Пролог.

      Снег.       Он медленно падал, как в старой киноленте. Белые хлопья кружились в тишине, разбиваясь о щёки, умирая на ресницах, оседая на густых чёрных волосах, но Сонхун смотрел сквозь них, будто не замечая. Мир вдруг стал вязким, плотным, как патока, и Сонхун с запозданием понял: земля стремительно приближается. Грязно-серый, сырой асфальт, слегка припорошённый тонким слоем первого снега, оказался неожиданно жёстким. Мир перевернулся вверх дном, и боль ударила под дых, куда-то в середину грудной клетки, между рёбер.       Сонхун пытался вдохнуть полной грудью, но получалось лишь урывками хватать воздух, подобно вору в ночи, которого вот-вот могли поймать. В груди было тесно. Казалось, невидимая верёвка сдавливала горло, и только вымученный хрип вырывался наружу.       Мир продолжал вращаться.       Взгляд Сонхуна с трудом сфокусировался. Он увидел, как Сынён, его личный помощник, в ужасе бросил папки обратно в машину. Документы разлетелись в салоне, как стая встревоженных птиц, и, если бы не адская боль в груди, Сонхун, возможно, попытался бы сказать: «Ты что творишь? Аккуратней…»       Но не мог сказать ни слова.       Удар о землю оглушил и отозвался всполохом резкой, обжигающей боли. Внутри будто что-то лопнуло, расплескалось, обожгло нутро. Сонхун вцепился дрожащими пальцами в ворот рубашки и уставился в свинцовое небо.       Время и пространство трещали по швам, засасывая Сонхуна в бесплотный вакуум. Мир медленно терял очертания, но, повернув голову, Сонхун увидел лицо. Одно-единственное. И всё остальное исчезло.       — Сонхун!       Столько отчаяния было в этом, казалось, родном голосе, что сердце должно было снова сжаться. Но не сжалось. Вакуум поглощал все чувства, звуки, эмоции. Вселенная схлопнулась до одного конкретного человека.