Глава 3.

      День с самого начала пошёл наперекосяк. Доён казалось, что сама Вселенная решила проверить на прочность каждый миллиметр её уставшего сердца. Всё рушилось одно за другим карточным домиком, который оставили на сквозняке. Сначала неприятная ситуация на работе, потом звонок от Джинёна, который сообщил спокойным голосом, что мама в больнице.       А теперь… теперь — кофе. Дурацкий, горячий кофе, пролитый в спешке и оставивший бурое пятно на белой рабочей рубашке. И это стало последней каплей.       Доён опустилась на холодный пол кухни, соскользнув спиной по гарнитуру, ноги подкосились, руки задрожали: Доён крепко держала смятую ткань рубашки в одном кулаке, а в другом сжимала тряпку, которой пыталась оттереть злополучное пятно. Но ничего не выходило. Доён будто лишь сильнее втирала в рубашку кофе, а также всю свою усталость, разочарование, страх и накрывшее внезапно одиночество. Слёзы потекли сами собой.       Она ненавидела плакать. Доён позволяла себе это только в выходные и под какой-нибудь фильм, чтобы не признаваться даже самой себе в слабости. Разозлившись, она ударила по ткани, скомкала её и отбросила в сторону вместе с тряпкой, а потом вытерла нос.       Телефон зазвонил будто специально в ту секунду, когда в груди уже начала разрастаться пустота. Доён резко вдохнула, провела ладонью по щекам, размазав слёзы по коже, и посмотрела на экран.       «Ханбин».       Сердце дёрнулось.       — Алло.       — Почему трубку не берёшь? — спросил он. Голос был низким, усталым, но тёплым, как вечерний солнечный свет.       Доён судорожно сглотнула. Почему-то трудно было подобрать слова, чтобы описать всё то, что сейчас огромным грузом давило на грудную клетку. Доён открыла рот, но вместо какой-то фразы вырвался только тихий всхлип.       — Прости… — выдавила она, наконец. — Занята была. Просто… день такой.       Ханбин молчал лишь секунду.       — Ты плачешь? Что случилось?       И от этого простого вопроса с Доён будто сорвали покрывало, которое ещё помогало как-то держать себя в руках и не разрыдаться в голос.       — Бин… — провыла она, задыхаясь, — Мама. Мама в больнице… Она упала. Сломала ногу. Там ещё растяжение и синяк огромный. Я… — Захлёбываясь в рыданиях, Доён зажала рот ладонью и просто плакала. Громко, беспомощно, как ребёнок, которого ничего не могло утешить. — Я так устала. Я правда… больше не могу.       — Где ты?       — Дома. — Дыхание сбилось, и трудно было говорить длинными предложениями, чтоб не хватать ртом воздух. — Заехала за сменной. — Вдох. — Одеждой на завтра. Сейчас поеду обратно, — ответила Доён, кое-как справившись с голосом: противный ком встал в горле.       Бросив раздражённый взгляд на рубашку с предательским пятном, Доён подтянула ноги, и, обхватив их руками, уткнулась лбом в колени. Под веками пульсировала тяжесть, и жгло нещадно, но слёзы не торопились заканчиваться. Внутри всё ныло от перенапряжения, накопленного за один день, что казался бесконечным.       Звук кодового замка прозвучал неожиданно. Доён едва успела вдохнуть, смахнула слёзы тыльной стороной ладони и выпрямилась, щурясь и вглядываясь в коридор. Через несколько секунд в проёме кухни появился Ханбин, всё ещё державший телефон у уха. Он и так был высоким, а сейчас, когда Доён сидела на полу, растерянно убирая телефон от лица, он казался просто двухметровым гигантом. Одет Ханбин был в свою привычную чёрно-белую с красными вставками мотоциклетную куртку и чёрные джинсы. Волосы его были чуть взъерошены, а в глазах его Доён увидела тревогу и волнение.       Он не сказал ни слова. Просто поставил на пол у стены пару тяжёлых с виду сумок, выпрямился и подошёл к ней, присев перед ней. Доён поджала губы, чтобы не расплакаться вновь, и уткнулась взглядом в пол.       — Ты чего?.. — прошептала она, собираясь с силами. — Ты чего здесь?       — Привёз еду, — просто ответил Ханбин. — Купил вот тебе.       — Зачем?.. — она всё же подняла на него взгляд и шмыгнула носом.       — Вчера заметил, что у тебя всё почти закончилось, — Ханбин пожал плечами. — Я как знал, что ты не успеешь сегодня, и просто заехал по пути.       Доён не ответила сразу, только посмотрела на него чуть дольше. Лицо Ханбина было удивительно гармоничным: чистый, ясный взгляд, отчётливая линия подбородка, высокие скулы. Он всегда казался ей сильным, и Доён нуждалась в его силе сегодня как никогда. Ханбин улыбнулся, и на его щеке появилась ямочка, которую Доён так хорошо знала. Он протянул руку и пальцем убрал слезинку, что была готова сорваться с кончика её носа. И напряжение, и боль будто растворились, оставив после себя только ощущение тепла. Ханбин был светом для неё, согревающим светом, и Доён сейчас очень хотелось прижаться к нему, чтобы унять окончательно тревогу внутри.       Между ними всегда было что-то большее, чем просто дружба. Только ни Ханбин, ни Доён не могли придумать этим отношениям название. Да это и не требовалось: когда тебе комфортно с человеком, совершенно неважно, каким определением ты назовёшь происходящее между вами. Ханбин лучше и дольше других знал Доён, она же привыкла только с ним делиться самым сокровенным, зная, что он никогда не осудит и не отвернётся. В конце концов, многолетняя дружба переросла во что-то большее. Они вроде не встречались, не называли это отношениями. И всё же…       Ханбин водил Доён на свидания, часами слушал жалобы и рассказы про работу. Он делал всякие мелочи, вроде чая в термосе с утра, если знал, что предыдущий рабочий день был тяжёлым у Доён. Но в то же время Ханбин умел быть рядом и не давить. Он давал пространство, позволяя дышать рядом с собой полной грудью.       — Спасибо, — прошептала Доён, снова спрятав лицо в сложенных на коленях руках.       Она почувствовала, как Ханбин подался чуть вперёд, а затем его ладони мягко легли ей на плечи. Доён подняла голову, глянув затравленно на него, и, увидев, что Ханбин раскрыл руки для объятий, словно знал, что она нуждается сейчас в этом, потянулась навстречу и обняла. Ханбин осторожно прижал её к себе, и Доён захотелось просто раствориться в его тепле и дыхании, щекотавшем висок.       Она глубоко вдохнула, закрыв глаза. От Ханбина пахло бергамотом и свежесрезанной цедрой, но стоило сделать ещё несколько вдохов, как свежесть завесой раскрывала горечь перца и мускуса. Доён очень нравился парфюм Ханбина. Этот аромат успокаивал.       — Как мама? — голос Ханбина прозвучал глухо где-то над самым ухом. — Всё нормально?       Доён, не отрываясь от его груди, кивнула едва заметно, а потом уже прошептала:       — Бодрая. Даже чересчур, — уголки её губ чуть дрогнули, но голос всё ещё был тихим и усталым. — Говорит, что это просто ерунда, а не перелом.       Ханбин выдохнул, легко коснувшись подбородком макушки Доён.       — А он там был?       — Кто? — Доён знала, о ком он спрашивает, но всё равно задала вопрос, просто чтобы оттянуть ответ на полсекунды.       — Отчим, — уточнил он, не меняя тона.       Доён прижалась к нему сильнее.       — Нет. Слава Будде, — фыркнула она, наконец, выпрямившись, и вытерла лицо ладонями, — не видела. Даже не слышала, чтобы он приходил. Вроде были только мы с Джинёном.       Ханбин медленно кивнул, глядя куда-то над её плечом расфокусировано, и в его взгляде проскользнула тень, которую Доён прекрасно знала: смесь напряжения и заботы, с которой он всегда реагировал на упоминание её семьи. Ханбин не задавал лишних вопросов, она наверняка помнил всё, что когда-либо рассказывал ему Доён.       — Я бы отвёз тебя обратно, но… — он замолчал и виновато потёр шею, — мне нужно заехать в одно место по работе, но я потом сразу приеду и навещу матушку.       Доён смотрела на Ханбина, медленно моргая и чувствуя, как снова накатывает липкая усталость. Став тёплой после целительных объятий, она оседала в груди. Доён хотелось, чтобы Ханбин не уходил.       — Хорошо, — прошептала она, наконец, кивнув, — я пришлю тебе адрес больницы. Напишешь, когда освободишься?       — Конечно, — ответил он, убрав одну ладонь с её плеча, и медленно провёл ей по спине.       Доён снова уткнулась лбом ему в плечо, задержалась так на миг, а потом отстранилась, вымученно улыбнувшись. Она не хотела, чтобы Ханбин переживал за неё ещё сильнее.

***

      Когда Доён вновь оказалась в холле больницы, её взгляд почти сразу зацепился за знакомую фигуру. Рики сидел с телефоном в руках, ссутулив плечи, будто на них взвалили груз, с которым он не мог справиться. Пальцы его быстро скользили по экрану, а на лице читалась усталость от, видимо, долгого ожидания.       Доён сначала не собиралась к нему подходить. Она вымоталась и думала просто пройти мимо, чтобы вернуться к маме в палату. Но что-то в его позе, в том, как он не замечал ничего вокруг, остановило её. А ещё то, как одиноко Рики смотрелся в этом пространстве.       Она сделала шаг, потом ещё один, и только когда стояла уже рядом, спросила:       — Как операция брата?       Рики сначала не отреагировал. Казалось, он даже не понял, что разговаривают с ним: он смотрел в пол, а потом медленно поднял взгляд, моргнул, будто вернулся к реальности и узнал её. Его брови немного приподнялись, и в глазах его промелькнуло облегчение, как показалось Доён.       — Нуна, — Рики грустно улыбнулся. — Ложная тревога, — ответил он тише, опустив телефон. — Донор всё же не подошёл.       У Доён сжалось горло. Она не была близко знакома с медицинскими терминами, но это слово, безусловно встречавшееся ей раньше, заставило почувствовать какой-то ужас. Ей представилась жизнь, висящая на невидимой ниточке и медленно раскачивающаяся из стороны в сторону.       — Сложная операция?       — Пересадка сердца, — просто ответил Рики.       Она так и подумала. Доён осторожно опустилась рядом. Бедром коснулась его ноги, но не отпрянула. В груди защемило: чужая боль была Доён слишком понятной. Обречённость в голосе Рики лишь усиливала давление внутри, ведь было видно, как он переживает за брата, и если бы Доён некоторое время назад не выплакала все глаза, сидя в объятиях Ханбина, она бы не сдержала слёз сейчас.       — Оу, — выдохнула она, не зная, что ещё сказать. Всё, что приходило в голову, казалось глупым, неуместным или банальным. Поэтому она просто молчала несколько секунд, а потом, поколебавшись, подняла руку и осторожно коснулась плеча Рики, похлопав по нему неловко, но с искренней поддержкой. — Не переживай. Подходящего донора обязательно найдут. Всё будет хорошо. Сколько лет твоему брату?       Рики повернулся к ней лицом, и в его взгляде Доён увидела благодарность.       — Двадцать шесть. Ему двадцать шесть, — ответил он.       Доён посмотрела на трещины в плитке пола. Такой молодой, и уже требуется новое сердце. В этот момент тошнота подкатила к горлу от понимания, как хрупка может быть жизнь.       — Вот увидишь, — отозвалась Доён с лёгкой улыбкой, — операция пройдёт успешно: твой брат молод. Он быстро восстановится. Ты сам не заметишь, как всё это останется позади.       Она скользнула взглядом по холлу и зацепилась за знакомую фигуру у выхода из клиники. Джинён шёл к стеклянной двери, прижимая телефон к уху и хмурясь так, что у Доён внутри что-то царапнуло. Она встала, слегка коснувшись плеча Рики на прощание, и заговорила уже на ходу:       — Прости, мне нужно идти.       — Да, конечно. Спасибо ещё раз, — отозвался он.       Доён бросила короткий взгляд через плечо, но тотчас снова сосредоточилась на брате. Она не могла слышать, с кем разговаривал Джинён, но по жестикуляции и поведению поняла, что он с отцом.       Вздохнув, Доён направилась к палате матери. Кого-кого, а отчима она видеть сейчас не хотела, поэтому надеялась, что он приедет нескоро. Бэ Донхён, муж матери и отец Джинёна, для неё всегда оставался чужаком. Он был из мира, где важны связи, имена на визитках и цифры на счетах. Эмоции он считал слабостью, особенно если они мешали ему получить выгоду. Доён, которую растили совершенно в другой атмосфере, не сразу смогла адаптироваться под запросы нового мужа матери, но достаточно быстро уяснила, что Бэ Донхёну лучше не перечить. И как только появилась возможность, Доён буквально сбежала из дома, лишь бы не зависеть больше от отчима.       На пороге палаты Доён замерла, когда увидела, как медсестра помогает матери пересесть в кресло-каталку.       — Я вернулась, — произнесла Доён, обозначая своё появление, и подошла ближе. — Что-то случилось?       Мама, несмотря на лёгкую бледность, улыбнулась спокойно.       — Донхён распорядился перевести меня в другую палату, — сказала она просто, и Доён почувствовала, как внутри кольнула тревога.       — А сам он?       — В Пусане по делам, — всё так же невозмутимо ответила мать.       — Понятно, — вздохнула Доён, сглатывая ком, подкативший к горлу. Она подошла к креслу, уверенно взялась за ручки и, взглянув на медсестру, спокойно, но твёрдо сказала: — Спасибо, я сама.       — Идите за мной, — ответила медсестра, поклонившись, и, подхватив сумку с вещами, кивнула на выход.       Доён толкнула кресло-каталку, в которой сидела её мать.       — Не ты сказала ему, да? — негромко спросила Доён, наклонившись вперёд.       Мама медленно покачала головой, не поворачиваясь.       — Я просила Джинёна не говорить, — выдохнула она, — но он, как всегда, решил по-своему. Донхён, конечно, тут же запретил мне заниматься домашними делами.       — Это он правильно сделал, — сдержанно отозвалась Доён, останавливая каталку у развилки коридоров. — Неизвестно, что ты ещё могла придумать, чтобы развлечь себя. — Она обошла кресло и присела перед матерью на корточки. — Вот скажи, как бы ты объяснила ему гипс?       Уголки губ матери дрогнули.       — Ну, что-нибудь придумала бы, — с лукавой улыбкой ответила она. Несмотря на то, что отчим пугал Доён, маму её он любил и оберегал всячески. — Ты, наверное, и Ханбину рассказала?       Точно, Ханбин. Доён быстро взглянула на экран телефона, достав его из кармана джинсов, но после последнего сообщения, в котором он написал, что уже на пути в больницу, больше ничего не было.       — Он уже должен был приехать, — пробормотала она, коснувшись боковой кнопки, чтобы заблокировать экран. — Где же он?       — Вы с Джинёном стоите друг друга, — вздохнула мать, качая головой. — Всех на уши поставили.       — Все в тебя, — просто сказала Доён, вновь вставая и возвращаясь за кресло.       Новая палата оказалась светлой и просторной. В ней была одна кровать, свой санузел, диван и телевизор. Доён была благодарна отчиму, ведь маме здесь точно будет намного лучше, чем в общей палате. Однако беспокойство продолжало нарастать, как снежный ком, сорвавшийся с покатого склона.       Достав телефон, Доён набрала номер Ханбина. Гудок. Второй. Сухой голос оператора: «Абонент не отвечает». Ещё одна попытка дозвониться, и ещё, но ни одна из них не увенчалась успехом.       Доён нахмурилась. Это не было похоже на Ханбина. Тревога медленно разливалась под рёбрами, и Доён не удалось себя успокоить и заставить не паниковать.       — Что случилось? — голос Джинёна прозвучал настороженно, и Доён, резко подняв голову, увидела, как он застыл в дверях палаты.       — Ханбин должен был уже приехать, — произнесла мама негромко, устраивалась на новой, удобной койке, пока медсестра поправляла ей подушки и помогала с пледом, — но Доён не может ему дозвониться.       Доён молча сжала телефон в ладони, уставившись в чёрный, мёртвый экран, и в который раз набрала номер. Гудки. Гудки. А потом снова безжизненное: «Абонент временно не отвечает».       — Телефон сел, — предположил Джинён, пожав плечами. Он прошёл вглубь палаты и устроился на диване.       Доён медленно повернулась к нему лицом. Покусывая ноготь большого пальца, она смотрела на брата. Его слова были логичным объяснением, если бы не шли гудки, но телефон Ханбина был явно включён.       Она ничего не ответила. Только продолжила нажимать на кнопку вызова, словно её упрямство могло заставить абонента взять трубку.

***

      «Донор не подходит».       Эти три слова обрушились на него ледяным водопадом. Они просто парализовали тело, в котором и так не осталось сил. Сонхуну казалось, что кто-то дал ему взаймы жизнь, на секунду разрешил поверить, что всё возможно, а потом резко закрыл счёт, не объяснив причины.       Сонхун лежал, уставившись в потолок, руки безвольно покоились поверх пледа. Внутри всё жгло от бессилия, но особенно сильно горело горло, будто его кто-то раздирал острыми когтями. Нестерпимо хотелось кричать, потому что да, место в очереди можно купить, можно подключить связи, но совместимость с донором не покупалась.       И от этого осознания хотелось крушить всё вокруг.       А ещё хотелось выкинуть младшего брата из больницы к чёрту.       Сонхун чувствовал взгляд. Этот назойливый, несмелый взгляд, и Рики наверняка думал, что остаётся незамеченным, прячась в коридоре возле палаты.       — Рики, — устало выдохнул он, повернув голову к двери, — я знаю, что ты там.       За дверью послышался неловкий вздох, и через мгновение в проёме показалась тёмная макушка младшего брата. Рики робко шагнул в палату и сначала встретился взглядом с Сынёном, который невозмутимо сидел сейчас в кресле с кипой бумаг на коленях.       Рики сглотнул и виновато перевёл взгляд на Сонхуна, когда Сынён встал и вышел, поклонившись.       — Хён...       — Сколько раз просил не называть меня так? — голос у Сонхуна был сухой, в нём слышалось раздражение, — Что ты здесь забыл, Рики? Я же запретил приходить. Моё слово для тебя теперь пустой звук?       Рики замер, его плечи дёрнулись и опустились, но взгляд он не отвёл. Он выглядел так, словно хотел сжаться до размера песчинки прямо у двери, но вместо этого, переминаясь с ноги на ногу, пробормотал:       — Нет… Конечно, нет. Я просто…       — Просто, что?       Сонхун устал. Ему приходилось прикладывать остатки сил, чтобы не потерять самообладание, но он продолжал смотреть на брата. Тот всё так же стоял в шаге от двери, и в итоге опустил голову.       — Волновался, — тихо выдохнул Рики. — Отец сказал, что нашли донора… а я был неподалёку. Вот и пришёл.       Смешок сорвался с губ Сонхуна. Удивление на мгновение вспыхнуло где-то в грудной клетке теплом, но не из-за того, что отец был в курсе происходящего с ним. Сонхуна поражала эта упорная и какая-то болезненная преданность младшего брата, несмотря на холодное отношение к нему. Казалось, Рики искал не просто внимания, а прощения, и Сонхун, конечно, догадывался, за что именно, но, по правде говоря, не хотел об этом думать.       Боль, связанная с матерью Рики, до сих пор сидела внутри, как заноза под кожей: она была слишком мала, чтобы её достать, но нарыв, образовавшийся из-за неё, пульсировал болью каждый раз, когда Сонхун смотрел на Рики. Поэтому Сонхун предпочитал держать дистанцию.       — Волноваться не о чем, — наконец произнёс он, тяжело вздохнув и отвернувшись к окну, за которым медленно угасал день. Сумерки растекались по небу тонкими мазками, как акварель на смоченном водой холсте, и город тонул в золотисто-синих тонах. — Донор не подошёл. — Он умолк на мгновение, задержавшись взглядом на своём отражении, которое казалось призрачным и будто принадлежало другому человеку. — Не прогуливай занятия. Если хочешь быть достойным сыном семьи Пак — ты должен быть лучшим. Понимаешь?       Рики едва заметно кивнул.       — Да, — прошептал он.       — Иди домой. Время позднее, — добавил Сонхун, не поворачиваясь.       — Как скажешь, — отозвался Рики, безропотно сделав шаг назад.       Сонхун наблюдал за ним в мутном отражении стекла, и ему казалось, что между ними и впрямь лежала некая преграда, неосязаемая, но при этом непроходимая. И в груди снова зашевелилось то старое чувство — не злость, нет, скорее болезненное изумление, которое раз за разом накатывало, когда Сонхун вспоминал, насколько всё было запутано в их семье.       Он тяжело вздохнул, сжав пальцы в кулак поверх покрывала, и подумал, как же хорошо, что все эти грязные подробности так и не стали достоянием общественности. Мир с жадностью поглощает драмы, особенно если они касаются богатых семей, но в этот раз скандал остался в стенах особняка семьи Пак. И слава Будде за это: душа его матери не выдержала бы ещё одного унижения.       Сонхуну было шестнадцать, Рики — девять, когда мама Сонхуна умерла. Рики было девять, Сонхуну — шестнадцать, когда глава семьи Пак женился на матери Рики и официально усыновил его, сделав младшим наследником. Сонхуну сейчас двадцать шесть, и ненависть, и неприязнь к мачехе и её девятнадцатилетнему сыну не остыла внутри него ни на градус.       — Сынён, в следующий раз пусть сначала всё проверят, а потом начинают суету с подготовкой к операции, — Сонхун закрыл глаза и выдохнул устало, когда Сынён вернулся в палату.       — Да, господин, — отозвался Сынён. — Что-нибудь нужно?       — Нет, можешь идти домой.       Сонхун остался один. Изнурённое тело не выдерживало таких стрессов, поэтому в тишине, опустившейся на пространство палаты, Сонхун быстро провалился в беспокойный сон.       В нём всё было ровно таким, каким Сонхун запомнил тот день: было слишком жарко для начала осени, резкий свет проникал сквозь матовые стеклянные витражи холла, где прохладный пол не спасал от духоты. Сонхун, словно дух, застрявший между миром мёртвых и живых, стоял в стороне и наблюдал за происходящим.       Он смотрел, как распахнулись двери, и в них вошла женщина с идеальной укладкой, которая в тонких пальцах, сжимала ладонь маленького мальчика. Тот прятался за её юбкой, но всё же не удержался и выглянул.       Сонхун до сих пор помнил этот восхищённый, немного испуганный взгляд. В тот момент Сонхун не знал, что это было начало конца, и мальчик, так похожий на отца, станет его символом.       И хотя сейчас Сонхун понимал, что сам Рики мало в чëм был виноват, ведь, по сути, тот до сих пор всего лишь пешка в руках своей матери, но сделать с собой ничего не мог. Тот факт, что он позволял приближаться к себе, уже дорогого стоило.       Где-то сквозь зыбкую пелену сна прорезался голос. Он был настойчивым, чуть приглушённым, как будто раздавался через толщу воды:       — Господин. Господин, проснитесь.       Сонхун с усилием вынырнул из воспоминания. Веки не хотели подниматься, всё тело ныло, но голос Сынёна прозвучал вновь, уже ближе:       — Господин, вам нужно проснуться.       Вздохнув и моргнув, Сонхун приподнялся на подушке, с трудом собравшись с силами, и провёл по лицу ладонью в попытке стереть остатки сна, и только потом заговорил:       — Что случилось?.. Сколько времени?       — Половина двенадцатого, — отчеканил Сынён, стоя, как всегда, прямо. — Операция назначена через пятнадцать минут. Донор подошёл.       Сонхун на долю секунды замер. Он осторожно, недоверчиво спросил:       — Это точно? Всё проверили?       — Девяносто девять процентов, — коротко кивнул Сынён.       В горле запершило. Сонхун сглотнул. Радоваться было рано: сначала операция должна пройти успешно, однако, он уже на одну ступеньку стал ближе к выздоровлению.