре. — Существа капризные, обидчивые и вечно вопящие о своей «независимой» матке, когда уже вся школа с утра судачит о том, как ты спишь с Лестрейнджем, — продолжил Малфой, наслаждаясь произведённым эффектом. — Ты заявляешь, нет, орёшь о том, что станешь адвокатом? Защищать жалких идиотов? Ты себя-то видела? Ты не способна оправдать даже себя, а лезешь защищать других!       Тут произошло то, чего никто из присутствующих не мог представить даже в самых страшных кошмарах.       Лилибет резко вскочила, её глаза метали молнии, и в следующую секунду содержимое её стакана с громким плеском вылилось прямо на Малфоя. Часть попала и на Крауча, заставив обоих отшатнуться. — Не могу за себя постоять? — прошипела она, не останавливаясь на достигнутом.       Она выхватила стакан у Марии – та даже не успела возмутиться – и с размаху окатила нахалов новой волной пива. — Я не могу себя оправдать?! — рявкнула Лилибет, и её голос, обычно такой мягкий, прозвучал как боевой клич. Она швырнула пустой стакан прямо в толпу мальчишек, и тот, судя по звону и вскрику, достиг цели. — Что здесь происходит?! Малфой, убери палочку! Или я… — расталкивая зевак, кричала профессор Данкорт, но было уже поздно.       Остальные три девушки вскочили со своих мест одновременно, словно по команде. Мария и Минерва с кулаками бросились на слизеринцев, забыв о палочках. Вальбурга, чьи глаза метали молнии, атаковала Малфоя с такой яростью, что тот едва успевал уворачиваться от её ударов. Казалось, вся толпа старшекурсников сейчас вмешается, но они, словно испугавшись этой бешеной четвёрки, разбежались в разные стороны. — Я сниму по сотне баллов с каждого! — рявкнула профессор, расталкивая столпившихся зевак.       Но девушек уже было не остановить. Они в полном составе накинулись на двоих наглецов. Лилибет, с яростным блеском в глазах, выхватила палочку из внутреннего кармана мантии и направила её на Малфоя и Крауча. — Ты же хочешь быть адвокатом, Мортерн! — крикнул Крауч, с трудом отбиваясь от Ждановой и Макгонагалл. — Ты должна защищать слабых! — Не каждый заслуживает защиты! — прошипела Лилибет, и на кончике её палочки замерцала жёлтая, опасная искра. — Особенно те, кто говорит о женщинах такие вещи!       Последнее, что увидели Альберт Эйвери, Рейналф Лестрейндж и Том Реддл, которые как раз подходили к пабу, это вылетающие с петель двери. Из проёма, словно выброшенные катапультой, вылетели два тела, покрытые сливочным пивом с ног до головы, с фингалами под глазами и разорванными мантиями. Они с громким стуком приземлились прямо в ноги слизеринцам.       А в проходе, гордо выпрямившись, стояли четыре довольные девушки. Они переглянулись и, не сдерживаясь, широко улыбнулись друг другу. В их глазах плясал не просто огонь – в них плясал восторг настоящей, безудержной победы.       В пабе воцарилась такая тишина, что было слышно, как трещит камин и капает пиво с разорванных мантий поверженных противников.