Глава 2: Кармела Фонсека

Красные цветы мака символизируют утешение, память и смерть. *** Педри разбежался, и его мускулистые ноги резким, мощным движением отправили мяч в воздух, пронзая пространство стремительным, почти яростным ударом. Свист разрезал тишину тренировочного поля. Мяч пролетел в опасной близости от Гави, едва не задев его голову. — Воу, полегче! — крикнул Пабло, отпрыгивая в сторону. Его лицо выражало легкое раздражение, смешанное с беспокойством. — Опять плохое настроение? Педри хмыкнул, звук был коротким и горьким, демонстрируя невысказанную обиду. Он вытер пот со лба, его взгляд был направлен вдаль, сквозь ворота и поле, будто он искал кого-то, кого давно уже нет. ... — Тяжелый день? — спросила Карми, когда бармен поставил перед ней бокал с каким-то светлым напитком... Брюнет мотнул головой, отгоняя воспоминания. — Скорее плохая жизнь, — пробормотал он. Гави подошел ближе, его руки лежали на бедрах, он наблюдал за другом, стараясь понять, что происходит. Внимательный взгляд, полное понимание ситуации. Между ними была связь, проверенная временем и общими трудностями. — Ты все еще страдаешь по таинственной незнакомке? — спросил он. Гонсалес сжал губы, его челюсти напряглись. Он не хотел говорить, не хотел ворошить прошлое, но молчание было еще больнее. — Страдаешь, — подтвердил Гави, словно читая его мысли. Он понимал, что простого сочувствия здесь недостаточно. — А что мне еще делать? — наконец заговорил Педри. — Как я могу жить дальше, если она просто исчезла? Исчезла без объяснения и прощания… Он остановился, не в силах подобрать нужные слова, чтобы передать ту пустоту, которую оставил ее внезапный уход. Пабло положил руку на плечо друга. Ему было тяжело видеть лучшего друга в таком состоянии, видеть, как его счастье и вдохновение просто растаяли. — Педри, прошло уже полгода… — начал он осторожно, выбирая слова так, чтобы не ранить, но и не щадить. — Пора жить дальше. Она не вернется. Ты заслуживаешь быть счастливым. — Невозможно, — выдохнул Гонсалес. Он покачал головой, отбрасывая назад мокрые от пота волосы. — Просто невозможно забыть. Это как… ампутация части самого себя. — Но Педри, вы ведь даже… — начал Гави, но брюнет его перебил. Его голос стал тверже и решительнее, словно он наконец собрался с мыслями. — Я помню, — резко сказал он. — Я помню, что мы были знакомы всего пару часов и практически ничего не знаем друг о друге. Но я видел в ее глазах… то, что редко вижу у других. В них была глубина и какая-то тревога. С ней происходило что-то плохое… что-то, о чем она не могла или не хотела рассказать. Он замолчал, снова погружаясь в свои мысли и воспоминания. Гави молча ждал, позволяя ему собраться с мыслями. — Может быть, она уже встретила любовь всей своей жизни, живет где-нибудь в Валенсии и планирует четверо детей, — сказал Пабло, пожимая плечами. Но Педри даже не улыбнулся. Его лицо стало еще более угрюмым. — А может, у неё вымогают деньги какие-нибудь ублюдки, — прорычал он. — Или её пытают в холодном подвале… Я не могу просто взять и забыть, Пабло. Я не могу вычеркнуть её из своей жизни, пока не узнаю, что с ней случилось. Пока не буду уверен, что она в безопасности. Он остановился, его плечи опустились. Усталость и беспокойство были видны во всём его облике. Гави понимал, что сейчас Педри нужна не только поддержка друга, но и помощь. Он осознавал, что Педри нуждается в действиях, а не в пустых словах утешения. — Ты не думал обратиться к частному детективу? — выдохнул Пабло. — Что? — приподнял брови Гонсалес. — Я серьёзно, — продолжил он. — Частный детектив. Возможно, он поможет найти твою принцессу. Педри уставился на друга, выражая сомнения. Мысль о частном детективе казалась ему одновременно привлекательной и абсурдной. С одной стороны, это могло бы дать ему ответы, которые он так отчаянно искал. С другой — это выглядело как признание собственного бессилия, как признание того, что он не способен справиться с этой ситуацией сам. — Это… это слишком, — пробормотал он наконец, его голос едва слышен. — Слишком… навязчиво. Что если у неё всё хорошо? Что если… Он не закончил предложение, ему стало тяжело говорить. Образ исчезнувшей девушки, её тревожные глаза снова встали перед ним, затмевая всё остальное. Гави положил руку на плечо Гонсалеса, сжимая его легко, но уверенно. — Педри, — сказал он спокойно, с уважением к его чувствам и переживаниям. — Ты не один. Мы тебе поможем. Ты не должен носить этот груз сам. Даже если это сложно, даже если кажется бессмысленным, мы попробуем. Ты заслуживаешь знать правду. И мы найдём её. Брюнет молчал, переваривая слова друга. Его взгляд был направлен вниз, на газон под ногами. Ему было трудно принять помощь, трудно довериться кому-то с этим болевым ощущением в душе. Но тихая настойчивость лучшего друга, его искренняя поддержка начинали проникать сквозь его защитную стену. Наконец, Педри медленно поднял голову. Его глаза были влажными, но в них затеплилась какая-то надежда — слабая, но ощутимая. Он кивнул, едва заметно. — Хорошо, — прошептал он. — Помоги мне найти её… пожалуйста. Гави улыбнулся. — Всё для тебя, брат.

***

Мужчина в строгом темно-синем пиджаке, с безупречно гладко зачесанными назад волосами, поправил рукав, едва заметно, одним изящным движением. Поджатый подбородок подчеркивал его строгую, почти бесстрастную внешность. В его глазах читалась уверенность, граничащая с холодным профессионализмом. — Сеньор Гонсалес, — произнес он, его голос был низким и ровным, словно специально отшлифованным для достижения максимального эффекта. — Осталась только ваша подпись и оплата. Педри замялся, его рука с ручкой зависла над контрактом. Он снова пробежал глазами по строкам, словно надеясь найти там скрытый пункт, который бы изменил его решение. Но всё было предельно ясно, лаконично и… пугающе. — А если… если вы её найдёте? — начал он, сглатывая. — Она об этом узнает? Детектив едва заметно мотнул головой, его выражение лица осталось непроницаемым. Он ждал, не торопясь, позволяя Педри собраться с мыслями. Это был его фирменный прием — дать клиенту время для принятия решения, не давя на него, но и не оставляя пространства для колебаний. — Только с вашего позволения, сеньор Гонсалес, — ответил он наконец. Его голос оставался таким же спокойным. — Вы сможете выбрать. Либо мы сами сообщим сеньорите о результатах нашего расследования, либо передадим всю информацию вам, и уже вы решите, что с этим делать. Ваш выбор. Педри прикусил губу, обдумывая слова детектива. Он взвешивал все «за» и «против», представляя себе разные варианты развития событий. Страх перед неизвестностью боролся с желанием узнать правду, даже если она окажется болезненной. В конце концов, он не мог больше выносить этой неопределённости. Он чирканул на бумаге свою подпись, словно не делал это практически каждый день. Ручка скользнула по бумаге, оставляя след, который, возможно, навсегда изменит его жизнь. Гонсалес поднял на мужчину свой взгляд. Тот выжидающе смотрел на него, ничем не выдавая своих эмоций, но в его глазах Педри уловил едва уловимое напряжение, ожидание. Момент казался тягучим, словно время замедлило свой ход. Брюнет тяжело вздохнул и достал из сумки крупную пачку купюр, туго обмотанную канцелярской резинкой. Деньги казались ему тяжелыми, словно грузом вины и ответственности за принятое решение. — Вот, — сказал он, протягивая пачку детективу. Мужчина принял деньги, не считая их. Едва заметная улыбка скользнула по его губам, скрытая под безупречным самообладанием. — Вот и славно, — сказал он, вставая из-за стола. Теперь в его голосе проскальзывало что-то вроде удовлетворения. Педри последовал его примеру и встал из-за своего стула. Они оказались на почти одинаковом уровне, и Гонсалес почувствовал себя немного неловко под пристальным взглядом этого человека, чей профессионализм и хладнокровие были настолько очевидны. Они кратко пожали друг другу руки. Детектив натянуто улыбнулся футболисту, хотя улыбка эта была скорее вежливым жестом, чем выражением искренних чувств. — Мы сообщим вам, как только найдём информацию, сеньор Гонсалес, — сказал он. — Постараемся сделать это как можно быстрее. Он кивнул, повернулся и, не оглядываясь, вышел из кабинета, оставляя Педри наедине с собственными мыслями и надеждой, которая наконец обрела осязаемые очертания.

***

Педри не мог сказать, что его многое в жизни пугало. Да, он боялся не забить пенальти в важном матче, чувствовал ответственность перед командой, боялся разочаровать тренеров, подвести фанатов, снова получить травму — каждое из этих чувств прожигало его изнутри огнём страха. Но это были страхи преодолимые. Страхи, которые можно было пережить, проанализировать, проработать. Работать дальше, трудиться, совершенствоваться — и получать результат. Становиться с каждым днём сильнее, умнее, быстрее. Это был путь к победе, путь, который он знал и которым умел идти. Однако была одна вещь, которая пугала его до дрожи в коленях, до озноба, пробирающего до костей. Вещь, перед которой все его спортивные страхи казались жалкими детскими капризами. Это была смерть близких. Нет, не своя собственная — смерть Педри волновала мало. Его эгоизм в этом вопросе был откровенен и прост. Больше всего на свете он любил свою семью, и даже мысль о том, что с ними может произойти что-то ужасное, выбивала его из колеи, сводила с ума, ломала на части. Но даже сама смерть казалась жалкой, бессмысленной шуткой по сравнению с мучительным ожиданием. С верой в неизвестное чудо, с бесполезной тратой денег на лечение, которое в конце концов не поможет, с постоянным, назойливым сочувствием от всех подряд — от людей, которые не понимают истинного масштаба трагедии, не проживают её с такой же остротой, как больной. С этим нескончаемым ожиданием своей кончины, с медленным, мучительным угасанием надежды… И поэтому, стоя перед главным корпусом онкологического центра Андерсона в Мадриде, он мог с уверенностью сказать: его трясло. Не лёгкая дрожь от предстоящего матча, а глубокий, сотрясающий тело озноб, выбивающий из колеи и лишающий сил. Это был страх, который сложно было объяснить. Страх, перед которым не существовало победной тактики и тренировок, способных подготовить к нему. Рука Педри, державшая клочок бумаги, дрожала так сильно, что текст расплывался перед глазами. Он прищурился, вглядываясь в строчки, словно пытаясь расшифровать древние письмена. Наконец буквы сложились в ужасающе ясную информацию: «Кармела Фонсека. Онкологический центр Андерсона, город — Мадрид. Метастазы по всему телу. Прогноз: крайне неблагоприятный. Осталось недолго». Он протёр глаза кулаком грубо и небрежно, словно пытаясь стереть написанное и вернуть себе иллюзию того, что это всего лишь страшный сон. Вновь вгляделся в бумагу и в те несколько коротких, но таких тяжёлых предложений. Этого просто не могло быть! Невозможно! Карми… Она не могла… Но в голове словно эхо зазвучали её слова, сказанные той ночью в баре в Барселоне: ... — После некоторых событий в жизни я поняла, что нужно выходить из зоны комфорта. Я провела слишком много времени, прячась от всего и всех. Так что вот я здесь — пью коньяк с футболистом в Барселоне… После некоторых событий… Неужели «некоторые события» — это был рак? Эта ужасная болезнь, медленно пожирающая её? Память услужливо подкинула ещё одну фразу — едва уловимый шепот, полный горечи и странной вымученной лёгкости: ... — А я… стараюсь прожить свои лучшие моменты сейчас… Она знала. Карми знала, что умирает. Она не просто говорила о выходе из зоны комфорта — она прощалась. И последние слова, пронзившие его тогда, теперь пронзили с новой невыносимой силой: ... — Я… — начала она, но тут же замолчала, закусив губу. — Знаешь, иногда нужно просто принять то, что есть, и отпустить то, что было… Принять… отпустить… Эти слова пронзили его сердце острее любого удара. Он не принял и не отпустил. Он боролся, надеялся и верил в чудо. А она… она уже тогда знала, что надеждам не суждено сбыться. Горькая и невыносимая правда обрушилась на него всей своей тяжестью, оставляя после себя лишь пустоту и бессильную ярость. Слёзы, которые он так долго сдерживал, наконец прорвались, оставляя на щеках горячие солёные дорожки. Его трясло ещё сильнее. Это был не страх — это было отчаяние. Она знала, что умирает. Педри грубо вытер рукавом солёные дорожки на щеках, оставляя на ткани следы своей боли. Дрожь в теле немного утихла, сменившись тупой, глухой тяжестью в груди. Он глубоко вдохнул, выдохнул и, словно преодолевая невидимое препятствие, направился к вращающимся дверям онкологического центра. Внутри его встретила милая женщина средних лет с добрыми, немного усталыми глазами и мягкой улыбкой. Увидев футболиста, она сразу же приняла сочувствующий вид; её лицо стало мягче, а глаза — ещё добрее. — О, сеньор Гонсалес, — пропела она. — У вас добрая душа, раз вы так переживаете за больных! Педри поднял на неё покрасневшие, опухшие от слёз глаза. Он криво улыбнулся, но улыбка получилась неловкой. — Я могу пройти? — хрипло спросил он. — Конечно, конечно, — затараторила женщина, её улыбка стала ещё шире. — Мы очень рады, что вы с нами связались! Да, это Мадрид, но здесь много больных со всей Испании. И фанатов «Барселоны» достаточно! У нас целая пачка людей, которые сразу же захотели с вами увидеться. Они очень ждут вас. Педри кивнул, невольно выпрямившись. Внезапно осознание того, что его здесь ждут, что он не один и что его поддержка может кому-то действительно помочь, прибавило ему сил. Чувство вины, которое так давило на него несколько минут назад, немного отступило. — Пройдёмте тогда, — сказал он. Они шли по длинному коридору, стены которого были украшены детскими рисунками — наивными, яркими, полными жизни. Этот контраст с тяжестью ситуации, с тем, что скрывалось за этими стенами, был до мучительного резким. Педри чувствовал, как напряжение в его плечах нарастает с каждой секундой. Он старался дышать ровно, но это удавалось с трудом. Наконец, он не выдержал. — Часто ли… часто ли здесь умирают люди? — спросил он. Слова вышли с трудом, словно продирались сквозь ком в горле. Женщина остановилась; её улыбка исчезла, сменившись выражением глубокой печали. Она посмотрела на футболиста с сочувствием, но без наигранности, с пониманием того, что скрывается за его вопросом. — Сеньор Гонсалес, наше отделение… оно несколько отличается от других, — тихо ответила она. — Здесь чаще всего находятся те, кто отчаянно борется за свою жизнь, но… вряд ли её обретут. Процент выздоровления есть, конечно, но чаще всего к нам попадают те, кого спасти уже невозможно. Мы делаем всё, что можем, чтобы облегчить их страдания, но… — она замолчала, словно подбирая слова, чтобы не причинить ещё больше боли. У Педри резко перехватило дыхание; голова закружилась, будто мир вокруг него начал терять чёткость. Он почувствовал, как холодный пот выступил на лбу. Брюнет не хотел видеть Карми в таком состоянии. Он даже представить себе этого не мог. Осознание того, что он сейчас идёт в место, где смерть является обыденностью и где надежда часто умирает раньше больных, было невыносимым. Он крепче сжал кулаки и стиснул зубы, пытаясь собраться с мыслями и загнать панику обратно вглубь себя. Ему нужно было быть сильным — для неё, для Карми и для тех, кто ждал его здесь, за этими стенами полными страданий. Они заходили в палаты одну за другой. В каждой – своя история, своя боль, своя борьба. В одной лежал совсем молодой юноша с бледным лицом и грустными глазами, который едва шевелил губами, стараясь задать Педри вопросы о любимой футбольной команде. В другой – пожилая женщина, чьи морщинистые руки были сцеплены в молитвенном жесте, тихо бормочущая что-то себе под нос. В третьей – маленькая девочка с лысой головой, которая, несмотря на болезнь, пыталась улыбаться, рисуя что-то на листе бумаги. С каждой палатой подавленное состояние парня усиливалось. Тяжесть ситуации, осознание того, что многие из этих людей обречены, давило на него, словно гиря на груди. Он чувствовал себя беспомощным и ничтожным перед лицом такой беды. Его собственные страхи, связанные с Карми, усиливались многократно, отражаясь в глазах этих людей, в их немой мольбе о помощи, в их обреченности. Но Педри отчаянно боролся с собой. Он улыбался, приговаривая что-то ободряющее, шутил, когда это было возможно, спрашивал о футболе и о семьях. Он старался не смотреть на опущенные глаза, на исхудалые лица, на трубки, торчащие из тел. Он заставлял себя говорить и смеяться, даже когда у него самого не было на это сил. Его голос, хоть и дрожал временами, но оставался бодрым; его улыбка — приветливой, хотя за ней скрывалась глубокая, невыразимая печаль. Он был футболистом, кумиром миллионов, и сейчас он играл свою самую важную игру — игру за жизни этих людей. Игру, в которой он отчаянно пытался забить гол в ворота безнадёжности — гол, который мог бы подарить хоть ненадолго надежду. Каждая вымученная улыбка, каждое сказанное слово были ударами по этой невидимой стене — отчаянными, болезненными, но необходимыми ударами. Они закончили обход. Последняя палата, последняя история, последняя надежда, которая казалась всё более призрачной с каждой минутой. Брюнет чувствовал себя выжатым и опустошённым, но странное чувство облегчения всё же присутствовало. Он помог хоть немного, но помог. — Эээ… извините, — начал Педри, заметив на груди медсестры бейджик. — Сеньора Родригес, у меня к вам одна просьба… — Я вас слушаю… — ответила женщина, мягко улыбнувшись. — У вас есть пациентка… зовут Кармела Фонсека. Медсестра приподняла бровь; её улыбка немного съехала в сторону. — Ваша бывшая любовница? — спросила она с лёгкой иронией, заметив замешательство футболиста. — Что вы! Нет… — быстро возразил он, чувствуя прилив крови к щекам. — Давняя подруга. Она должна находиться в этом госпитале. Вы сможете мне помочь? — Давайте посмотрим… — сеньора Родригес подошла к компьютеру и начала быстро набирать клавиши. Её улыбка резко исчезла, сменившись сосредоточенным выражением лица. Сердце Педри бешено забилось. Он затаил дыхание, приготовившись к худшему — к тому, что её здесь уже нет. — Нашли? — спросил он еле слышно; голос его звучал хрипло. — Да, сеньор Гонсалес,— сдержанно ответила медсестра. — Пройдёмте за мной. Парень выдохнул. Он сжал кулаки, стараясь подавить дрожь в руках. Наконец-то. Он нашёл её. Он шёл за медсестрой навстречу долгожданной встрече. Они ушли куда-то вглубь здания, проходя мимо ещё нескольких палат и медицинского персонала, спешащего по своим делам. Медсестра остановилась перед одной из дверей и повернулась к Педри. Она положила руку ему на плечо; её взгляд был полон понимания и сострадания к тому, что ожидает его за этой дверью. — Она слабая,— тихо сказала женщина. — Возможно, спит. Постарайтесь не тревожить её. — Конечно,— кивнул Гонсалес; его голос был едва слышен. Медсестра похлопала его по плечу, словно давая знак, что всё будет хорошо, хотя в её глазах читалось иное. — Удачи,— сказала она и отошла, оставляя Педри наедине с предстоящей встречей. Он вновь кивнул, сделав глубокий вдох и открыл дверь. Солнечный свет сразу же ударил парню в лицо. От увиденного у него затряслись руки. Он стоял в дверном проёме, словно окаменев, не в силах сделать и шага вперёд. Посреди пустой, белой палаты, освещённой тусклым светом, лежала девушка. Девушка, подстриженная на лысо, с бледным лицом, почти прозрачной кожей. Она была одета в больничную пижаму, её дыхание было тихим и ровным. И она… она совсем не походила на Карми. Это была другая девушка. Совершенно не та, что он запомнил той ночью. Педри медленно подошёл ближе, его ноги были словно ватные, каждый шаг давался с огромным трудом. Он опустился на стул рядом с кроватью, не отрывая взгляда от девушки. Сине-зеленоватый оттенок её кожи пугал своей неестественностью, резко контрастируя с белизной простыней. Опухшие, почти закрытые глаза, распухшие щеки, на месте которых раньше были острые скулы — всё говорило о долгой и мучительной болезни. Губы, слегка приоткрытые, были до безумия белыми, неестественно бледными. Волос, бровей, ресниц — ничего не осталось. К её телу были прикреплены тонкие трубки, идущие к аппаратам, которые с бесстрастным жужжанием поддерживали её жизнь. Боль пронзила его насквозь, острая и невыносимая. Это было не просто сочувствие — это была глубокая физическая боль, словно кто-то вонзил нож в его сердце. Видеть Карми такой… видеть её страдания, её бессилие перед болезнью — это было невыносимо. Перед ним лежало лишь тело, хрупкое и беззащитное, сражающееся за жизнь, которую, возможно, уже никогда не вернуть. Он положил свою горячую руку в её ледяную, почти безжизненную ладонь. Аккуратно, словно боясь повредить, он поглаживал её пальцы, чувствуя, как дрожь пробегает по его собственному телу. По его щеке скатилась солёная слеза, оставляя за собой след на коже. И в этот момент, словно отвечая на его прикосновение, её глаза медленно открылись. У Педри перехватило дыхание — уже в тысячный раз за сегодня. В её взгляде, тусклом и безжизненном, он увидел нечто такое, что заставило его сердце сжаться ещё сильнее. Это был не просто взгляд больного человека — это был взгляд, полный непонятной тоски и безысходной грусти, пробирающей до костей. И в этих глазах, несмотря на всё, Педри увидел что-то знакомое, что-то, что заставило его сердце дрогнуть и зародило в нём новую волну надежды, смешанную с ужасом от того, что он увидел. — О нет, — хрипло простонала она. — Карми,— он улыбнулся, вытирая свободной рукой слезу. — Скажите, что я умерла... — она с трудом перевела глаза к потолку. — Что ты такое говоришь? Карми, ты жива! Я... — начал он, но его прервали: — Зачем ты меня нашёл? — она повернула голову на бок, заглядя в его глаза. И на удивление, в них Гонсалес мог разглядеть не только страдания, но и… иронию? — Я не мог спокойно жить, не понимая, что с тобой происходит,— вымолвил он, качая головой. — Если бы я только знал... — То что бы сделал? — горько усмехнулась Кармела. — Заставил чёртов рак отступить? — У меня есть деньги... — Педро, когда дело касается того недуга, что у меня, деньги не имеют значения. Тут скорее играет роль везение. А я за свои года чётко усвоила: судьба не на моей стороне. — Разве нельзя ничего сделать? — нахмурил брови футболист. — Не бывает такого, чтобы способов решения проблемы не существовало. — Я умираю,— резко ответила она. — Меня не спасти. Педри смотрел на Кармелу, не веря своим ушам. Её слова, сказанные с такой саркастичной лёгкостью, противоречили тому ужасу, который он видел в её глазах. Недоумение сменилось отчаянием, сжавшим его грудь в тисках. Он не мог смириться с её обречённостью и спокойным принятием смерти. — Почему ты не сказала мне, что с тобой происходит? — спросил он. — Я себе места не находил. — Я думала, что ты и не вспомнишь обо мне,— поджала бледные губы девушка. — Как… — прошептал Гонсалес. — Как я мог забыть о тебе? — Педро,— её голос стал серьёзнее. — Это всё не важно. Тебе стоит уйти и забыть обо мне как о страшном сне. Ты будешь жить дальше, а я нет. Таково распоряжение судьбы. Педри зажмурил глаза, пытаясь сдержать эмоции, но сквозь веки всё равно просачивались слёзы. Его горло сдавило от боли и бессилия. Он не мог поверить, что вот так, просто, всё закончится. Что он потеряет её, не успев сделать и половины того, что хотел. — Надеюсь, теперь ты жалеешь, что тогда не переспал со мной, — с иронией прошептала Кармела. Гонсалес тихонько усмехнулся, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. Сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь отчаяние пробивалась горечь и странная, непривычная для этой ситуации лёгкость. — Я и тогда жалел, — ответил он. — И сейчас жалею ещё больше. Но это не важно. Что бы ни говорили врачи, я уверен, что ты справишься. Тишина повисла в палате, прерываемая лишь тихим жужжанием аппаратов. — Спасибо, — прошептала она. — Мне этого не хватало. И даже в этой безысходности, в этой смертельной печали, сквозь слёзы пробивалась улыбка. Улыбка, смешанная со болью, горькая и нежная одновременно. Это была улыбка принятия, в которой горе переплеталось с воспоминаниями, с лёгкой горечью от неумолимого времени и с осознанием, что даже в этой трагедии существовала тонкая, едва уловимая ниточка чувств, остающаяся с ним, несмотря ни на что. Он тоже улыбался сквозь слёзы, целуя её ледяную руку и чувствуя, как её пальцы, такие хрупкие и холодные, в последний раз сжимают его пальцы. Это была последняя игра, и в ней он проиграл. Но он не сдался. Он держался за это мгновение, за эту память, за чувства, которые, возможно, останутся с ним навсегда. — Знаешь… — начала Кармела. — Я всегда думала, что смерть будет чем-то страшным и ужасным. А сейчас… я просто устала. Устала бороться, устала надеяться. Педри сжал её руку сильнее. — Ты не одна, — прошептал он. — Я с тобой. — Это… приятно слышать, — тихо ответила Кармела, и в её голосе прозвучала лёгкая, почти невесомая улыбка. — Хотя… наверное, я всё равно останусь одна. — Нет, — возразил Гонсалес, его голос был полон решимости. — Ты никогда не будешь одна. Я буду помнить тебя. Всегда. Они молчали некоторое время, держась за руки. В тишине звучало лишь жужжание аппаратов и биение двух сердец — одного полного жизни и надежды и другого угасающего, но всё ещё тёплого. — Поэтому ты составила свой список? — внезапно спросил он. Девушка приподняла несуществующую бровь. — Встретить звезду, напиться в баре, переспать с незнакомцем,— пояснил Гонсалес. — А, ты про это,— слегка рассмеялась Кармела. — Ты ведь знала, что умираешь? — вопрос был скорее риторическим. Конечно, она знала. — Знала,— тяжело вздохнула девушка. — И что ты успела сделать из этого списка? — тихо спросил Гонсалес. Он боялся нарушить хрупкую тишину, царящую в палате. Кармела улыбнулась — слабая, почти неуловимая улыбка тронула её бледные губы. — Выпила со звездой,— сказала она. — Переспать с незнакомцем так и не вышло. Не могла выбросить тебя из головы. Педри улыбнулся в ответ; его глаза наполнились слезами. — Как же я тебя понимаю... Они снова замолчали, наслаждаясь этим хрупким моментом и последним разговором. В тишине звучало только жужжание аппаратов да дыхание двух людей: их жизни текли параллельно, но были столь разными. — Педро,— сказала Кармела, прерывая молчание. Её голос был тихим, но решительным. — Тебе пора идти. Я хочу немного отдохнуть. Гонсалес кивнул. Он поднялся со стула, не отрывая взгляда от Кармелы. Он хотел бы остаться и провести с ней ещё немного времени, но понимал, что ей нужно отдохнуть и что это, вероятно, их последняя встреча. Он наклонился и ещё раз нежно поцеловал её руку, чувствуя её хрупкое прикосновение — прощальное прикосновение, которое он никогда не забудет. Потом он медленно направился к выходу, не оборачиваясь, оставляя её одну в тишине больничной палаты с её списком, воспоминаниями и памятью о звезде, которую она встретила в самом неожиданном месте. — Спасибо, — прошептала Кармела, когда парень практически дошёл до двери. Педри остановился и повернулся к ней. Её взгляд был полон тихой печали и одновременно спокойствия. Он чувствовал, что она приняла всё, что происходит, и с этим смирением было что-то величественное. — За что? — спросил он, его голос дрогнул. — За то, что пришёл, — ответила Кармела, её губы тронула едва заметная улыбка. — За то, что ты был со мной. — Ещё увидимся, — сказал брюнет, улыбаясь сквозь слёзы. Его улыбка была сложной, смешанной с болью и надеждой, с пониманием того, что он не может изменить неизбежное, но сохранит в сердце память о ней, о их мгновении, о последней встрече. Педри вышел из палаты, и по его щекам градом полились слёзы. Он шёл, не видя ничего вокруг, лишь смазанные силуэты стен и медперсонала, мельтешивших в поле его зрения. Он просто хотел забрать её боль себе, взять на себя весь груз страданий, сделать так, чтобы Кармела не переживала ни о чём. Он хотел бы умереть вместо неё, отдать свою жизнь, свою молодость, свою славу — всё, лишь бы вернуть ей здоровье, вернуть её улыбку, её свет. Слёзы текли по щекам, капая на пол и оставляя мокрый след на идеально чистом госпитальном линолеуме. Он даже не пытался их вытирать. Какая разница? Сколько слёз он прольёт? Как он может так страдать из-за временной травмы, какой-то царапины на жизни, когда рядом люди умирают страшной, мучительной смертью? Мысли пульсировали в голове, перемежаясь с острой болью в груди, словно кто-то беспрерывно сжимал его сердце в тисках. Внезапно среди спешащих мимо медсестёр и врачей он увидел её — женщину, которая любезно проводила его в палату Кармелы. Взгляд его остановился на ней, словно магнит. Он подошёл на ватных ногах и остановился перед ней. В глазах стояли слёзы, но голос его был твёрдым и решительным. — Извините, — сказал он, его голос дрогнул лишь на мгновение. — Можно сделать пожертвование? Женщина немного опешила от такого обращения и от вида измученного футболиста, но кивнула. Педри не стал объяснять, зачем ему это нужно. Слова были лишними. Он просто сделал то, что должно было быть сделано. Он написал чек. Самый большой чек, который когда-либо получал этот госпиталь. Самый большой чек в его жизни. Он был готов отдать все свои деньги, все свои сбережения, все свои будущие заработки — всё, что угодно, лишь бы появился хоть малейший шанс на спасение Кармелы и других людей, сражающихся за жизнь в этой бесчеловечной битве. Он отдавал всё, что у него было, без сожаления и колебаний. Его сердце болело, но в этой боли родилась новая мощная надежда — надежда на чудо, на то, что возможно изменить хоть что-то, помочь и спасти.