Глава 40. Битва за независимость.

      Три девушки шли молча, каждая думала о своём, оставляя позади мальчишек и Реддла, который провожал их взглядом. Саша пытался подстроиться под их шаг, вернее, под Вальбургу, которая вела всех в замок, идя впереди их маленькой компании. — Александр, — не поворачиваясь к мальчику, произнесла Вальбурга, — можешь идти к Альфарду. Он как раз прощается с grand-mère.       Только Вальбурга Блэк сказала это не как предложение, а как факт. Теперь он был вынужден оставить Машу одну с её подругами и пойти на выход из Хогвартса, где стояли Альфард с Виолеттой Блэк. — Иди, — прошептала Маша, стараясь не смотреть в сторону Минервы, которая испепеляла её взглядом через свои очки.       Кивнув всем на прощание, Саша пошёл в сторону весёлых голосов, что-то бурно обсуждающих. Кажется, зимние каникулы пройдут весьма красочно для Блэков, судя по словам Виолетты. — А… — только открыла рот Мария, как её тут же две девушки толкнули в пустой класс, закрывая дверь.       Слизеринка и Гриффиндорка уставились на неё с любопытством и возмущением. По крайней мере, Минерва была возмущена, судя по тому, как часто она поправляла очки на переносице, пристально следя за когтевранкой, которая сжалась под этим взглядом. Тут же она достала палочку и направила на Марию, следя за её действиями. Мария сглотнула, когда девушка направила палочку на неё, глядя той в глаза. — Минерва, мы друзья, — прошептала Мария, пытаясь улыбнуться, чтобы смягчить старосту Гриффиндора. — Именно, — отрезала Минерва, держа девушку на прицеле. — Поэтому ты никогда ничего нам не рассказываешь. Что тебя связывает с Томом Реддлом? Как давно вы ходите вместе за ручку? И почему он ревнует тебя к французу, который худее твоей ноги?       Всё, что смогла Мария, – это хлопать глазами и перевести взгляд на Вальбургу, которая казалась неприступной скалой и поддерживала Минерву в каждом сказанном слове. — Можешь даже не смотреть, Жданова, — отрезала Вальбурга, глядя в зелёные глаза. — Отвечай.       Единственное, что оставалось этой, – действительно отвечать на вопросы подруг, которые зажали её в угол. Ведь сколько раз они позволяли ей увиливать от ответов, закрывать темы и многое другое. Пора было отвечать за свои поступки.       Вздохнув, Мария присела на стул, пытаясь подобрать слова для ответа на все вопросы для Макгонагалл и Блэк, следящих за каждым её шагом и держащих под прицелом палочки, из которых в любой момент могло вырваться заклинание. Не убивающее, конечно: Минерва Макгонагалл – истинный пример гуманизма, о котором папа всегда твердил, но это не исключает опасности от её гнева. Хмыкнув, Мария посмотрела прямо в глаза Минервы, которая строго поправила очки. — Реддл – ужасно глупое создание, — выдохнула Мария. — В конце сентября он организовал всё так, чтобы я попала на его… кружок по интересам. Думаю, вы теперь знаете, какой именно.       Минерва непонимающе сдвинула брови к переносице, а Вальбурга, подумав, кивнула и тут же повернулась к гриффиндорке. — «Вальпургиевы рыцари», — фыркнула брезгливо Вальбурга, закатывая глаза. — Надо же было назвать сборище малолетних идиотов, которые не способны на большее, чем на сплетни, в честь великого и древнего праздника.       Минерва почти хихикнула от интонации Вальбурги, но тут же взяла себя в руки, глядя на Марию, и покрепче сжала палочку. — Дальше, — командным тоном потребовала Минерва. — Мне посчастливилось повидать, чем они занимаются и как они представляют себе своё «великое будущее», — насмешливо фыркнула Мария. — Мне оно не понравилось. — И? — с нажимом произнесла Минерва, поправляя очки. — И я предложила альтернативу. Реддл идёт учиться на юриста, приходит к власти – либо выборами, либо с помощью революции, не важно. И вот через десять лет в стране построено и работает сотня заводов, регулярная армия, магический флот и, что самое главное, электрификация – ведь без неё ничего из перечисленного выше не получится. — Мария спокойно пожала плечами.       Минерва, не прекращая хмуриться, задала резонный вопрос или утверждение – с какой стороны посмотреть. — Ты хочешь сделать ещё один Советский Союз. — А почему, собственно, и нет? — приподняла бровь Мария. — К чему же такое благородство? — хмыкнула Вальбурга, складывая руки на груди. — Зачем твоей стране сильный соперник, если получится всё перечисленное реализовать? — Может, мы сможем стать союзниками. — Англия никогда не будет союзником Советскому Союзу, — сурово отрезала Вальбурга. — Ленин убил Романовых, и Георг VI, наш министр и Палата лордов никогда этого не простят. — А Палата лордов так сильно переживала за Романовых? — насмешливо спросила Мария, глядя на подругу. — Неужели Англия хотела пойти мстить за Романовых?       Вальбурга ничего на это не ответила. И как рассказывать о том, что в газетах магической Англии об убийстве чистокровного рода Романовых было написано пять строк, а Палата лордов с министром просто посплетничали об их потере и, поняв, что семья Романовых не настолько важна, продолжили торговать с новой страной Советов. — И Романовых убил не Ленин, — закатила глаза Мария. — И уж точно не Крылов, глава нашей магической части страны. Если быть точнее – МСССР, Магический союз советских социалистических республик. Когда закончилась Смута, было решено, что страной – как магической частью, так и людской, как у вас говорят, маггловской – должен править волшебник. Именно так Михаил Романов пришёл к власти. Стране нужна была династия, которая управляла бы обоими мирами. Сын Николая II родился с болезнью крови. — Мария вздохнула. — И решающий фактор: он не был волшебником. — Именно поэтому убрали Романовых? — приподняла бровь Минерва. — Совсем нет, — хмыкнула Мария. — Даже если бы он был сильным волшебником, он бы долго не протянул. У него плохо сворачивалась кровь после любой раны. Так что любой удар – и цесаревич мог скончаться. То, что для нас обычный синяк, для него было смертельной раной. — Но его же лечил Распутин, — встряла Вальбурга, вспоминая газетные заметки о неком волшебнике. — И, кажется, сын Николая пошёл на поправку.       Мария лишь расхохоталась над словами о Распутине, поправляя мокрую блузку. — Распутин? — она чуть не задохнулась от смеха. — Вы что, правда верите, что какой-то сибирский мужик мог исцелить наследника простым шёпотом? Он был шарлатаном, каких поискать. Его убили, потому что он слишком много позволял себе при дворе – и совсем не из-за магии. А царевич… у него бывали периоды ремиссии, но болезнь никуда не девалась. Так что не надо приписывать ему чудес, которых не было.       Вальбурга и Минерва переглянулись. Обе опустили палочки – не потому, что поверили, а потому, что спорить с этим было бессмысленно. — Распутин был тёмным ведуном и манипулятором, который просто смог надавить на душевные раны семейства Романовых. Может, какие-то настои и заговоры давали временный эффект, но такие болезни, по крайней мере сейчас, даже самый опытный и мудрый врач не вылечит. Обычный шарлатан, который даже недоучился в Колдотворце и был выгнан оттуда с позором. Поэтому он искал любые возможности выжить и заработать на людском горе. Именно это проще всего сделать в людском мире – играть в загадочного целителя, который способен на всё. Только его потолок знаний – это то, что мы проходили в первые годы обучения. Но главное – создать картинку для населения, которое даже читать-писать не умело. Хорош он был только в тёмных искусствах, которым научился, когда его вынудили покинуть магическую территорию страны, чтобы выжить.       Вальбурга молча смотрела на подругу, чему-то хмурясь, и криво хмыкнула. — И это всё? — слегка приподняла она бровь. — Если по поводу Распутина – то да, это всё, — пожала плечами Мария. — А вы на что рассчитывали? — Он выглядел в газетах таким… — попыталась подобрать слова Минерва, — загадочным. Как будто не от мира сего. — Я бы тоже так выглядела, если бы отрастила бороду, доказывала, что я воплощение Святой Троицы, и вела разгульный образ жизни, — покачала головой советская волшебница. — Ему просто… повезло. Он оказался в нужное время в нужном месте, познакомился с нужными людьми и смог одурачить саму императрицу своими малыми – или откровенно позорными – способностями. Может, сама императрица пыталась заставить себя поверить, что его действиями и вправду лечат сына. Но никогда мы не сможем понять, как он пробрался так далеко, что смог влиять на поступки Николая. — Но убийство и яд, который… — Яд, который не подействовал, — кивнула Мария, усаживаясь поудобнее. — Похоже, кто-то знал, что его хотят отравить, и заменял яды на более лёгкие создавая иммунитет. Вот и всё. Здесь нет никакой мистики, только сухие факты. Единственное, чему "великий" колдун, переживший отравление сильнейшими ядами, не смог противостоять – это обычные пули. Именно Распутин служит примером везения, удачных связей, давления на самые важные точки в душе и того, что любой из нас смертен.       Две английские волшебницы переглянулись, слушая жестокую правду из-за бугра, и пытались принять то, что газеты в магической Англии явно нуждаются в реконструкции. Или хотя бы в том, чтобы статьи проходили жёсткий отбор на достоверность информации. — Ленин хотел предать суду только Николая, — продолжила Мария, вздыхая. — Крылов был с ним согласен. Никто из этих двоих не давал приказа убивать всю царскую семью, в том числе и прислугу. Но в таком случае оставался другой вопрос: что делать с наследниками? Их ждала бы или вечная темница, или смерть в этой темнице. — Это был приказ…? — начала Минерва, но Мария перебила. — Это факт, Минерва, — покачала головой советская волшебница. — Мёртвые наследники не смогут поднять бунт и сменить власть. Живые будут пятном и вечным напоминанием, что в любой момент кто-то попытается их освободить и организовать смену власти обратно к монархии. Или ваша страна манипулировала бы тем, что требовала освободить родственников и прислать их в Англию для убежища, а уже отсюда они бы пытались обратно протянуть их к власти. И взамен постоянно тыкали бы, что это именно они вернули монархию и сохранили им жизнь, и манипулировали бы этим, выбивая себе лучшие торговые пути, рынки и многое другое.       Жданова откинулась на спинку стула, глядя на подруг устало, но твёрдо. — Так что не надо строить иллюзий. История пишется победителями, но правда всегда остаётся где-то посередине. И если мы хотим что-то изменить в этом мире, надо смотреть фактам в глаза, а не в газетные вырезки. — С чего бы такие выводы? — спросила Минерва, хмурясь. — Государство должно быть независимым, — отрезала Мария, так же скрестив руки на груди. — Союзник – возможно. Но должна быть независимость, ограничивающаяся только договорами о покупке и продаже товаров. Вы бы сделали из нас ещё одну колонию, вечно напоминая, кому страна обязана тем, что вернули Романовых на престол. Англия – не союзник моей стране. И уж точно не друг, до того момента, пока Реддл не придёт к власти. — Но мы же… — начала Вальбурга. — Вступили в Крымскую войну, — хмыкнула Мария, вздыхая. — Против моей страны, помогая и финансируя Османскую империю. Даже повод звучит смешно: «Реванш за 1812 год», – сказала Франция. Англия же стремилась вытеснить нас с Кавказа и Балкан. — Голос Марии звенел, но она сдерживалась. — А теперь напомни мне, кто из стран Европы продолжал торговать с Англией тайно от Наполеона, чтобы ваш несчастный островок не помер? В наших учебниках истории пишут «Российская империя». А что же в ваших? Мы продолжали торговать с вами даже когда нам это угрожало тем, что на нашу страну нападёт сильнейшая армия Европы того времени.       Английские волшебницы молчали, лишь смотрели на советскую волшебницу, ожидая, что же будет дальше. — Моя страна стала бы просто придатком или колонией для Англии, — горько вздохнула Жданова, качая головой. — Власть Советов не идеальна, где-то груба, но это народная власть, и я знаю, что МСССР и СССР не станут колонией другой страны. Хотя бы потому, что мы способны прокормить себя сами, а сейчас гоним гитлеровскую армию с наших земель. — Тут же она гордо выпрямилась, глядя подругам в глаза. — И я вам, как советская волшебница, могу дать своё честное обещание: Красная Армия не только выгонит их за пределы моей страны, но, как во времена Александра и Наполеона, погонит нелюдей до самой их столицы, во второй раз освобождая Европу.       Она откинулась обратно на спинку стула, смотря на ошеломлённых английских волшебниц. — Весьма интересное повествование событий, — кивнула Вальбурга, не скрывая любопытства. — Почему Реддл? Что вас связывает? Сильно сомневаюсь, что ты бы просто так помогала ему. — Мы, как бы, заключили союз. Я ему даю свои знания и направляю, а он в ответ не нападает на мою страну и не пытается ей манипулировать в будущем. — С чего бы Тому Реддлу нападать на кого-то? — хмурясь, спросила Минерва, заламывая пальцы.       Капкан захлопнулся одним точным вопросом старосты Гриффиндора. — Мальчик немного заигрался, — пожала плечами Мария, сохраняя спокойствие. — Понятное дело, он бы не напал на мою страну. Но… скажем так, перестраховаться не мешало бы. — Почему именно ты? — Потому что я одна знаю, как сделать из этого болота что-то наподобие государства, способного не только выжить, но и развиваться, — хмыкнула Мария, стараясь смотреть прямо в тёмные глаза Вальбурги. — Тебе же бабушка уже рассказывала, что Англия слаба, галлеоны обесцениваются, в газетах только и пишут о том, как беднеют аристократы, маги идут работать в маггловскую часть страны, чтобы прокормить семьи. И похоже, скоро магглорождённых станет гораздо больше, чем сейчас и за последние годы. — Так вы встречаетесь? — в упор спросила Минерва. — Потому что я не вижу, как можно помогать ему просто так. Тем более… ты же уедешь после того, как война закончится?       Мария выдержала паузу. Её глаза, обычно такие живые, на мгновение стали серьёзными. — Лично я с ним не встречаюсь, — скривилась Мария от брезгливости к таким перспективам и жизненному росту. — Просто интересно… насколько я смогу, скажем так, создать уменьшенную копию моей Родины. — Так ты уедешь? Зачем тебе оставаться в так называемом «болоте»? — тут же спросила Вальбурга. — Я не знаю! — крикнула Мария, прикрывая глаза. — Мы… я… Слушайте, это всё очень сложно. Мои шпильки – древний артефакт, созданный моей далёкой родственницей, и ему не один век. Суть его в том, чтобы находить тебе истинного избранника. Если он тот самый, стоит ему прикоснуться – и шпильки начинают светиться. Если меня не устраивает избранник, в теории я могу отказаться, но такая сила артефакта имеет и тёмную сторону. Я буду сходить с ума и вряд ли дотяну до тридцати. И работает оно только в мою сторону. Реддл спокойно может прожить эту жизнь без меня, а я же повешусь, если откажусь от него.       Её голос дрожал, но она продолжала, словно прорвав плотину: — Я ищу любые способы, чтобы удержать его возле себя без вреда для жизни и для других. Я хочу, чтобы он стал нормальным волшебником с образованием и только потом менял мир. И я всегда должна быть рядом с ним на эмоциональном уровне – то есть принять его в свой мир. Идиота я не хочу принимать, поэтому пытаюсь, чтобы из него вышло что-то нормальное. Поэтому заключила с ним союз, пытаюсь протолкнуть в юриспруденцию, чтобы он знал законы хотя бы своей страны и получил образование с работой. Уеду ли я? Хороший вопрос, Вальбурга. Только Реддл не согласен переезжать в МСССР, соответственно, я должна быть рядом с ним и жить в Англии. — Поэтому ты хочешь создать маленькую копию МСССР? — прошептала Минерва с жалостью, глядя на подругу. — Не только поэтому, — горько прошептала Мария, вставая со стула. — Хотя почему бы и нет. Я не хочу жить в болоте после того, как увидела и прожила жизнь там, где в школе был свет и радио, где выпускники шли получать образование, а потом и работу. У меня на Родине… — вдруг её голос стал тише, почти неслышным. — Там осталась… Моя бабушка сейчас сидит в оккупации. — Она отвернулась к окну, чтобы подруги не видели её лица. — Она отправила нас сюда к родственникам. Ноябрьской ночью 1942 года через порт-ключ в нашем доме появился её друг, который помог ей вывести нас в поле. Сама она отказалась ехать, сказала, что будет ждать нас здесь, пока война не закончится, и заберёт отсюда. Худо-бедно, в багажниках и среди мешков, я с Александром добрались до Ленинграда, откуда нас с помощью магического корабля эвакуировали сюда по специальному маршруту – как и других детей, у которых были родственники за границей. Ведь неизвестно было, как далеко зайдёт враг. Кто-то выходил в Англии и следующим кораблём добирался до Америки или в Канаду. Наш дядя по папиной линии обосновался здесь, и мы жили у него до августа этого года. Потом наша жизнь в виде племянников ему надоела, перспективы стали весьма туманными, и нас отправили сюда. — Но как вас не разбомбили? — выдохнула Минерва, опуская палочку. — Селена сказала, что мы должны были утонуть, — хмыкнула Маша, продолжая смотреть на ночное небо. — Так ей сказали карты. Что я что-то сломала, и она не может увидеть мою судьбу, ведь я и Александр не должны были здесь появиться. — Но Реддла же… — Мы бы встретились в любом случае, только позже. А если бы я умерла, то артефакт утратил бы свою силу, ведь он передаётся только по женской линии, со стороны мамы. — Тогда где ваши родители? — нахмурилась Вальбурга. — Вера и Константин Ждановы погибли в декабре 1938 года, уехав в командировку за границу в ноябре того же года, — заламывая пальцы, выдохнула Мария и тут же отвернулась, закрывая лицо. — Никто не знает, что с ними случилось. Нам сообщили через два месяца, что они пропали, и только когда поиски не увенчались успехом, их признали официально погибшими. Папа так и не увидел, как я заканчиваю школу, — шмыгнув носом, прошептала Мария, вытирая слезу со щеки. — Мама могла бы подержать мой красный аттестат об окончании школы, который она так хотела увидеть.       Слизеринка и Гриффиндорка молчали за её спиной, не зная, что им делать и как поступить. — Где они погибли? — шёпотом спросила Минерва, подходя ближе к Марии. — В Германии, — выдавила из себя ответ девушка. — Как оказалось, у мамы были лингвистические способности. Когда папу направили работать за границу, она уже понимала, что происходит в Европе, и поставила условие: они будут работать вместе. Впервые в нашей семье произошёл большой скандал. Папа и мама кричали друг на друга, пытаясь убедить, почему именно они правы. Они тогда не разговаривали неделю. Мама пошла к нему на работу и… Боже, её взяли, — горько, с иронией хмыкнула Мария, вытирая очередную слезу. — Оказалось, у Веры Ждановой – способность изучать языки в быстрые сроки. И каким-то чудом её пропихнули и взяли на эту работу. Именно поэтому нас отправляли к бабушке… — Которая миссис Кузнецова? — спросила Вальбурга, тоже делая шаг вперёд. — Именно она, — кивнула Мария. — Папа и мама уезжали часто и надолго. Поэтому большую часть времени мы жили на юге, и только когда возвращались мама и папа, мы жили в Ленинграде. Потом был Колдовторец, и мы стали видеться ещё реже. А потом нам… завуч, миссис Дубровина, сказала ехать домой. Там бабушка показала похоронку. Папа и мама больше никогда не приедут! Папа не будет называть меня «боевой подругой», мама не будет ругаться из-за моего поведения! Саша больше не посоветуется с папой, как ухаживать за девушками, и не принесёт маме свой дневник, где только одни пятёрки. Мама больше не заплетёт мне косы! Папа не расскажет нам, как у него проходила служба, как он сразу влюбился в маму и как боялся нашу бабушку… — «Боевая подруга»? — Маша уже не различала, кто из девочек это спросил, пытаясь успокоиться. — Папа так называл меня, — утирая слёзы, продолжала Маша. — Мама говорила, что в первый месяц он боялся брать меня на руки. А через полгода, вернувшись с рынка, она увидела, как папа переворачивает меня по кровати и имитирует боевые манёвры, а я почему-то улыбалась и позволяла ему поднимать мои руки, будто мы кидаем гранату. После этого папа называл меня только «боевой подругой». И потому что я засыпала не под сказки, а только когда папа рассказывал, как правильно совершать боевые манёвры и переправы. — Из тебя хотели сделать солдата? — с какой-то долей ужаса и недопонимания спросила Минерва. — Папа надеялся, что я буду читать Достоевского и разбираться в искусстве, — тихо, сквозь смех, прошептала Мария, чувствуя, как дёргаются плечи. — Но не получилось. Как он однажды сказал: «Даже хорошо, что ты «боевая подруга», а не кисейная барышня». Он был счастлив, что я такая, какая я есть. Мама… Там сложнее. Она казачка – такое вольное сословие людей и волшебников, не принимающих чужие законы, живущих на свободе. Ей было тяжело в Ленинграде. Может, она его даже ненавидела. Она выросла в степи, где была полная свобода, тепло и солнце, а вторую половину жизни прожила в сыром, до ужаса культурном и не прощающем ошибок Ленинграде. Вера Жданова хотела, чтобы я жила, как полагается в городе, как все. А я… я же полная копия её, считай, отражение, только внутри. Она подстроилась с годами под правила столицы, ломала где-то себя и переступала, чтобы жить было проще. И хотела того же и от меня.       Она замолчала, и в тишине комнаты слышно было только её прерывистое дыхание. Минерва протянула руку и осторожно коснулась её плеча. — Почему она это сделала? Жить в нелюбимом месте? — Папа боготворил Ленинград – до революции Петроград. Он там учился и всегда хотел жить там. Мама пошла ему на уступки и переехала после Гражданской войны туда. Они любили друг друга, — одними губами произнесла последнее предложение Мария, чувствуя, как Вальбурга и Минерва стоят позади неё. — Я никогда не видела, чтобы кто-то кого-то так любил, как они друг друга.       Вдруг её окутали солнечного цвета искорки, и её одежда вместе с волосами высохли. Мария почувствовала, как её кто-то обнял с левой стороны. Это оказалась Минерва Макгонагалл, которая, затаив дыхание, слушала историю родителей Марии и Александра Ждановых. И доказательство того, что если один любит другого до беспамятства, то он может пойти ради него на жертвы.       Следующее прикосновение было с правой стороны. Холодная и скупая на объятия, Вальбурга Блэк приобняла подругу. И вдруг поняла, что можно не добиваться любви от матери и отца идеальной внешностью, не пытаться жить по законам, написанным ещё их предками в двенадцатом веке. А возможно, просто быть «боевой подругой».       И обе английские девушки поняли, что оставила Мария Жданова на другом материке. Там остались её родители, с которыми они никогда не познакомятся, бабушка – миссис Кузнецова, которая жила на юге и лечила как волшебников, так и людей. Там, в СССР, осталась жизнь обычной рыжеволосой девочки, которой никогда не должно было быть здесь. Они бы сейчас точно не обнимали её, пытаясь утешить. Ведь они никогда не теряли то, без чего ты не можешь даже дышать, не то что жить: без дома и без семьи. — Я хочу вернуться домой, — утирая слёзы, произнесла Мария, пытаясь успокоиться. — Но Реддл никогда не поедет в Союз. Александр уедет обратно домой. — Это он тебе сказал? — спросила Минерва. — Это сказала я, — пожала плечами Мария, глядя на вид из окна и на чёрное небо. — Он вернётся домой. А я… Мы же понимаем, что меня ждёт, если я уеду и оставлю Реддла здесь. — А миссис Кузнецова? — шёпотом спросила Вальбурга. Мария лишь нахмурилась и помотала головой, пытаясь отогнать дурные и глупые мысли. — Бабушка будет жить. И Саша тоже будет жить. Только без меня, — выдавила она из себя эти слова, стараясь не смотреть ни на кого. — Я уже перечисляла Реддлу, чем моя Родина лучше этого болота: и институты, и законы, и возможности. Он только упёрся в свои желания – и всё!       Минерва Макгонагалл резко поправила очки на переносице и тут же нахмурилась. — Но если ты уедешь… Мы же больше не увидимся? — Не глупи, Минерва, — отрезала Вальбурга, дёрнув плечом. — Даже если Мария уедет, мы будем хотя бы иногда видеться. — Будем реалистами, Вальбурга, — нахмурилась ещё больше Минерва, поправляя воротник рубашки Марии. — Мы не увидимся больше, если Мария уедет. Почта – ещё куда ни шло.       И пока две девушки выясняли и доказывали, кто из них больше прав, Мария вдруг расхохоталась, глядя на них и вспоминая что-то очень далёкое из своей жизни — Вы как Ольга и Наталья, — уже не завивая, а просто распутывая колтуны в волосах, произнесла Мария. — Они так же могли спорить друг с другом до посинения. — Кто это? — приподняв бровь, спросила Вальбурга. — И где они сейчас? — Мои подруги, — слегка улыбнулась советская волшебница, но улыбка вышла бледной, дрожащей. — Они умерли. Если точнее – их расстреляли возле речки, которая находилась напротив дома бабушки. Мы дружили с четырёх лет и вместе жили в одной комнате в общежитии Колдотворца. Их убили в августе 1942 года. — Вы были близки, похоже, — вынесла вердикт Вальбурга. — Дружба длиной почти в десять лет… Это много значит. — Очень, — улыбнулась Маша дрожащими губами, и в глазах её снова заблестело. — Мы были не разлей вода. Всё делили на троих. Говорят, такую дружбу разлучает расстояние. Ольга хотела жить в Москве, Наталья – поехать в Китежград, а я – отучиться в Ленинграде. Нас разлучила смерть. — Кто их убил? — Алексей Волков, — прошипела Мария с такой ненавистью и презрением, что подруги невольно переглянулись. — Не помню, чтобы о нём печатали в газетах, — тут же сказала Минерва, поправляя очки. — Генрих Шварц, который при рождении был назван Алексеем Волковым, никогда не будет интересен общественности, потому что он – убийца детей и стариков, — прошипела Мария, скривившись. — Это ничтожество не должно было родиться, не то что становиться… — Становиться кем? — с нажимом спросила Вальбурга. — Моим крёстным, — выдохнула Мария. — Алексей Волков, именующий себя Генрихом Шварцем, был лучшим другом моего отца и моим крёстным. Он убил Ольгу и Наталью специально на наших глазах, а теперь… что будет с бабушкой – мы не знаем.       Она закрыла лицо руками, и плечи её затряслись. Минерва и Вальбурга переглянулись, не зная, что сказать. Тишину нарушал лишь далёкий бой часов да всхлипы Марии, которая так и не научилась прощать предательство. И, кажется, не собиралась.

***

— Мария, хватит! — пихнула Вальбурга девушку в бок. — Я не верю, что обычный мальчишка поднимает штангу для каких-то соревнований и ростом два метра. — А я тебе говорю, Вальбурга, наш Григорий попал бы на Олимпиаду, — уворачивалась Мария от ударов. — Григорий – хороший парень, весёлый, добрый. Только вот девушка ему хорошая никак не попадалась. Думаю, ты бы ему понравилась, — хихикнула Мария и опять принялась уворачиваться. — Ему как раз нравились девушки с характером. — Не хочу слышать ни про какого Григория! — закатила глаза Вальбурга и тут же нашла новую жертву для советской девушки. — А для нашей Минервы кого-то бы ты нашла? — Никого мне не надо! — сурово возразила Минерва. — Мария, даже не начинай! — Думаю, Иван, вернее Вано, тебе бы подошёл, — словно знаток, кивнула Мария, уворачиваясь теперь от Минервы. — А что? Он парень хороший, тем более лучший друг Григория! Он всех шугает, кто плохо себя ведёт. Ещё и семечками подкармливает, кто хорошо попросит. И вместо тебя будет тебе очки поправлять, — улыбнулась Мария, видя, как Минерва тут же поправила на себе очки. — Великолепные перспективы, — закатила глаза Вальбурга. — Тяжелоатлет, который хочет попасть на Олимпиаду и ростом под два метра, и его лучший друг, который подкармливает всех семечками и пугает тех, кто перешёл ему дорогу. — Я выбрала лучших, — с гордостью сообщила Мария, смеясь. — У Григория ещё и сестра младшая двоюродная есть – Любовь. Вот она – настоящая советская женщина. Они ж род свой ведут ещё от богатырей, отсюда и фамилия – Григорий и Любовь Богатырёвы. — И как выглядит эта Любовь? — приподняла бровь Минерва, улыбаясь. — Любовь, конечно, поменьше Григория, всего-то метр девяносто, — пожала плечами Мария, видя в глазах англичанок ужас. — Да вы чего! Вот Александра, родная сестра Григория, всего-то метр восемьдесят три. Самая младшая из семейства Богатырёвых. — Для вас это норма? — с ужасом спросила Минерва, стараясь сохранить лицо. — Я же говорю – они Богатырёвы. Для них это в порядке вещей. Было бы больше вопросов, если бы они были ростом ниже метра восьмидесяти. — Кошмар, — выдавила из себя Вальбурга, поправляя складку платья. — Я даже не хочу больше ничего слышать о Григории Богатырёве, Мария. Тем более grand-mère нашла мне уже какого-то Сириуса, и на её новогоднем балу мы должны познакомиться. — Ты рада этому? — спросила Минерва, когда девочки остановились возле подоконника. — Мне пока что нужно просто с ним познакомиться. Если не понравится – я могу отказаться. В любом случае, пусть лучше grand-mère найдёт мне кого-нибудь, чем отец. Он будет выбирать кого-то из Краучей или Лестрейнджей. А меня такие перспективы не привлекают. — Звучит не очень, — призналась Мария, запрыгивая на подоконник. — Ты бы не хотела поменять что-то? — Даже если бы и хотела, мне некуда податься, если я учиню скандал, — пожала спокойно плечами Вальбурга. — Так я хотя бы выберу лучшее из того, что имеется. Возможно, даже смогу ужиться с этим Сириусом. Grand-mère редко ошибается в волшебниках. — Мне она понравилась, — вдруг призналась Минерва, недовольно косясь на то, как Мария сидела на подоконнике, но промолчала. — Но… ей, кажется, было не очень хорошо на вечере. — По поводу этого, — встряла Мария, наклоняясь чуть вперёд. — Александр сказал, что это болезнь Паркинсона. — Я уже говорила, что grand-mère не может болеть маггловской болезнью, — закатила глаза почти к небу Блэк. — Хватит уже говорить о том, чего нет. — Но Александр не ошибается… — Александр ошибся, — отрезала Вальбурга и посмотрела на своих подруг. — Никакая это не болезнь Паркинсона.       Тяжело вздохнув, Вальбурга обперлась поясницей о подоконник и принялась рассказывать тёмные тайны семейства Блэк. — Когда ей было пять, её семья осталась в новогоднюю ночь у Лестрейнджей. Бабушку планировали обручить с дедом Лестрейнджа. И маленькая пятилетняя Виолетта вышла из своей гостевой спальни – отправилась осмотреть поместье. Что было дальше – она не помнит, но нашли её с пробитой головой, в луже крови. Кое-как её смогли вернуть с того света и даже выходить. Сами понимаете, какой был уровень медицины в те годы. — Вальбурга обвела взглядом Минерву и Марию, которые затаив дыхание слушали подругу. — Но после этого маленькой девочке начали сниться сны. В одну ночь она стоит среди присутствующих на казни Анны Болейн. В следующую – видит, как викинги грабят наши земли. А в следующей – смотрит на то, как создавался орден короля Артура. — Но ведь… твоя бабушка увидела меня под чарами, — прошептала Минерва, поправляя очки на переносице. — Вернее, я столкнулась с ней, и её зрачки сузились, и она сказала, чтобы я дышала. — Это не всё, — горько продолжила Вальбурга свой рассказ. — Взрослые списывали всё на детские фантазии. Но потом бабушка начала замечать, что она находится в комнате, а через долю секунды видит, как в этой же комнате заключается сделка, которая происходила в прошлом веке. Ей приходят видения каждый раз, когда у неё сужаются зрачки, и она видит прошлое на доли секунды. При этом сознание подкидывает ей разные картинки – бывает, те, что меняют судьбу, а бывает и всякая бессмыслица, например, кто разбил горшок с цветком. Но когда у неё трясутся руки – это значит, что она видит будущее. — Она перевела дыхание и добавила с горечью: — А трясутся они потому, что происходит скачок – оборот Земли вокруг оси ударяет в её сознание. Кого бы не затрясло после такого? — И что именно она видит? — тихо спросила Мария. — Будущее, в своём роде бессмыслицу, которую трудно разобрать и сопоставить. Так что чаще всего это просто какие-то картинки, проплывающие перед глазами и тут же пропадающие. — Вальбурга отвернулась, чтобы никто не увидел, как дрожат её губы. — Поэтому не надо лечить мою grand-mère от того, чего у неё нет. Она не больна. Она… проклята. Или одарена – кому как нравится.       На лице слизеринки застыло странное выражение – смесь гордости и горечи, которую Мария видела впервые. — Теперь вы понимаете, почему grand-mère такая? — тихо спросила она, не глядя на подруг. — Почему её считают сумасшедшей?       Минерва поправила очки, но промолчала. Мария тоже не знала, что сказать. — Она не всегда могла контролировать свои видения, — продолжала Вальбурга, глядя куда-то в пустоту коридора. — В молодости они накатывали внезапно. Она могла сидеть за столом, смотреть на жениха, а в следующую секунду – видеть, как его предки заключали невыгодные сделки или как он сам умрёт через двадцать лет. И она вздрагивала, бледнела, иногда даже кричала. Её считали нервной, безумной, проклятой. Ни один чистокровный маг не хотел связывать с ней судьбу. Даже за большим приданым.       Вальбурга горько усмехнулась. — Отец уже отчаялся выдать её замуж. Думал, что она останется старой девой и умрёт в их поместье одна. Но нашёлся один… Эдмонд Блэк. Ему было тридцать пять, он потерял жену при родах и остался с маленьким сыном на руках. Он был старше grand-mère на десять лет, и ему было всё равно на её способности.       Вальбурга замолчала. Мария заметила, как дрожат её пальцы, сжимающие край мантии. — Они прожили вместе тридцать лет. Он умер, до того как я родилась. Grand-mère так и не вышла замуж повторно. Она каждый день приходит в его кабинет и смотрит на пустое кресло. И уверяет, что видит его силуэт. Картинку из прошлого. — Вальбурга… — начала Минерва, но та перебила, резко выпрямившись. — Она не сумасшедшая. Она просто помнит всех, кого потеряла. И видит всех, кого ещё потеряет. И продолжает жить. Потому что Эдмонд Блэк, её муж, завещал ей все свои богатства и бизнес. Любили ли они друг друга никто не знает, но то что они смогли прожить столько лет и Виолетта Блэк получила такой подарок в наследство говорит о многом. Да Минерва, она нам не родная бабушка, но это не отменяет того что она всегда будет стоять горой за меня и Альфарда.       Минерва вдруг опустила взгляд в пол – что было несвойственно для бойкой и ответственной старосты Гриффиндора, которая планировала стать старостой школы хотя бы на седьмом курсе и являлась частью команды по квиддичу. — Минерва, ты чего? — спросила Мария, подходя к подруге.       Макгонагалл тяжело вздохнула и аккуратно, по-макгонагалловски, уселась на скамейку, поправляя очки. — У меня нет бабушки, которая общалась бы со мной. Со стороны мамы они не признают ни меня, ни моих братьев. По папе умерли, когда мне был год. А папа с мамой… — она вдруг зажмурилась, закрывая лицо руками и упираясь локтями в колени. — Я не знаю, любят ли они друг друга вообще. Мама пытается делать вид, что всё хорошо. Для соседей мы идеальная семья, но… Папа он хорошо к нам относится, даже очень, но он ничего не хочет слышать про Хогвартс, ни про магию. Конечно, палочку можно показать дома – мама иногда, когда не успевает что-то сделать по дому, пользуется ею, но мы видим, что он ненавидит магию. — Твоя мама, кажется, должна была выйти замуж за Вильгельма Малфоя, — подала голос Вальбурга, вспоминая светские сплетни на приёмах. — «Минерва Малфой»… Если честно, отвратительно звучит. — Согласна, — ответила Минерва, и её плечи слегка дрогнули. — Папа не знал, что мама волшебница. Она рассказала об этом, когда они уже поженились, и это сильно ударило по нему. Нет, он не завидовал нам, его вполне устраивает, что он обычный. Его ранило молчание и… Как объяснить соседям, что твоя дочь уезжает учиться в «пансионат для благородных девиц», особенно когда те лезут туда, куда не надо, и просят сказать им название учебного заведения, чтобы отправить туда своих детей? — Она сглотнула. — Я ведь делаю всё, чтобы он гордился мной. Что я волшебница, что я староста, игрок команды… А он до сих пор видит только то, что мама скрыла когда-то от него, что она волшебница! Я не мама, я ничего не скрываю от него, я хочу, чтобы он увидел меня. Чтобы похвалил за значок старосты, на который он даже не посмотрел, на мой табель, где он ничего не понимает, но видит только высшие баллы, которые его не радуют. А мама… Она не знает, как начать общение с ним, как заставить его сесть и поговорить. Лучше бы они уже развелись, и нам всем стало бы легче, — горько покачала головой Минерва, пряча слёзы за ладонями. — Папе не пришлось бы оправдываться, куда пропадает его дочь, и не смотреть в мой табель оценок. Я уверена, он мечтает о том, чтобы рассказывать: «Моя дочь – староста класса» или «Да она получила высший балл по арифметике среди всех учеников класса». Лучше бы они вообще друг друга не встречали… И все были бы счастливы. — Но тогда бы ты не появилась, — прошептала Мария, присаживаясь рядом и положив ладонь на плечо девушки. — Вот и славно, — буркнула Минерва, успокаиваясь. — Нет, не славно, — отрезала Вальбурга и величественно села тоже рядом. — Минерва Макгонагалл, послушай меня внимательно, ведь я объясняю всегда один раз. — И тут же схватила подругу за плечи, повернув её к себе лицом. — Я никогда больше не хочу слышать о том, чтобы тебя не было. Ты – единственная волшебница, протянувшая мне руку помощи, не побоявшись сплетен Энслер. Ты заслуживаешь того, чтобы тебя любили не за то, какая ты волшебница, а за то, что ты вечно… поправляешь очки, — нашла ответ Вальбурга Блэк, ухмыляясь. — Ты самая добрая волшебница, которую я встречала, готовая пойти против других, не бросая своих. Тебя ненавидит половина факультета, за который ты несешь ответственность, но ты продолжаешь общаться со мной и с Марией. Ответственнее тебя я уже никогда и никого не встречу. — Мы гордимся тобой, — кивнула Мария, появляясь с правой стороны. — И немного боимся. Но гордимся больше. Ходят слухи, что Реддл боится, как бы однажды ты не убила Розье на матче. Сам Том Реддл боится, что ты устранишь его однокурсника в порыве гнева. Кто бы ещё мог так влиять на него? — Ты, — улыбнулась Минерва, поворачивая голову в сторону Марии. — Если честно, я хочу пользоваться лампочками, а не свечами или факелами в коридорах. Мне понравилась идея с электрификацией. — А я хочу увеличить капитал своей семьи в два раза, — ухмыльнулась Вальбурга, поправляя складку платья. — Если это действительно увеличит капитал рода Блэков – почему бы и нет. — На том и решили, — улыбнулась Мария. — Надавим на Реддла морально и… — Я тоже хочу надавить на Реддла морально, — раздался шёпот за их спинами.       Девушки обернулись в темноту. Оттуда вышла Лилибет, сжимавшая в кулаке смятое письмо. Судя по содержанию, оно ей явно не нравилось. На её лице, когда свет факела упал на него, были видны слегка покрасневшие глаза, но она продолжала слегка улыбаться. — Тебя кто-то обидел? — тут же приподняла бровь Вальбурга, слегка нахмурившись. — Имя. — Нет, нет, Вальбурга, меня никто… — Имя, Мортерн, — отрезала Вальбурга, вставая с лавочки. — Я жду.       Лилибет сглотнула и слегка покачнулась туловищем, будто раздумывая, стоит ли делиться. Вдруг она посмотрела на всех собравшихся. — Я смогу стать адвокатом? — выпалила она быстро и тут же зажмурилась, сжимая письмо сильнее. — Естественно, — тут же сказала Вальбурга. — Что за глупые вопросы? Если Лестрейндж опять ведёт себя как клоун, я смогу решить этот вопрос. — Не Лестрейндж, — усмехнулась Лилибет горько и вздохнула. — Папа… Он консервативных взглядов. Мы уехали из Америки не просто из-за того, что у него командировка, да, в частности из-за этого. Но так же сыграла роль война. Женщинам позволено работать на заводах, занимать руководящие посты и… Боже, в середине двадцатого века им дозволено спорить с мужчинами! — Но Америка, кажется, более свободная, нежели Англия, — нахмурилась Минерва, быстро поправив очки. — Разве не так? — Сейчас – да, — кивком подтвердила свои слова Лилибет. — Но до войны женщины были в основном домохозяйки. Тем более моя страна достаточно верующая и живёт по канонам церкви. Сейчас война, мужчин не хватает, и на работу вышли женщины, которые быстро поняли, что к чему, и что им дозволено спорить с мужчинами и разговаривать на равных. Одна из женщин влепила отцу пощёчину за то, что… если сказать мягко, он обозвал её «глупой ночной бабочкой», когда она указала на недочёты. Как понимаете, папа не смог этого вынести. Вернее, по его мнению, подорванная репутация – и чтобы я не нахваталась подобных взглядов, мы и приехали сюда. Он сказал: когда эта вакханалия закончится, мы вернёмся обратно, и я буду… Я буду вышивать крестиком! — зло крикнула Лилибет, топнув от обиды и отчаяния ногой. — Я, Лилибет Мортерн, буду вышивать крестиком и ждать мужа с работы! — Ты принята, — улыбнулась Мария, вставая с лавки и протягивая руки для делового рукопожатия. — Мы объявляем вторую волну атаки на мужчин. Пусть они знают, откуда они появляются и на что мы способны. — Какая же причина на этот раз? — пытаясь скрыть улыбку, спросила Минерва, тоже вставая с лавки и подходя к девушкам. — Нам не нужна причина, чтобы начать войну, — отмахнулась Вальбурга с видом генералиссимуса, или как минимум командира роты. — Жданова! — раздался эхом вопль Реддла, срывающийся на истерику. — Я слышу, что ты там! Где моя палочка!? — Бежим! — захихикала Мария и потянула Минерву за руку вперёд, а та вцепилась в Вальбургу, умоляюще глядя на слизеринку.       Та в ответ лишь ухмыльнулась и схватила Лилибет за руку. Четыре девушки побежали, хохоча, пока голос Реддла их догонял, надеясь поквитаться с ними за унижение. А он только спустя несколько часов обнаружил отсутствие своей волшебной палочки во внутреннем кармане мантии. — Идиот, — вздохнул Мишутка, держась своими маленькими ручками за колонну, которую не получилось обхватить полностью, но домовая магия позволяла держаться на любой поверхности. — Если бы змеюка тебе твоя не сказала про палочку, так бы и не кинулся искать. — Я сниму все баллы со всех факультетов! — почти бежа, кричал Реддл, следуя за смехом четырёх девушек. — Я не шучу! Макгонагалл, я лично подниму вопрос на собрании о… — Тогда Розье вряд ли вернётся с матча, Реддл! — вдруг бойко крикнула Минерва, лавируя возле колонн. — Я лично подниму этот вопрос на матче! — Жданова, верни мою палочку! — взревел Реддл и всё-таки сорвался на бег, пытаясь догнать девушек, которые уже разделились и попрятались, ожидая появление взбешённого старосты школы, грозящегося снятием баллов.       Кажется, судьба никогда не была благосклонна к Тому Реддлу, сколько он себя помнил. Нет, он был уверен, что судьба никогда не поворачивалась к нему лицом, чтобы принести каплю света и везения. Сначала приют и осознание, в каком именно месте он вынужден существовать, насмешки детей, которые его окружали. Жалкие создания, которые смели хохотать над тем, что он предпочитал общаться со змеями – которые были мудрее и добрее к нему, чем эта вшивая свора. Вшивая, кстати, во всех смыслах этого слова. Надежда, что придёт отец и заберёт его в дом. И как они жестоко разбивались о реальность, когда других забирали, а его запирали в подвале во время смотрин, чтобы он не позорил приют перед гостями. Потом война, сокращение пайка, бомбы, самолёты и бесчисленные ночи в бомбоубежищах. И теперь Жданова – самая крупная проблема в его жизни. — Получай, гадюка, — раздался голос где-то сверху, пока Том Реддл лежал лицом в пол. — На, забирай. — И тут же в макушку прилетела его палочка, которая теперь катилась куда-то в бок после удара о его голову. — Чего орать-то?       Медленно встав, Том увидел это уродство в красной рубахе, которое теперь стояло на потолке вниз головой и очень хорошо держалось. И улыбалось своей гадкой улыбкой сквозь бороду. А слизеринец пытался встать с достоинством короля после того, как плюхнулся лицом вниз прямо в пол.       Когда он уже достаточно разогнался и набрал скорость, вдруг он почувствовал, что обо что-то спотыкается и летит прямо вниз. Единственное, что его спасло, – это то, что он успел вовремя выставить руки вперёд. Но это не отменяет того, что он плюхнулся всем телом вперёд и раскинулся на полу.       Тут же он схватил палочку и направил на Мишутку, уже зная, что это не поможет. Но когда эта маленькая, но дотошная живность смотрит на тебя с аурой превосходства, можно применить и Аваду Кедавру, если бы позволял закон. Или если бы это было вообще возможно. — Я взял твою палку, — просто сказал Мишутка, но, увидев, что мальчишка не внемлет, что он пытается до него донести, добавил: — Идиот.       И тут же своим маленьким пальчиком показал на себя, затем тем же пальцем – на Реддла, а потом кивком головы указал на его палочку. Явно пытаясь донести свою превосходную идею до наследника Слизерина. И план ведь действительно удался. — Зачем? — выдавил из себя Том и тут же развёл руками, повторяя свой вопрос на языке жестов, понятном только этим двоим. — Надо, гадюка, надо, — уверенно, даже по-отечески сказал Мишутка и сделал несколько маленьких шагов вперёд. — Воспитание называется.       И в знак примирения похлопал его по ноге, будто утешая после такого марафона. Тут же, на глазах Реддла, Мишутка щёлкнул пальцами и растворился, будто его тут никогда и не было. — Ненавижу свою жизнь, — прошипел Том Реддл.       И где-то внутри он жалел, что не разбился насмерть. Даже здесь судьба не повернулась к нему лицом, а продолжала вести по неизвестной тропе, состоящей из палок и… Нет, здесь подходило только одно слово по мнению Тома Реддла. И слово это было «дерьмо». — Когда-нибудь я убью тебя, Жданова, — буркнул Реддл, разворачиваясь обратно в сторону гостиной, где уже собрались его люди.       Но вдруг остановился на полпути и во второй раз за этот вечер ухмыльнулся чему-то своему. Встреть сейчас кто-нибудь из учеников Хогвартса Тома Марволо Реддла, тот не поверил бы своим глазам, как он – можно сказать – почти улыбался. И прошептал что-то непонятное в пустоту: — Революционерка. И продолжил свой путь дальше.

***

— У меня тренировка. Может, после одиннадцати соберёмся во внутреннем дворике? — спросила Минерва, натягивая шарф повыше. — Ещё надо отдать списки факультета Диппету.       И тут же сорвалась с места, бежа на поле, стараясь никого не задеть своей метлой – или не сбить насмерть, в её случае. — Тогда в двенадцать, — кивнула Вальбурга, отмахиваясь от возмущений младшего брата. — Альфард, хватит. Ты можешь идти уже сейчас вместе с Александром. Я тебя не держу. — Александр хочет пойти с Флетчер, — обиженно сообщил Блэк. — Мне там делать нечего. — А среди нас есть что делать? — насмешливо приподняла бровь Вальбурга. — Я сказала нет. — Но Вальби… — Правда, Вальбурга, давай возьмём Альфарда с собой? — растрогалась вдруг Лилибет. — Посмотри в эти глаза. Ему же ведь и вправду не с кем пойти.       Лилибет Мортерн растрогалась ещё больше, когда Блэк сделал умоляющие глаза и с лёгкой улыбкой посмотрел на новую подругу своей старшей сестры. А та не могла пройти мимо такого «искреннего» вида мученика, что даже приобняла мальчишку за плечи. — Лилибет, Альфард хочет пригласить Джули на прогулку в Хогсмид, — улыбнулась Вальбурга с прищуром, глядя в глаза брату. — Правда, Альфард? — Кажется, теперь да, — вздохнул Альфард уж слишком тяжело и медленно отстранился от Лилибет. — Спасибо, что попыталась. — Может, в следующий раз повезёт, — погладив по плечу, произнесла Лилибет, и Альфард ей лишь кивнул, направляясь искать своего друга, который, казалось, испытывал судьбу в надежде на согласие Флетчер.       Вальбурга проводила взглядом удаляющегося брата с видом победительницы и повернулась обратно к Лилибет. — Что? — Тебе повезло, — просто сказала Лилибет, слегка улыбаясь. — У тебя есть брат. Вернее, два брата, но кажется, Альфард ближе к тебе. — Он надоедливый младший брат, который вечно хочет выведать мои секреты и шантажировать меня ими, чтобы я всё делала за него, — хмыкнула Вальбурга. — Но ни одна из его попыток не увенчалась успехом. Сегодня он, например, хотел выведать у меня про Сириуса Уинтерборна. — Это тот молодой человек, о котором ты пыталась рассказать утром? — улыбнулась Лилибет и захихикала. — Альфард так мило заботится о тебе. — Он хочет узнать всю информацию об этом несчастном Сириусе и уничтожить его. Или запугать, чтобы тот не подходил ко мне, — отмахнулась Вальбурга, но позволила себе маленькую полуулыбку. — На крайний случай – применить все известные слухи о том, что наша семья сумасшедшая, чтобы этот Сириус испугался и сам быстро убежал туда, откуда он приехал. — Потому что он любит тебя, вот поэтому так и ведёт себя, — с умилённым вздохом улыбнулась Лилибет, пытаясь убрать непослушную блондинистую прядь за ухо. — Это так трогательно. На самом деле тебе правда повезло. У меня нет никого, кто так бы заступался за меня. — Альфард Блэк просто считает, что он – эталон настоящего мужчины, — с какой-то каплей гордости произнесла Вальбурга. — Поэтому считает нужным отгонять от меня всякий мусор, который хочет приклеиться к нашей семье и вписать свое имя в нашу родословную. — Я же говорю – это очень трогательно и милый жест с его стороны. Кто если… Да что такое! — прошипела Лилибет, когда прядь опять выскочила и начала прилипать к глазам, загораживая Вальбургу. — Раздражает. — Не думала пользоваться заколками? — Мне не нравится, когда…       Тут же кто-то появился сбоку. Мужская рука легла на её кисть, и чьи-то пальцы заправили прядь волос за ухо, задевая мочку. Даже после этого пальцы медленно провели по её шее. Лилибет уже знала, чьи это пальцы. — Лестрейндж! — взвизгнула девушка, отскакивая от слизеринца, который чему-то ухмылялся, а в глазах его не было и капли раскаяния. — Ты… Как ты посмел! — Всего лишь помог своей однокурснице с параллельного факультета, — нахально заявил Рейналф, пряча руки в карманах брюк. — Или ты приняла мой жест доброты за что-то большее, Лилибет? — Ты… — и тут же густо покраснела, когда на неё начали смотреть проходящие зеваки, наблюдающие за этим цирком. — Ты… Это нарушение моих прав и свобод! Знаешь, на сколько я смогу тебя посадить?! — За что же меня сажать, дорогая? — приподнял он бровь, сдерживая смех. — Я не сделал ничего такого, что нарушало бы закон. По крайней мере, я не видел статьи в законе, которая гласила бы: «За помощь Лилибет Мортерн, ученицы шестого курса факультета Пуффендуй, грозит срок от десяти лет до пожизненного». Или этот пункт существует в американской конституции? — Я уже говорила ещё в том году, что я тебе не «дорогая», — прошипела Лилибет, хмурясь и сжимая кулаки от обиды и раздражения. — Ты, Рейналф Лестрейндж, переступаешь черту дозволенного. Понял? — В таком случае… Золотая, скажи мне: что же я такого сделал, что ты сейчас пыхтишь на меня? За то, что поправил твою причёску? — Мои волосы – это такая же часть моего тела, как и почки, которые ты не имеешь права трогать! — Уверен, твои почки ничуть не хуже твоих волос, Золотая, — ухмыльнулся Рейналф. — Это всё, что ты хотела мне сказать? — Ты… — и тут же осеклась, не зная, что делать и как сказать о том, что Лестрейндж не имеет права трогать ни её мочки ушей, ни шею. — Вообще больше не трогай меня. Ты не имеешь на это никакого права! — К сожалению, пока что нет, — как дурак, улыбнулся он, делая шаг навстречу девушке. — Но придёт день, Золотая, когда я… — Надеюсь, тот день, когда ты сможешь дать оценку почкам Лилибет, не наступит, Лестрейндж, — фыркнула Вальбурга, преграждая ему путь. — И что же скажет твой дед, когда узнает, что наследник рода Лестрейндж позволяет себе подобное поведение? Он, кажется, старой закалки. В отличие от Армана Лестрейнджа он вряд ли оценит такие поступки. — Какие же поступки не должен оценить мой дед? — отрезал Рейналф и тут же перевёл взгляд на Вальбургу, которая была ниже его ростом, но чувствовался равный соперник. — Лайонел Лестрейндж вряд ли оценит твою идею продвинуть в наш мир идеи о том, что женщины способны работать и получать равную оплату труда наравне с мужчинами. Хотя стоит заметить, — ухмыльнулась Блэк и наступила на Лестрейнджа, отчего он сделал шаг назад, — идея хороша. Что подтолкнуло твоего отца на эту авантюру? Арман вряд ли задумывался о наших волшебницах, которые вынуждены уходить в мир магглов, чтобы прокормить свои семьи. Кажется, мать Георга работает на маггловском заводе.       Лилибет замерла и слегка приоткрыла рот в немом удивлении. Арман Лестрейндж в первую их встречу на каком-то мероприятии в министерстве показался ей мужчиной скупым, лицемерным и копией отца во взглядах на предназначение женщин в этом сильном мужском мире. Но никакого Лайонела Лестрейнджа она ещё не видела. Конечно, она слышала о старике, который изолировался от мира, и все вздохнули с облегчением, когда он это сделал. Старый брюзга, который до сих пор, кажется, отрицал развал Российской империи, ушёл в отставку. — Дела моего отца и моей семьи не должны тебя касаться, Блэк, — хмыкнул Лестрейндж, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Но они напрямую касаются моей бабушки, — ухмыльнулась ядовито Вальбурга. — И в следующий раз держи свои руки при себе, Лестрейндж. Это мешает работе коллектива. Но идея, и вправду, неплоха. — Зачем ты это сделал? — спросила Лилибет, выглядывая из-за плеча Вальбурги. — Не замечала за тобой в том году таких прогрессивных взглядов. Твои интересы лежали в иной плоскости в отношении меня. — Мерлин, Золотая, я был… молод, — выдавил из себя Рейналф, прокашлявшись. — Сейчас я предлагаю тебе сходить со мной в Хогсмид. А что до закона… Почему бы и нет? Раз ты хочешь его видеть в конституции магической Англии, то он там появится. — Но зачем мне смотреть в конституцию магической Англии, если я не буду здесь жить? — улыбнулась Лилибет парню. — Я уже тебе говорила, что планирую вернуться на свою Родину. Конечно, это похвально, что ты взялся за ум, но только ради меня менять конституцию – это… И вообще, ты должен был сам к этому прийти. — Я и пришёл, — довольно заявил Рейналф. — Не вижу проблемы. Кажется, твой отец доволен жизнью в Англии и не торопится ехать обратно. По крайней мере, так он сказал, заключая сделку с Ноттом-старшим. — Я, — выделила Лилибет, хмурясь, — планирую вернуться на свою Родину и получать образование там. А не быть домохозяйкой, сидящей в заперти в четырёх стенах и рожать наследников. — В моём поместье больше четырёх стен, — сообщил Рейналф, ухмыляясь тому, как Лилибет хмурилась. — Золотая, я ведь приглашаю тебя в Хогсмид. Простая прогулка – ничего больше. — В тот раз… — И ты сказала мне, что если девушка говорит «позже», это значит «никогда», — пропел Рейналф, глядя в глаза пуффендуйке. — Что ж, род Лестрейнджей никогда не слышал подобных слов, поэтому я жду твоего согласия на прогулку. — Мы собираемся женским коллективом в Хогсмид, — заявила Вальбурга. — Не наблюдала за тобой определённых женских черт, Лестрейндж. Конечно, не считая характера, — язвительно подметила Блэк. — Тебе уже ясно дали ответ. Если тебе требуется перевод с женского на идиотский мужской язык, то ответ – «нет». Иди поищи Реддла и Эйвери, которые не пропускают ни одной вылазки в Хогсмид, и составь компанию им. — И кто же входит в состав вашего коллектива? — насмешливо спросил Рейналф. — Жданова ведь с вами? — Естественно, — фыркнула Вальбурга. — Что ж, если она сможет отбиться от Тома с его ревностью к «лягушатнику», то, возможно, она составит вам компанию. — «Лягушатник»? — недоуменно уставилась на двоих Лилибет. — Что вы обсуждаете? — Золотая, если бы ты согласилась пойти со мной на вечер Слизнорта, то смогла бы лично наблюдать, что происходило на вечере. Стоит заметить, это было занимательно. Революционерка Тома заигрывала с французом. — Всё было не так, Лестрейндж, — прошипела Вальбурга, слегка хмурясь. — Твой Реддл придумал какой-то бред в своей голове и теперь хочет выдать желаемое за действительное. — Мы все видели, как смотрела Жданова на «лягушатника», — произнёс Рейналф, сдерживая смех. — Очень занимательная картина открылась перед нами в самый разгар переговоров о реформаторстве в Министерстве. — Значит, Реддлу надо приложить усилия, чтобы добиться Марию, а не просто ходить с видом самого превосходного волшебника в этом замке. Нет, он не самый превосходный, Лестрейндж, и я даже не хочу слышать очередные дифирамбы о том, какой Том превосходный и талантливый. И возможно, когда он сможет поступать как мужчина, Мария не бросит его. А то не ровён тот час, когда найдётся кто-то получше из мужчин, и Мария не станет разменивать себя на меньшее и уйдёт. Даже если это будет француз, который худее её ноги. У них в МСССР другие стандарты мужчин, и с некоторыми я согласна. — И с какими же? — С будущими олимпийскими чемпионами в тяжёлой атлетике, которые таскают штанги и ростом под два метра, — тут же произнесла Вальбурга не думая. — И ты поддерживаешь это, Блэк? — Почему и нет? Уж лучше мужчина-чемпион, способный протянуть на себе быт и закрыть тебя своей спиной, нежели изнеженные мальчишки Англии. Чувствуешь разницу, Лестрейндж? Насколько сильно надо прыгнуть Реддлу, чтобы…       Вдруг раздался яростный крик, переходящий в истинную ярость и бешенство. Из-за поворота выскочили двое. Том Реддл с палочкой наготове, готовый нанести удар сопернику, и Мария Жданова, пылающая от ярости, готовая накинуться на него и задушить голыми руками.       Что ж, эмоции Тома были не менее радужными, чем у девушки. Казалось, его сейчас разорвёт от недовольства и… ревности? Кто вообще способен его понять. — Ещё раз говорю: пока в моём паспорте не будет стоять штамп о том, что у меня есть супруг, и пока здесь — она ткнула пальцем в свою руку, — не будет кольца, я – свободная волшебница. Вернее, даже так: я – свободная волшебница страны Магического союза советских социалистических республик! Понял?! — гаркнула Мария на Реддла, не обращая внимания даже на его палочку. — И имею право разговаривать с кем хочу, улыбаться кому хочу и краснеть перед тем, кем хочу! — Не думал, что тебя возбуждают французы, Жданова, — прошипел Том, не убирая палочку. — Неужели ты так низко пала? Обратить внимание на это… Вспомни хотя бы, как твои предки гнали его предков в девятнадцатом веке! — А тебе какое дело? — крикнула Мария, скрестив руки на груди. — Я тебе сказала кто я и свои условия. Тебе остаётся их только принять.       Реддл лишь расхохотался, пряча палочку обратно во внутренний карман мантии. И смеялся он не от радости, а скорее – даже не скорее, а точно – со злорадством. — То есть ты готова поставить свои знания и принципы на то, чтобы удовлетворить француза на одну ночь, который даже имени твоего не запомнит? Это смешно, Жданова. — А тебе-то что? — вновь вспыхнула Мария. — Не тебе же предложили, а мне. Хотя… хорошо. Я согласна с его предложением. Всяко лучше, чем возиться с истеричкой в твоём лице. Ты-то что можешь мне дать? Не у Франции водный долг составляет число, у которого нули, кажется, не заканчиваются. — Отдай бумажку, — прошипел Том. — То, что тебе тот Каспер нанёс бред. Что там может обитать в этом несчастном озере? Бешеные русалки да мелкие рыбёшки. Это триллионы галлеонов! В банке не существует такой суммы! Даже если мы все скинемся, это будет даже не половина того, что этот уродец от нас требует. И что он нам сделает? Затопит? — язвительно спросил Том, ухмыляясь. — А это мои проблемы?! — рявкнула в ответ Мария. — Разбирайтесь сами с этим! Чего уставился? — крикнула волшебница на бедного Рейналфа. — Забирай своего дружка, он мне надоел.       И, не обращая внимания на Реддла, направилась к своим подругам, которые уже ждали её. И с гордостью поправила одну из шпилек в причёске, проходя мимо Лестрейнджа. — И да, Реддл, я иду с девочками в Хогсмид, и это не обсуждается, — отрезала Мария, поворачиваясь к нему. — А ты сиди и дальше думай о французе, с которым у меня ничего не было. Но если ты так этого хочешь, думаю, я смогу найти возможность выйти с ним на контакт и предложить личную — выделила девушка слово — встречу. И кто знает, к чему она приведёт.       Она развернулась и, взяв подруг под руки, зашагала прочь, оставив Тома сжимать кулаки в бессильной ярости. Рейналф, не рискнув и слова сказать, молча последовал за другом, который, казалось, сейчас взорвётся.

***

— Можно с вами? — с умоляющими глазами смотрела Лиза на Гертруду, когда та элегантно поправляла шляпку. — Пожалуйста. — Элизабет, если бы мне было дозволено это сделать, я бы непременно это сделала, — с усталой улыбкой в очередной раз повторила женщина. — Но я же буду здесь совсем одна, пока вы будете общаться со своей сестрой, — вздохнула Лиза и сделала ещё более умоляющий взгляд. — Почему же одна? Джон и Тайлер будут с вами. Правда, мальчики? — повернулась женщина в сторону мужчин, стоящих возле выхода из поместья. — Уверена, вы поладите. После того случая со сковородкой, — хихикнула Гертруда, отчего молодые волшебники густо покраснели. — С вами веселее, — привела аргумент Лиза, косясь на мужчин. — О чём мне с ними разговаривать? — Элизабет, — взяла руки молодой девушки в свои сморщенные ладони Гертруда. — Карл настаивает, что в поместье мистера Гриндевальда вам безопаснее, чем на улице. Поймите, я не могу нарушить свои обязанности, и, если честно, это мой второй выходной за эти пять лет. Расскажите мальчикам про свою страну и про Беларусь. Уверена, мальчики будут слушать внимательно. Правда?       Те синхронно закивали под взглядом женщин. Вернее, под взглядом молодой девушки, которая сверлила их своим взглядом. — Тем более вы не дадите им расслабиться, — улыбнулась Гертруда, подходя к вешалке. — Как староста этажа в общежитии Колдотворца, вы способны держать дисциплину. И как будущему педагогу немецкого языка, вот вам практиканты, на которых можно потренироваться.       Мужчины медленно переглянулись, уже представляя, что с ними будет, как только дверь за Гертрудой закроется и они останутся один на один с этой бешеной советской девчонкой, которая орёт гимн своей страны из-за угла, когда они делают ночной обход. Эта Элизабет – или Елизавета – не давала им расслабиться ни на минуту. Что вообще смог в ней разглядеть Карл Рихтер? Неужели нельзя было привезти что-нибудь попроще из Союза? — Увидимся вечером, к ужину я уже буду дома, — помахала на прощание подопечным Гертруда, и дверь за ней захлопнулась с оглушительным хлопком.       Мужчины с бравадой смотрели на девушку, а та в ответ буравила их молча. Вдруг она сделала шаг вперёд и резко дёрнулась в их сторону: — У! — сурово выдала она из себя, и те отшатнулись назад.       Кто знает, что она ещё сделает с ними. А тем временем слышался хлопок, означающий, что Гертруда окончательно покинула территорию поместья Гриндевальда. — Страшно? — спросила Лиза.       Те на всякий случай кивнули, лишь бы она успокоилась, и увидели довольную ухмылку. Ещё не хватало получить письма от Карла Рихтера, где он будет защищать эту буйную курицу. И всё-таки – правда, чем он её зацепил, что нелегально не то что перевёз через границу, а через море на другой континент?       Неужели Елизавета Ковалёва так ценна для немецкого служащего? — Вот и правильно, — довольно кивнула Лиза и, круто развернувшись, направилась вглубь поместья – дожидаться Гертруду. — Куда она поехала? — лениво спросила девушка, слегка поворачиваясь к парням. — В Хогсмид, — буркнул Джон, следуя за ней. — Тебе это всё равно ничего не даст. — Что это вообще? — нахмурилась Лиза. — Там живёт её сестра? — Что-то вроде того, — кивнул второй, нагоняя своего товарища. — Деревня возле школы Хогвартс. — МБОУ? — приподняла бровь Елизавета, а те в ответ уставились на неё. — Муниципальное бюджетное общеобразовательное учреждение, — закатив глаза, пояснила белоруска. — Где дети учатся. — Не знаю насчёт бюджета, но до начала двадцатого века он был платным, — пожал плечами Джон. — А потом кто-то протолкнул политику о том, что он должен быть бесплатным, и кто-то поддержал. Вроде Виолетта Блэк уговорила мужа подписать эти бумаги. — Виолетта Блэк? — Местная монополистка, — пояснил парень помоложе. — Неплохая баба, но ходит сама по себе. Слух пошёл, что она готова поддержать идею о равенстве мужика и бабы. — А ты, я смотрю, особо не рад этому, — прищурилась Лиза и замедлила шаг, пока полностью не остановилась. — Отвечай. — Так понятно же, что… — Сколько дней ты провалялся после удара сковородкой? — спросила Елизавета, хмурясь. — То-то же. Или хочешь ещё раз получить? Только в этот раз… — Не думаю, мисс Ковалёва, что уничтожение моих людей пойдёт мне на пользу, — раздался мужской голос в коридоре. — Или же миссис Рихтер? Карл сказал, что вы едва ли не одной ногой в церкви. — Может, он и едва не ногой возле церкви, — прошипела Лиза, выпрямляясь. — А я пока что не планирую подавать заявление в советский ЗАГС.       Она с вызовом посмотрела на появившегося из тени Гриндевальда. Тот улыбнулся – той самой холодной, оценивающей улыбкой, от которой у нормальных людей мороз по коже. — Советский ЗАГС? — хмыкнул мужчина, сдерживая смех и выходя к ребятам из тени. — Вы так жаждете вернуться на Родину? — Если надо — переплыву море, — отрезала Елизавета и гордо выпрямилась. — Где он? — О, Карл не сообщал мне, где именно он сейчас пребывает, — с напускной печалью сообщил Геллерт. — Думаю, он вернулся обратно в МСССР. Советские войска уже на подходе к вашей… если не ошибаюсь, вы называете это республиками.       Елизавета Ковалёва молча кивнула, принимая ответ Гриндевальда. — В Америке говорят «штаты», — ухмыльнулся мужчина и сделал ещё один шаг навстречу. — Бывал там однажды. Даже отсидел в тюрьме пару месяцев. — За что сидели? — буднично спросила девушка. — Вас это разве не пугает? Находиться в одной комнате с преступником в окружении его людей? — Уже имею представление, что ваши люди из себя представляют, — серьёзно сообщила девушка. — Так за что сидели? За убийство. — Забрал себе личность одного из работников американского министерства, — радостно ответил Геллерт и протянул руку девушке. — Мы с вами до этого дня не виделись, поэтому думаю, разумно, если представлюсь первым. Геллерт Гриндевальд. Наслышан, что вы знаете немецкий и планировали обучать ему других. Джон, Тайлер и Гертруда – одни из немногих, кто знает немецкий в этом особняке.       Лиза пожала руку мужчины в знак приветствия и знакомства. — И это всё? — непонимающе спросила Ковалёва. — Имею в виду – забрали себе личность другого волшебника. — Как же так, Элизабет? Вы разве не знаете, с кем только что познакомились? — насмешливо спросил мужчина, натянуто улыбаясь. — Я – Геллерт Гриндевальд. — Вы уже это говорили, — кивнула девушка, непонимающе глядя на мужчину. — Я поэтому и спрашиваю: это всё? — То есть, — приподнял бровь Гриндевальд, — вы не в курсе, кто я? Моей деятельности? — Не помню, чтобы о вас печатали в «Комсомольской правде», — хмыкнула Лиза, глядя мужчине в глаза. — Точно не печатали. Чем вы занимаетесь? — Скажем так – не последний человек в Европе, — уклонился мужчина от ответа, сохраняя лицо. — То есть как – не печатали? — Я же говорю – не слышала про вас, — вздохнула Лиза, сдерживаясь, чтобы не закатить глаза. — Может, вы и не последний человек в Европе, раз про вас не печатали в газетах? Про Гитлера же печатали – вот он первый человек Европы. В это я поверю. — Почему же про меня не печатали? — Мне откуда знать, почему про вас не печатали, — пожала плечами девушка. — Значит, руководство не посчитало нужным. Так чем вы занимаетесь, что про вас знает вся Европа?       Гриндевальд сдерживался, чтобы не скривиться от досады и злости. Про Геллерта не то что не печатали в газетах – про него даже не знали на территории МСССР. Вся Европа и Америка трепетали перед ним, а эти советские идиоты даже не выпустили маленькой статейки или пары строчек про него. — Мы ещё успеем обсудить мою деятельность, Элизабет, — вдруг сообщил мужчина и пристально посмотрел на неё. — Теперь я понимаю, почему Карл выбрал вас, а не любую другую девушку. — Почему же? — прищурилась Лиза, не отводя взгляда. Гриндевальд усмехнулся, на этот раз более искренне. — Вы так похожи на Кларису, — ухмыльнулся Гриндевальд. — Поразительное сходство. Ничуть не уступаете жене Карла. Вернее, он ведь назвал себя Карлом, взяв частицу от имени Кларисы. Жаль только, характеры у вас… скажем так, разнополярные. Клариса была более утончённой и скромной. — Клариса умерла, — с нажимом ответила Лиза, хмурясь. — Что-то ещё? — Тем не менее не могу не отметить поразительное сходство, — сообщил Геллерт свои мысли. — Кристоф весьма разборчив в своих предпочтениях. — Кристоф де Голль вполне способен отличить, что перед ним не Клариса, а вполне живая и дышащая Елизавета Ковалёва, — отрезала Лиза, стараясь не скривиться. — И успехи произошли после того, как он получил удар кочергой по затылку. — Когда же вы успели совершить подобное? — Когда немцы пришли в мою деревню. — Её голос стал твёрже, а в глазах вспыхнул холодный огонь.