Глава 13: Рассвет

      Возвращение в лагерь было триумфом, отлитым из усталости, боли и тихого ликования. Грузовики, пробирающиеся сквозь грязь к воротам, везли не только уцелевших бойцов, но и незримый груз потерь — пустые места в кузовах, носилки с забинтованными фигурами, молчаливую боль в глазах. Их встречали плотными рядами бойцов других подразделений, штабными офицерами, медиками с носилками наготове. Гул моторов смешивался с приглушенными командами и шепотом. Триумф светился в крепких рукопожатиях, в немом восхищении, с которым смотрели на изможденных, пропахших гарью и кровью, но не сломленных воинов.       Генерал Бейхонг лично вышел навстречу колонне. Крепкое рукопожатие Зуко. Затем — неукротимому тарану Мако. И Сокке, чьи тактические решения спасли группу в критические минуты. — Операция «Клык» выполнена, — голос Бейхонга, как удар колокола, разнесся по затихшему плацу. — Мир будет гордиться вашей стойкостью. Пауза. Его взгляд скользнул по изможденным, но ожившим лицам, задержался на пустых кузовах. — Обеспечить раненым полный покой и лучшее лечение, какое можем дать. Остальным — двойной паек и... Он выдержал драматическую паузу, и в углу его губ дрогнуло нечто, отдаленно напоминающее улыбку. — ...И заслуженная вольница сегодня. Голос вновь стал стальным. — Но завтра на рассвете жду всех на построении. Без исключений и опозданий. Нам предстоит разбор полетов и новые задачи. Отбой!       Ропот облегчения и одобрения прокатился по строю.       Лагерь погрузился в непривычное вечернее оживление. Запах жареной на кострах картошки и тушенки перебивал привычные ароматы пороха и земли. Звучала гитара — кто-то неумело бренчал знакомую солдатскую балладу. Смех, правда, был сдержанным, оглядывающимся на пустые места у костров.       Катара заметила Юи и Ханна у штабеля ящиков. Юи, все еще бледная, с тенью пережитого кошмара в глазах, слушала что-то, говорил Ханн. Крепкий сапер, обычно такой неуклюжий в словах, сейчас жестикулировал с необычной для него мягкостью. Он протянул ей что-то, завернутое в чистую тряпицу. Юи развернула — внутри лежало аккуратное, чуть помятое яблоко. Ханн покраснел до корней волос.     — Нашел у склада. Подумал... надо тебе отнести... чтобы сил прибавилось, — пробормотал он, смотря куда-то мимо её плеча. — Ты... молодец была. В туннелях. Я слышал... от ребят.       Юи посмотрела на яблоко, потом на его смущенное лицо. Тонкая улыбка тронула ее губы, впервые за много дней — не вымученная, а настоящая, теплая. — Спасибо, Ханн. Это... очень мило. — А еще... — он замялся, переступил с ноги на ногу. — Когда все уляжется... может, прогуляемся? К ручью, который за лагерем. Там тихо… и красиво.       В её глазах вспыхнул неожиданный огонек, смесь удивления и робкой радости. Она чувствовала себя с ним... иначе. Не так, как с... Не было этого давящего чувства вины, необходимости шантажировать. Была простая, трепетная нежность. Ощущение, что она нравится.  — Да, — она кивнула, сжимая яблоко в руке. —. Я бы очень хотела.     Его лицо озарилось такой искренней, детской радостью, что Катара невольно улыбнулась про себя.        Во время построения Бейхонг вручил Сокке приказ о присвоении звания старшего сержанта. Новенькие звездочки блеснули на его поношенном воротнике, а плечи украсили новые погоны. Он принял их ст всей серьезностью, вытянувшись по стойке смирно. Его взгляд скользнул на Тоф, которой вручали временные нашивки младшего сержанта. В его глазах горела гордость за нее, но и глубокая, непроходящая тень вины за её обожженный бок. Большой груз ответственности лег на его плечи, и он, кажется, был готов его нести.       Позже, у одного из костров, Азула с её вечным набором костей раскладывала пасьянс на походном столике. Мэй чистила картошку. Суюки и Тай Ли подошли, неразлучные тени. Суюки, неловко кашлянув, начала: «Насчет нас... мы хотели...».       Мэй не дала ей закончить, улыбнувшись своей мягкой, всепонимающей улыбкой, глядя на их сплетенные пальцы:  — Решили наконец-то всем рассказать? Мир не перевернулся, слава Аватару. Мы рады за вас.       Азула фыркнула, бросая кости: — Очевидное — очевидно. Вы пялились друг на друга, как голодная кошка на миску с рыбой. Теперь сидите тихо, вы мешаете мне сосредоточиться на неизбежном проигрыше.       Облегчение, смешанное с безмерной радостью, озарило лица Суюки и Тай Ли. Позже, уединившись за столом в полутемной штабной палатке, Суюки делала вид, что изучает карту сектора, Тай Ли — проверяла рапорт о боеприпасах. Их руки нашли друг друга под грубым деревянным столом. Пальцы Тай Ли, ловкие и быстрые, скользнули под пояс Суюки, нашли теплую, влажную плоть между сильных бедер. Суюки замерла, лишь глубже вдохнув, её рука легла на бедро Тай Ли, большой палец нежно нащупал выпуклость под тканью брюк. Они не двигались, лишь их пальцы говорили на тайном языке прикосновений — нежные круги, легкое давление, сдерживаемые вздохи. Их глаза встретились, полные взаимного обожания, шаловливой страсти и абсолютного счастья быть вместе.        Еще до официального отчета, когда лагерь только начал глушить гул вечера, к Катаре подошел боец из «Молота»: «Командор ждет тебя. Немедленно.»       Сердце Катары сжалось в ледяной ком.       Он стоял в своем бараке у узкого окна, затянутого пыльной мешковиной, глядя на огни лагеря, зажигающиеся в густеющих, багровых сумерках. Его профиль на фоне умирающего дня казался вырезанным из черного гранита — резким и неприступным. Он не обернулся, когда она вошла и щелкнула щеколдой, запирая дверь. Воздух гудел от невысказанного напряжения. — Меня переводят, — бросил он без предисловий, словно докладывал о погоде. Голос был хриплым от усталости. — Срочное задание на северной границе.       Катара почувствовала, как земля уходит из-под ног. Холодная волна накрыла с головой. Она стиснула руки за спиной, впиваясь ногтями в ладони, чтобы не закричать, не рухнуть. — Надолго? Голос сорвался шепотом.       Он повернулся. В глазах его бушевала буря. — Не знаю. Месяц. Может больше. Он сделал шаг от окна, его тень накрыла её, пахнущая дымом костра.  — Зуко... — имя сорвалось с губ, обжигая. Гордость за их победу в туннелях, ярость на его ледяную стену после той ночи в подсобке, обида за дни молчания, дикая, рвущаяся наружу нежность к этому человеку.        Он подошел к столу. В его руке появился маленький предмет, поймавший последний луч заката. Камень. Темно-красный, как запекшаяся кровь вулкана, с бешеными переливами оранжевого и золотого внутри, словно в нем пойман вечный, яростный костер. Грубая серебряная оправа на протертом черном кожаном шнурке. Камень казался живым, пульсирующим теплом. — Держи, — он протянул амулет. Голос потерял командирскую твердость, стал низким, хриплым, пробивающимся сквозь спазм в горле. — Огненный опал. Редкий. Был со мной в самые трудные времена.        Катара осторожно взяла камень, а затем выдохнула, поднимая на него глаза, полные слез, которые уже не могла сдержать.       Он шагнул к ней. Пожалуй, это был их первый поцелуй — медленный, исследующий, полный тоски и немой мольбы. Без вспышек ярости и боязни быть замеченными. Потом второй — глубокий, жаждущий. Их пальцы сплелись в безумном узле, её рука сжимала пламенный опал, прижимая его к груди, прямо над бешено колотящимся сердцем. Он чувствовал его жар сквозь ткань.       Он оторвал губы, дыхание было обжигающим на её щеке. Его рука рванулась к тяжелому кожаному ремню на поясе.       Долгие дни сдержанности и подавленных желаний выходили наружу с силой прорванной плотины. Она кивнула, задыхаясь. Он снял ремень — широкий, прочный, пахнущий кожей и его потом. Руки его дрожали, но движения были решительными. Он резко развернул её, прижал спиной к прохладной стене барака. Его пальцы рвали пуговицы на ее гимнастерке, обнажая упругую грудь в простом хлопковом бюстгальтере. Потом он взял её запястья железной хваткой. В его взгляде читался немой вопрос и предупреждение. Она кивнула снова, губы дрогнули в вызывающей, почти безумной улыбке. Он перехлестнул ремень вокруг её запястий, затянул крепко, но не больно. Кожа ремня жгла нежную кожу рук.       Он отступил на шаг, окидывая ее взглядом — полураздетую, связанную его ремнем, грудь высоко поднята в лифчике. В его глазах вспыхнул тот самый огонь, что горел в опале — дикий, первобытный, обезумевший от желания. — Ты невыносима, – прохрипел он.        Его губы от шеи спускались к обнаженному плечу, кусая, оставляя метки. Его руки ласкали, скользя по бокам под остатками ткани. Прикосновения — властные, жадные, исследующие каждую линию её тела. Катара выгнулась навстречу, стон вырвался из её губ. Ее взгляд упал на стол. Там, рядом с картами, лежал тот самый потрепанный кожаный журнал с записями, как символ их встречи, конфликта и нелепого начала всего. Ирония судьбы. Она поймала его взгляд, кивнула на журнал.       Зуко усмехнулся, коротко, почти зверино, а затем рванулся к столу, схватил журнал и швырнул его в дальний угол с такой силой, что переплет треснул.        Руки наконец скользнули под лифчик, грубо срывая тонкую ткань. Грудь высвободилась, соски тут же затвердели от холода и его жадного взгляда. Он наклонился, его губы обрушились на один сосок, жадно, кусая, а пальцы сжимали и терли другой. Боль смешивалась с волнами невыносимого удовольствия, заставляя ее стонать. — Зуко... — его имя было молитвой и проклятием. Он отвел губы, оставив мокрый, покрасневший след, и его руки рванули вниз — расстегнули пояс, стащили штаны и нижнее белье с неё одним резким движением. Он сделал то же самое с собой — его член, уже твердый, мощный, с жилками, пульсирующий от желания, предстал перед ней. Он достал из кармана штанов небольшой квадратик фольги — презерватив, армейский стандарт. Быстро, почти яростно, надел его, не сводя с неё горящего взгляда. Звук резины, скользящей по напряженной плоти, был неприличным и возбуждающим.       Он подошел вплотную. Один рукой схватил её за бедро и прижал к стене. Другую руку ввел в неё два пальца. Резко, глубоко, проверяя готовность, вызывая хриплый крик. Она была мокрой и горячей. Тогда он направил себя, уперся горячей головкой в неё и вошел одним мощным, властным толчком, заполняя её до предела, заставляя вскрикнуть. Он начал двигаться, а если быть точнее — вбивать себя в неё, глубоко, сильно, с каждым толчком достигая самой глубины, заставляя стенки влагалища сжиматься в экстазе вокруг него. Хлюпающий звук, хриплое дыхание, срывающиеся стоны — всё слилось в дикую симфонию страсти. Бёдра Катары двигались навстречу, её тело выгибалось, принимая каждый удар, отвечая волнами удовольствия. Он щипал её соски одной рукой, пока другая держала её бедро, контролируя глубину проникновения.       Потом он выскользнул из нее, оставив ощущение пустоты и жгучую потребность. Он развязал ремень с её запястий, перекинув его за спину, притягивая к себе. — На колени, — приказал он хрипло. Она опустилась перед ним на колени, его член, в презервативе, блестящий от её соков, пульсировал перед её лицом. Она не заставила себя ждать, быстро стянув защитную резинку. Её губы обхватили головку, язык скользнул по уздечке, потом она взяла его глубже, в рот, до самого основания, чувствуя его солоноватый вкус. Она сосала его сильно, с жадностью, словно утоляя жажду, её руки сжимали его бедра, притягивая ближе, глубже. Он зарычал, его пальцы вцепились в её волосы, направляя, а бедра двигались навстречу, вталкивая себя глубже. — Да... вот так... — стонал он.       Он выдернул себя из её рта, поднял и подвел к кровати, ложась на спину. В руках сверкнул ещё один знакомый квадратик. — Садись.       Со связанными за спиной руками, она залезла на него, нацелилась и опустилась на его мощный член, принимая его внутрь себя с глубоким стоном облегчения и наслаждения. Теперь она была сверху, контролируя глубину, скорость. Она скакала на нем, яростно, отчаянно, её грудь прыгала в такт движениям, соски терлись о его грубую кожу. Руки Зуко сжимали её грудь, а бедра поднимались навстречу, вгоняя себя ещё глубже. — Ммм…да… — рычал он, его глаза дико блестели в полумраке. Она чувствовала, как нарастает волна внутри, неукротимая, мощная. Она скакала быстрее, её крики становились громче. — Я... Зуко... я сейчас... — она не могла договорить.       Он почувствовал, как член и живот начали покрываться влажными каплями. Его руки рванулись вниз, к её клитору. Большие пальцы нашли бугорок, уже твердый, набухший. Он начал тереть его быстро, решительно. Одновременно он приподнялся и впился зубами в её шею, в чувствительное место над ключицей. Боль от укуса смешалась с вихрем удовольствия от его пальцев и его члена внутри нее. Это было слишком. Волна экстаза накрыла её с головой, смывая все мысли. Она закричала, тело выгнулось в немой судороге, влагалище сжалось вокруг его члена в серии мощных спазмов. Он рыкнул, услышав её крик, почувствовав её пульсации, и его собственное тело напряглось в последнем, мощном толчке. Его пальцы впились в её бедра, удерживая её на месте, пока он изливался в презерватив, его стон был низким, продолжительным, животным.       Они рухнули вместе, мокрые, дрожащие, дыша навстречу. Он выскользнул из нее, снял и выбросил презерватив. Потом перевернул её на бок, развязал ремень с запястий. Кожа под ним была красной, с четким отпечатком. Он прижал её к себе, его губы коснулись следов от ремня, потом укуса на шее — нежно, как бы с извинением. Она прижалась к его груди, слушая бешеный стук его сердца, чувствуя, как её собственное тело постепенно перестает дрожать. Экстаз сменился глубокой, сладкой усталостью.       На рассвете Катара стояла на краю плаца. Холодный, прозрачный воздух колол легкие, пахнул хвоей и дизельным выхлопом. Под воротником походной рубахи лежал теплый огненный опал на кожаном шнурке — маленькое солнце у сердца.        В центре плаца глухо урчал мотор. Угловатая, покрытая слоем грязи и броней машина — тяжелый вездеход на массивных колесах, окрашенный в тусклый защитный цвет. «Стальной Носорог», как называли такие машины. У открытой задней дверцы, куда уже грузили его вещмешок и оружие, стоял Зуко. Он коротко что-то говорил Бейхонгу, кивнул Сокке, который стоял навытяжку, с новыми погонами на плечах — лицо серьезное, но во взгляде читалось уважение. Мельком взгляд Зуко скользнул на Тоф, опирающуюся на костыль и что-то язвительно кричащую вдогонку уходящему на пост Мако.        Потом он повернулся. Его взгляд нашел Катару. Он замер. Время сжалось. Весь шум лагеря — рев мотора, команды, смех — отступил. Остались только они двое, разделенные пыльным пространством плаца, залитого первыми, холодными лучами солнца. В этом взгляде, длинном и пронзительном, было все: горечь неизбежной разлуки, жгучее воспоминание о страсти прошлой ночи, невысказанная нежность и тревога за нее. А ещё сильная жажда того мира, за который они бились, и твердая уверенность в возвращении.       Он кивнул. Едва заметное движение головы. Только для неё.        Она кивнула в ответ, сжимая кулак, внутри которого в кармане она ощущала твердый, теплый контур опала.       Он развернулся, ловко вскинул вещмешок на плечо, последний раз окинул взглядом лагерь, потом шагнул к «Носорогу» и втянулся внутрь бронированного чрева. Дверь с глухим лязгом захлопнулась. Мотор взревел мощнее, чёрный дым повалил из выхлопной трубы. Машина тронулась с места, тяжело переваливаясь на ухабах, оставляя глубокие следы в грязи. Она миновала ворота, набрала скорость на проселочной дороге и скрылась за поворотом, увозя на север, в пекло войны.       Катара стояла, не шевелясь, пока рев мотора не растворился в утренней тишине, сжимая опал в кулаке. Война еще не закончилась. Лагерь вокруг нее жил своей суровой, неумолимой жизнью: где-то Мако орал на новобранцев, где-то звенел молот по наковальне, где-то смеялась Юи, слушая очередную милую глупость Ханна. Мир все еще был окрашен в оттенки пепла и утрат. Но над горами, как первые, робкие, но упрямые лучи солнца после долгой ледяной ночи, уже ползли слухи: разговоры в очереди за пайком, перешептывания на караульных постах, обрывки фраз в окопах на передовой. Слухи о том, что Аватар вернулся и собирает силы у Восточного Храма Воздуха.       И у Катары теперь был её огненный опал. Её нерушимое обещание, теплое, как его губы на её коже.       Она глубоко вдохнула колючий утренний воздух, ощущая прилив сил. Она повернулась от пустой дороги, где исчез «Стальной Носорог», и пошла к казармам. К новому дню. К новым сражениям. К долгому, трудному ожиданию. И тогда в душе у неё родилась стальная, нерушимая уверенность в том, что где-то там, на заснеженных просторах севера, во льдах и пламени сражений, бьется сердце, которое обязательно вернется. А пока... пока она будет ждать, будет сражаться за каждый рассвет. За каждый клочок отвоеванной земли. За то будущее, что они заслужили своей запретной, но такой сильной любовью.