Глава 4.

      Сонхун открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в потолок. Он не сразу понял, где находится. Пульсирующий гул в ушах и приглушённое пиканье мониторов нарушали тишину палаты. Он повернул голову на звук, и его взгляд зацепился за капельницу, которая тянулась к вене на кисти: по тонкой трубке медленно капала прозрачная жидкость. От грудной клетки тянулись тонкие провода к аппарату, экран которого отображал ритм сердца.       Во рту пересохло, и первое, чего захотелось — воды. Второе — понять, где он, и что с ним. Сонхуну казалось, что он уже до этого просыпался, но в другом месте. Было ли это наяву — он не знал.       — Вы проснулись, — в дверь заглянула медсестра и тут же повернулась в коридор, позвав кого-то. — Как самочувствие? Тошнота, головокружение? Уровень боли от нуля до десяти?       — Как будто меня переехал танк, — пробормотал Сонхун сипло. Горло саднило, голос не слушался. — Но… сносно.       Медсестра поправила подушку, проверила уровень инфузии, взглянула на экран монитора, внесла что-то в планшет.       — Сейчас придёт врач, расскажет всё подробнее. А пока отдыхайте.       Через несколько минут в палату вошёл мужчина средних лет в халате с бейджем.       — Господин Пак, — он подошёл ближе, забрал планшет у медсестры и мельком взглянул на показатели. — Как вы себя чувствуете? Боли беспокоят?       — Как прошла операция? — ответил вопросом на вопрос Сонхун.       — Успешно, — врач кивнул. — Трансплантация прошла без интраоперационных осложнений. Вы стабильно перенесли анестезию. В течение двух суток вы находились в отделении интенсивной терапии под круглосуточным наблюдением. Состояние контролировалось, показатели были в пределах нормы. Сегодня мы перевели вас в обычную палату.       — Два дня? — хрипло переспросил он. — Я был без сознания всё это время?       — Вы приходили в себя несколько раз, но, вероятно, не запомнили этого. Это нормально — организм после операции и общего наркоза находится в состоянии повышенной утомляемости. — Врач отодвинул край больничной рубашки, проверяя область послеоперационного шва. — Шов заживает без признаков воспаления. Сейчас мы продолжаем мониторинг сердечного ритма, артериального давления и биохимических показателей. Главное на данном этапе — наблюдение за признаками возможного иммунного ответа. — Сонхун молча кивнул. — Вам может казаться, что сердце бьётся быстрее, чем обычно — это естественно, — продолжил врач. — После трансплантации оно ещё не интегрировано с вашей вегетативной нервной системой, поэтому пульс может держаться на уровне девяноста-ста десяти ударов в минуту в состоянии покоя.       — Это… норма?       — Для послеоперационного периода — да. Со временем будет происходить адаптация, и если пульс будет подниматься выше ста двадцати или появятся перебои в ритме — сообщайте.       — Что дальше? — голос Сонхуна звучал глухо.       — Вы начнёте курс иммуносупрессивной терапии — препараты подавляют иммунную реакцию организма, чтобы предотвратить отторжение трансплантата. Это обязательная часть вашей жизни сейчас. Дозировка будет подбираться индивидуально. Прогноз — положительный. Всё зависит от того, как вы будете восстанавливаться, соблюдать рекомендации и прислушиваться к себе.       Это Сонхун уже прекрасно понимал. Как и то, что теперь его жизнь будет построена по другим правилам. Ещё на стадии постановки в лист ожидания и подготовки к операции ему объяснили: пересадка — не возвращение к прежней жизни, а начало новой, с десятками ограничений.       От алкоголя и курения придётся отказаться полностью. Стресс — минимизировать. Под строгим запретом любые пропуски в приёме иммунодепрессантов. Питание — диетическое. Контакты с незнакомыми людьми в первые месяцы придётся ограничить, потому что организм будет ослаблен и велик риск отторжения.       Да, список был длинным, и Сонхун хорошо его запомнил, но всё это не имело значения. Потому что у него теперь было сердце. Рабочее.       И второй шанс.       Умирать в двадцать шесть, не входило в планы Сонхуна.       — Спасибо, доктор.       — Отдыхайте, мы будем продолжать наблюдение.       На пятые сутки после операции Сонхуну разрешили посещения. И впервые за всё это время он оказался вне стерильного пузыря. Родственники, конечно, приходили и раньше — сразу на следующий день после операции, — но дальше поста медсестёр им пройти не позволяли. Правила были строгими: первые дни после трансплантации — период повышенного риска, и допуск к пациенту исключался, даже если речь шла о близких.       Впрочем, если бы его отец действительно настоял, нашёл бы способ оказаться рядом. У Пака-старшего были связи, возможности и статус, но он появился только на пятые сутки.       И не один.       Сонхун с трудом сдержал раздражение, скользнув усталым взглядом к порогу палаты, где в тени отца стояла женщина в безупречно выглаженном костюме цвета жемчужной пудры. Тонкое ожерелье из натурального жемчуга, волосы аккуратно собраны в пучок, а в глазах — тревога. Сонхун хмыкнул.       — А она что здесь забыла? — голос прозвучал ровно, но холодно. Сонхун отложил планшет, с которого только что читал ленту новостей, на прикроватную тумбочку и даже не пытался скрыть свою неприязнь.       Сынён, сидевший за столом, среагировал сразу же: захлопнул ноутбук, быстро кивнул вошедшим и, сославшись на срочный звонок, выскользнул за дверь, тихо прикрыв её за собой.       Пак Хесон, высокий и статный, несмотря на возраст, шагнул вперёд и, перехватив запястье женщины, вывел её из-за своей спины. Он сосредоточенно скользил взглядом по Сонхуну и заговорил не сразу, будто взвешивал каждое слово.       — Аяко тоже беспокоится о тебе, — произнёс он спокойно, с привычной строгостью.       Сонхун только криво усмехнулся. Он немного приподнялся на подушках и сложил руки в замок на животе, не сводя взгляда с Нишимуры Аяко. Она не пыталась говорить и лишь тихо стояла рядом с отцом.       — Как и ты, я смотрю, — колко отозвался Сонхун. — Пришёл только сейчас. Хотя все остальные уже на второй день примчались, чтобы проверить, не умер ли я.       — Сонхун, — голос отца стал жёстким.       Но Сонхун не отреагировал, только окинул устало отца и мачеху взглядом. Он кивнул в сторону, указывая на диван, и спросил:       — Что случилось? Я не хочу скандалов. Поэтому просто скажи, зачем пришёл, и на сегодня с меня хватит.       Тишина затянулась. Она легла вязкой патокой между двумя поколениям семьи Пак. Отец молчал, будто решая, стоит ли говорить вообще или попробовать надавить своим авторитетом. Его пальцы сжались в кулак, на лбу проступила вена, а желваки на скулах заходили, выдавая злость и напряжение.       Сонхун не отводил взгляда, внимательно наблюдая за изменениями на лице отца. Он прекрасно знал, что Пак Хесон не пришёл бы просто так, поэтому Сонхун приготовился слушать, чтобы понять, какую игру отец затеял на этот раз.       — Я отправил тебе документы на почту, — произнёс отец, не оборачиваясь и шагнув к окну. — Ознакомься внимательно и не спеши с ответом. Просто подумай. Это касается прошлого и одной просьбы твоей матери. Я не стану на тебя давить, но, надеюсь, ты не отмахнёшься сразу.       Сонхун молча потянулся к планшету и нажал на ярлык почты: письмо было помечено как важное. Во вложениях он увидел устав компании, финансовые показатели, оценка рыночной стоимости, краткий прогноз по слиянию. В этих цифрах определённо крылась перспектива.       — Ты хочешь, чтобы я занялся этой компанией? — спросил он, не отрывая взгляда от экрана.       — Не совсем, — отец отозвался немного глуше, и Сонхун глянул на него исподлобья, наблюдая, как он отвернулся от окна, прошёл вглубь палаты и опустился в кресло у изножья кровати. Достав носовой платок, отец промокнул лоб. — У твоей матери была подруга, у неё есть дочь. Младше тебя на пару лет.       Сонхун поднял голову и посмотрел на отца прямо, не моргая.       — И?       — Сунхи хотела, чтобы наши семьи породнились, — отец явно избегал взгляда Сонхуна.       — Почему ты вспомнил об этом именно сейчас?       — Потому что ситуация изменилась. Ты восстанавливаешься, возвращаешься в игру. Основная часть активов семьи — твоя зона ответственности. Это брак, да, но и выгодное объединение. Компания их семьи стабильна, ты сам видел.       Сонхун запрокинул голову и посмотрел в потолок. Сердце в груди билось непривычно отчётливо.       — Ты говоришь так, будто они выставляют на продажу бизнес… и свою дочь.       — Я бы не стал выражаться так резко, — голос отца стал жёстче. — Но если говорить прямо — да, они заинтересованы в альянсе. Это инвестиция в будущее обеих сторон. И я её поддерживаю, потому что считаю это здравым решением. И потому что твоя мать хотела этого.       Почему-то от последнего захотелось рассмеяться. Причина явно крылась не в этом, но Сонхун не хотел сейчас выяснять истинные мотивы отца, которые он прикрыл вуалью последнего желания умершей супруги.       — Решение за тобой, — добавил отец после паузы и только сейчас посмотрел в глаза Сонхуну. — Сейчас главное — твоё здоровье.       Сонхун вновь опустил взгляд на экран планшета, прочитал в теле письма юридическую формулировку: «…союз, заключённый по обоюдному согласию сторон в целях обеспечения стратегического партнёрства». Казалось, за бездушными словами скрывался смысл куда прозаичнее: брак по расчёту. Он перечитал макет договора и просмотрел документы во второй раз, медленно и вдумчиво. Сначала хотелось отказаться, но чем дольше Сонхун смотрел на экран, тем больше понимал, что в этом предложении что-то есть. Действительно, в предлагаемой компании был потенциал, а что до женитьбы…       — Связать жизнь с абсолютно незнакомым человеком… — Сонхун поднял взгляд и, не мигая, посмотрел на отца. — Сомнительное мероприятие, не находишь? — он говорил спокойно, и было видно, что это действовало на отца сильнее, чем повышенный тон: тот весь напрягся, сглотнул, но глаз не отвёл. — Особенно, учитывая, сколько я всего добился. И сколько ещё добьюсь, — добавил Сонхун, напоминая о своей власти и силе.       Отец молчал. Казалось, он оценивал ситуацию, продолжая играть роль стратега, чтобы не потерять лицо перед Сонхуном, которого подчинить так и не удалось.       — Чего ты хочешь? — голос главы семьи прозвучал неуверенно. Первый раз за весь разговор.       Сонхун прищурился и, не отводя взгляда, чётко произнёс:       — Чтобы её ноги больше не было в нашем доме.       Лицо отца помрачнело. Он прекрасно понял смысл, который Сонхун вложил в последние слова. Молчание повисло в воздухе. Отец сглотнул еле заметно, но Сонхун увидел это. И да, он имел в виду старый особняк семьи Пак, тот самый, в котором когда-то они жили втроём: он, мать и отец. Тот дом, где теперь хозяйничала женщина, которую Сонхун не переносил на дух.       — Мы переедем, — тихо ответил отец, явно наступая себе на горло. — Что-то ещё?       Сонхун снова вернул внимание планшету, щёлкнул по экрану, будто этим жестом поставил точку в разговоре.       — Пока всё, — ответил он без эмоций.       — И ты… согласен на брак? — Вопрос прозвучал осторожно.       Сонхун едва заметно пожал плечами.       — Я подумаю.       Он не обещал, но и не отказал. Ему нужно было взвесить все за и против, найти больше информации, прежде чем согласиться на такую аферу, как брак.       — Тогда не буду мешать, — выдохнул отец и, встав с места, направился к выходу.       Сонхун не проводил его взглядом. Он уже набирал сообщение для Сынёна: «Собери всё, что найдёшь по компании Бэ Холдингс». Часть про запрос информации о своей потенциальной жене Сонхун удалил и, отправив, отложил телефон. Он откинулся на подушку, закрыв глаза. Ему не настолько интересно, кого продают вместе с фирмой. Он устал. Разговоры с отцом всегда выматывают его.       Тем временем в коридоре, едва за спиной закрылась дверь палаты, Пак Хесон выдохнул с облегчением. Он сделал пару шагов по коридору, достал телефон, открыл журнал вызовов и, не колеблясь, нажал на последний набранный номер.       — Донхён-щи, — голос его звучал ликующе, хоть и сдержанно. — Мой сын согласен. Дело за тобой.       И в трубке раздалось короткое:       — Прекрасно.

***

      Доён сидела неподвижно, словно забыв о том, что вокруг продолжала идти жизнь. Город суетился за окнами: люди куда-то спешили, облака меняли очертания, ветер срывал листья с деревьев, но всё это проходило мимо неё, как за стеклянной стеной, которую невозможно было преодолеть.       — Доён, тебе нужно поесть.       Голос прозвучал глухо, как из-под толщи воды. Не ответив, Доён лишь прижала подбородок к коленям и сильнее обхватила себя руками, прячась в тепле тонкого больничного пледа. Этот плед казался единственной преградой между ней и тем, что оставалось снаружи.       — Я не хочу, — выдохнула она.       Это были, пожалуй, самые честные слова, которые сорвались с её губ за последние пять дней. Пять дней, лишённых формы и цвета. Пять дней, в которых время превратилось в густое, вязкое вещество. Доён барахталась в нём и каждый вдох давался ей с трудом. Два дня из них она помнила. Остальные же были размытым, болезненным туманом, в котором лица и голоса сменялись, как слайды в сломанном проекторе. Иногда мелькали обрывки чего-то знакомого: запах антисептика, шорох шагов по кафельному полу, ощущение холодного металла под пальцами. Но большую часть времени Доён дрейфовала в милосердной пустоте.       Наверное, это была защитная реакция организма: он решил стереть из памяти то, что могло сломать Доён окончательно. Ведь в тот момент, когда всё случилось, она и так стояла на краю.       Она помнила, как прошла по коридору к автоматическим дверям и вышла из здания больницы, вдохнув уличный воздух. Руки дрожали от напряжения, и телефон в них тоже, когда Доён снова и снова набирала номер Ханбина. Она бессознательно шла вдоль стены и надеялась вот-вот услышать знакомый голос, но вместо этого увидела носилки.       И кровь.       И его. Лицо Ханбина было таким бледным, что Доён чуть не выпустила телефон из рук. Захотелось броситься вперёд, схватить его за плечи, встряхнуть, крикнуть, что это не смешная шутка, но она не смогла. Ни сделать шаг, ни закричать. Ничего. В тот момент в ней что-то оборвалось, и вместо секундной боли, вонзившейся острейшими клыками в сердце, пришла пустота, обжигающая ледяным дыханием смерти. А дальше была темнота.       Потом мир вспыхнул. Ослепительный белый свет ударил в глаза, словно небеса решили стереть всё, что было до этого мгновения, и оставить только новый, обескровленный, серый мир. В этом свете вырисовывались силуэты: родители Ханбина. Его мать, с лицом, искажённым страхом утраты, шагнула к Доён и обхватила её так крепко, что не получалось вздохнуть. Тёплые капли слёз безутешной матери стекали по шее Доён, оставляя влажные дорожки на ткани футболки, и чужие руки сжимали её пальцы слишком крепко, словно в попытке найти опору. Но Доён сейчас сама нуждалась в том, на кого можно было опереться. Ведь она вообще была никем этой семье: ни жена, ни невеста, никто в глазах закона и общества. И всё же она стояла рядом с родителями Ханбина у операционного блока, держала за руки его мать и отца, потому что по-другому она просто не могла.       — Мы сделали всё возможное. — Прозвучали безэмоциональные слова врача, снявшего медицинскую маску с лица, и мать Ханбина осела без чувств на пол. — Соболезную. — Это слово ножом вонзилось в сердце Доён, полоснув по грудной клетке, и оставило зияющую кровоточащую рану.       После этого мир не рухнул, он просто утонул и медленно утащил Доён вниз, в тёмное безмолвие. Всё вокруг стало размытым, как акварель, разлитая на мокрой бумаге. Доён не помнила, кто именно тогда подхватил её, заключил в объятия и пытался удержать на плаву.       А потом, кажется, был похоронный зал.       Белые цветы, воздух, пропитанный ароматом ладана и лилий. Сладкий, удушливый, он отравлял Доён, пока она стояла и не знала, куда деть руки. Она не понимала, как оказалась здесь, и хотела спрятаться от десятков глаз, закрыться от слов, которые не несли в себе что-то плохое, но оставляли глубокие порезы на душе, которые сразу же начинали гноиться.       — Держись.       — Он бы хотел, чтобы ты…       — Всё будет хорошо.       Доён кивала в ответ, соглашаясь со всем, но внутри неё выло горе, надрывно и глухо, как ветер, запутавшийся в голых ветках мёртвых деревьев.       — Доён… — мягкий голос вновь коснулся её слуха, но на этот раз Доён закрыла глаза.       Ей хотелось лишь тишины. И одного невозможного — вернуться туда, где всё было по-прежнему. Но Доён не могла повернуть время вспять. Пять дней. Прошло всего пять дней, с тех пор как авария забрала Ханбина, и Доён казалось, что она умерла там, вместе с ним, в тот миг, когда свет в его глазах угас.       — Милая, тебе нужно поесть, — голос матери прозвучал тихо, она осторожно положила ладонь на плечо Доён, и тепло обожгло место касания, но Доён не шелохнулась. Она сидела на краю больничной койки, чуть сутулившись, будто на плечи давила неимоверная тяжесть, и смотрела в окно.       По серому небу тянулись лениво облака. И Доён думала про себя: от кого они бегут? Или к кому?       Повисшую тишину нарушил Джинён.       — Ханбин бы тебя за такое поведение по голове не погладил, — сказал он хмуро, и его слова прозвучали не как упрёк, а скорее как неловкая попытка заставить сестру встрепенуться.       Доён резко повернула голову. Несколько мгновений она молча смотрела на брата, прожигая его взглядом. Обжигающая усталость разливалась по венам, будто Доён прожила целую жизнь после той аварии, но боль всё ещё острым осколком торчала в груди.       Доён сглотнула и едва слышно произнесла:       — Пойду подышу немного.       Коридор встретил её пустотой. Доён шла быстро, будто её в спину толкали невидимые руки. Свежий воздух на улице не обещал избавления, но он был необходим, потому что только на улице она могла позволить себе слабость. Там никто не увидит её слёз, которые, казалось, закончились ещё несколько дней назад. Именно, что казалось, потому что стоило Доён пройти через стеклянные двери, как глаза снова защипало. Она вытерла лицо рукавом кофты, стараясь не смотреть по сторонам, и нога неожиданно соскользнула с края бордюра. Мгновение, и Доён чуть не упала, но чья-то рука подхватила её под локоть.       — Простите… — прошептала Доён, не поднимая взгляда. Было страшно встретиться с глазами чужого человека и разрыдаться, потеряв контроль окончательно.       — Это, похоже, входит у нас в привычку, — мужской голос показался знакомым. — Верно, менеджер Ким Доён?