Глава 18. Феникс

      Свет в коридоре Святого Мунго был ослепительно, безразлично спокойным. Слишком стерильным. Слишком мёртвым. Этот свет не знал, что где-то за много миль отсюда рухнули горы, сгорел дотла кислород и треснула сама ткань магии. Не чувствовал запаха пепла, в который превратилась судьба. Он не слышал, как Гермиона кричала, воплем, разрывающим магическое поле. Он не видел, как она держала на коленях того, кто выбрал сгореть ради неё. Ради неё, которую нельзя вылечить ни одним заклинанием, ни одним зельем. Свет был для других. Для тех, кто просто пришёл навестить. А Гермиона стояла с остекленевшими глазами, будто высеченная из камня, упрямо прислонившись плечом к холодной стене. Неподвижный взгляд в белую дверь палаты номер девять. Она даже не моргала, потому что казалось: стоит ей сомкнуть веки — и именно в этот момент его не станет. Он был там. По ту сторону. Он не открывал глаз. Атмосфера вокруг была вязкой, как патока, густой, как туман, и неподъёмной, как проклятие. Эта тишина была хуже смерти. Время вытекало из этой тишины бесполезно. Минуты не имели значения. Часы были абстракцией. Гермиона не помнила, как давно стоит здесь — день, два или вечность. Она сильно, до боли, сжала локти. Лишь бы не дать себе развалиться на части прямо здесь. Не сейчас. И только звук шагов вернул мир из стазиса. Быстрые. Тревожные. Знакомые до боли. Она не повернулась. Знала — это Гарри. А с ним… Рон. И кто-то третий. Каблуки. Быстрый, злой стук каблуков.       — Ну, конечно, она всё ещё здесь, — раздался позади неё голос Пэнси. Сухой, с хрипотцой и без капли сентиментальности. — Вопрос: ела ли ты хоть что-то, Грейнджер, или снова решила испытать пределы человеческого истощения? Гарри и Рон чуть отстали, позволяя Пэнси сказать то, что у них самих не хватало духа озвучить. Гермиона медленно повернула голову. Пэнси стояла напряжённая, с мрачновато-презрительным выражением лица. Тёмно-фиолетовая мантия, сшитая явно на заказ, спадала с её плеч в аккуратной складке. В уголках губ затаилось раздражение. А в глазах — невыносимо сдерживаемая тревога.       — Привет, Пэнси, — хрипло выдохнула Гермиона.       — Пожалуйста, не начинай, — фыркнула та, подходя ближе. — Если я услышу хоть одно «тебе не стоило» или «я в порядке», я наложу на тебя Ступефай и буду кормить насильно. Ты выглядишь так, как будто лично перегрызла горло древнему проклятию. Где чёртов колдомедик с зельями?       — Я не просила тебя приходить.       — И слава Мерлину, что не просила, — отрезала Пэнси. — А то мне пришлось бы ещё и благодарности выслушивать. Я пришла потому, что кто-то должен был. Хотя бы ради равновесия во Вселенной. Гермиона взглянула на неё устало:       — Если ты пришла сказать, что я всё сделала не так…       — О, пожалуйста, — оборвала её Пэнси, закатив глаза. — Если бы я решила перечислять, что ты сделала не так, у нас бы ушёл весь день, и тебе снова пришлось бы притворяться, что тебя волнует моё мнение. Но, увы, нет. Я здесь не ради морали.       — А ради чего? Пауза. Тонкая, колючая.       — Ради Драко, — коротко сказала Пэнси. — Он мой друг, Грейнджер. И просто… я подумала, что ты не должна одна стоять и бояться у этой двери. И если ты сорвёшься, кто-то должен быть рядом. Скажем так, для подстраховки. Гермиона не ответила. Но взгляд стал мягче.       — Я не знаю точно, что произошло там, — продолжила Пэнси тише. — Но… что бы это ни было, оно треснуло по всем фронтам. Даже до моего кабинета в Министерстве докатилось. Я думала, это очередная идиотская магическая буря. А потом пришли новости. И… — она сделала паузу, — Ты здесь. А значит, он…       — Он выбрал остаться, — сказала Гермиона почти шёпотом. — Там, где не надо было оставаться.       — Он выбрал тебя, правда? Вот только умирать всё же слегка не в его стиле. Рон не выдержал и шагнул ближе:       — Ты что, думаешь, это шутка?       — Думаю, что, если мы перестанем шутить, мы все сойдем с ума, — отрезала Пэнси. — А пока мой лучший друг валяется за этой грёбаной белой дверью, я выбираю сарказм. Потому что если я позволю себе честность… Она взяла секунду на передышку.       — …я перестану дышать. Повисла пауза. На этот раз — уважительная. Даже Гермиона ничего не ответила. Гарри подошёл ближе. В его голосе звучала усталость, которую нельзя стряхнуть даже крепким сном:       — Гермиона, когда артефакт взорвался, вся система реагирования в Министерстве сошла с ума. Волна импульсов прошла по всей Евразии. Сигналы, которых в отделе не видели десятилетиями. Даже древние ловушки в Гринготтсе активировались. Мы подумали, что это конец. Что-то разрушило магический баланс.       — Я как раз зашел к Гарри в Министерство, — вставил Рон, с трудом улыбнувшись, будто пытался разрядить воздух хоть каким-то теплом. — Просто так. Перекинуться парой слов, отвлечь от бумажной трясины. А потом приборы… Мерлин, Гермиона. Они буквально взвыли. Свет, звук, какие-то древние датчики начали крутиться, трещать. Я не понял, что происходит, но Гарри сразу побледнел и сказал: «Это они» Он замолчал на мгновение, потерев лицо.       — Мы метнулись к портключу, даже не договорив с начальником аврората. Пусть я никогда не любил этого хорька… — он криво усмехнулся, — но, черт побери, Гермиона, ты ведь была там. Как я мог не пойти. Гарри кивнул.       — Мы… мы пришли, как только приборы среагировали, — тихо произнес он, пытаясь оправдаться за то, что всё же не успели. — У подножия горы мы были через семь минут. Гермиона прикрыла глаза. Семь минут. Вечность. Жизнь. Или смерть. Она медленно подняла на них глаза.       — А что вы… увидели? Гарри проговорил ровно, вспоминая кадр за кадром:       — Камень, расколовшийся, как стекло. Гору, из которой валил дым. Магия, обжигающая до костей. И тебя. В центре всего. С ним на коленях. Ты не шевелилась. Только его имя произносила снова и снова, почти шёпотом, как мантру. Ты держала его так, словно если отпустишь, весь мир исчезнет. Рон тяжело присел на скамью у стены.       — Я не мог поверить глазам, — прошептал он. — Он… этот чертов Малфой… он был обожжен, изранен, едва дышал. Но… у него на лице было… нечто вроде покоя. Гермиона, он умирал. Но спокойно. Потому что был с тобой. Она сжала губы. Плечи дрогнули.       — Я знала, что, если отпущу — он умрёт. Гарри кивнул, его глаза заблестели.       — Ты не дала ему уйти.       — Я не могла, — она вскинула на них взгляд. — Потому что он… он не просто спас меня. Он выбрал меня. В тот момент, когда все уже догорало, когда не было смысла сражаться. Он остался. Ради меня. Чёрт возьми, он стал драконом! И спалил бы весь этот чертов мир…ради меня. Повисло молчание. И вдруг Рон встал и медленно подошел ближе. К её удивлению, он взял её за руку дрожащими пальцами.       — Гермиона, — хрипло проговорил он. — Я много раз хотел сказать тебе… Но мне было страшно. Я злился, путался. Слишком долго думал, что знаю, как должно быть правильно. Но сейчас… Он глотнул.       — Сейчас я понимаю, что ты его любишь. И он тебя так, как я не смог бы никогда. И знаешь, что? Я не просто это принимаю. Я благодарен ему. Она замерла. Внутри какая-то пружина оборвалась, сжалась, и тут же в груди затеплилась благодарность.       — Рон… — прошептала она.       — Я видел, как ты страдала, — продолжил он. — А теперь вижу, как ты стоишь здесь и всё равно не сдаешься. Ради него. Этот придурок отдал бы за тебя жизнь. И, по сути, отдал. Так что… я за вас. Даже если это означает, что мне придётся выносить его кислую мину на семейных праздниках.       — Только если он проснётся, — прошептала она.       — Он проснётся, — сказала Пэнси. — Потому что мы не дадим ему умереть. Он просто… слишком упрям, чтобы просто так уйти. А ещё — слишком влюблён. Все замерли. Гарри, тихо произнес, почти шутя:       — Что, Паркинсон, ты серьёзно признаёшь чувства Малфоя? Думаю, в Министерстве опять сработают все возможные сигналы об опасности.       — Я признаю только факты, Поттер, — фыркнула она. — И факт таков: Драко Малфой безнадёжно, катастрофически, фатально влюблён в Гермиону Грейнджер! И если он этого ещё не понял, то я сама зашвырну его обратно в пещеру. Гермиона улыбнулась. Слёзы текли по щекам.       — Я пойду к нему, — решительно сказала она. Гарри кивнул:       — Мы подождём. Рон отступил назад:       — Только… не говори ему, что я его больше не ненавижу.       — А просто слегка презираешь? — усмехнулась она.       — А просто надеюсь, что он выживет, — сказал Рон. — Ради тебя. И… может, чтобы доказать, что слизеринцы не такие уж и безнадёжные ублюдки. Пэнси вскинула бровь:       — Слишком поздно. Я уже взяла эту номинацию в «Слизеринце года». Хоть кто-то из нас должен стать героем. Гермиона оглядела всех, и впервые с тех пор, как она оказалась в этом проклятом коридоре, в её груди появился лёгкий, почти невесомый покой. Покой, рождённый не из безмолвия, а благодаря тем, кто всё же остался с ней. С этим она шагнула к двери палаты номер девять. И весь мир затаил дыхание. *** Палата номер девять была окутана полумраком, отказываясь от излишнего света, щадя того, кто лежал внутри, и тех, кто всё еще держался за него. На витражных стеклах плавали медные отблески уходящего солнца: тёплые, почти ласковые, но сдержанные, словно понимали, что свет здесь — вещь неуместная. Драко лежал неподвижно. Белизна простыней не уступала бледности его кожи. Черты его лица были слишком правильными, слишком спокойными, словно он уже забыл каково это — быть живым. Он не казался спящим, а сотворённым из материи хрупкой и почти священной. Надежды такое состояние не прибавляло, его можно было только беречь или оплакивать. Гермиона сидела рядом с ним. Спина прямая, и в этой осанке она сохраняла последние остатки силы воли. Она держала его запястье, отказываясь отпускать. Она не цеплялась и не умоляла в истерике. Просто ждала. Верила, когда почти все остальные ушли. Когда дверь открылась, она не обернулась. Но пальцы на его запястье дрогнули. Почти незаметно. Готовые защищать. Готовые остаться.       — Мисс Грейнджер. Так её имя могла произнести только одна женщина. Как констатацию, с достоинством и весом в голосе. Нарцисса Малфой. Она бесшумно, неотвратимо вошла в палату, как приходит тьма. Мантия цвета угля струилась за ней, как черный водопад, на рукавах тонкая серебряная вышивка, словно пепел был выткан на ткани. За ней неуверенно шагала Астория с опущенными глазами. Бледная, хрупкая, словно отблеск другой жизни. Гермиона медленно встала, точно каждое движение отзывалось болью где-то в костях. Но руку Драко не отпустила. Астория подошла первой, остановилась, и только тогда подняла взгляд. Он был не обвиняющим, не просящим. Просто — обнаженным.       — Я не смею попросить прощения, — произнесла она сдержанно. — Потому что знаю, что есть вещи, которые не вымаливаются словами. Я… просто пришла, чтобы не исчезнуть молча. Повисло тяжёлое молчание. Гермиона прямо смотрела на неё. О, она многое хотела бы сказать семейству Гринграсс, но сама Астория не должна была отвечать за больные фантазии своей старшей сестры и своей семьи в целом.       — Я видела, как он меняется. С тобой он стал другим. Не тем, кем его учили быть всю жизнь. Он стал самим собой. Целым. И я… предала это. Потому что боялась. Потому что позволила Дафне верить, что кровь важнее любви. Что долг — важнее выбора сердца. Она выдохнула. Словно освободилась от того, что долго грызло её изнутри.       — Но ты не испугалась, Гермиона Ты осталась. Он начал жить по-настоящему, когда выбрал тебя. И я не сражалась за него. Я отступила. Это, пожалуй, единственное правильное, что я вообще сделала. Спасибо тебе за всё. Астория шагнула к кровати, посмотрела на Драко в последний раз. И ушла. Тихо, не обернувшись, как уходит прошлое, смирившееся с тем, что его время истекло. Нарцисса осталась. Она стояла у изножья кровати, прислушиваясь не к дыханию сына, а к магии, которая всё ещё едва слышно вибрировала в воздухе, обволакивая Драко как кокон. Затем она сделала шаг. Ткань её мантии мягко шуршала по полу, отбрасывая тень. Материнская ладонь легла на лоб сына осторожно, сдержанно, как прикасаются к хрупкому фарфору. Поза Нарциссы никак не выдавала её слабости, но сжатые в тонкую линию губы выдавали беспокойство и нежелание смириться с тем, что её сын, возможно, навсегда ушёл из этого мира.       — Он всегда ненавидел, когда я его трогала, — сказала она ровно, не отводя глаз. — Даже в детстве, когда он чего-то боялся. Люциус всегда учил его, что показывать страх — стыдно. Именно поэтому Драко не любил объятий, чтобы я не узнала его страхов. Она замолчала. А потом заговорила низко, почти безэмоционально, но в этой ровности чувствовалась боль, которая слишком стара, чтобы кричать.       — Он всегда прятал свои страхи, свои желания, свою нежность. Прятал за колкостью и холодом. Мой сын успешно учился быть тем, кем его хотели видеть. Но я знала — знала, что в нём есть и нечто другое. Настоящее. Нарцисса подняла глаза на Гермиону.       — И я вижу, что с вами он больше не прячется, мисс Грейнджер. Не надевает маски. Не уходит в одиночество, когда не справляется. Вы… не убрали его страх. Но вы стали той, перед кем он не боится его показать. Гермиона медленно сжала пальцы на запястье Драко. Каждое слово Нарциссы отбрасывало новый луч больной правды.       — Я не знаю, как защитить его от всего, — продолжила Нарцисса, и её голос впервые треснул. — Но я прошу только об одном. Не просить его быть сильным всё время. Он умеет это слишком хорошо. Но иногда… ему нужно просто знать, что кто-то рядом. Не потому, что он должен что-то кому-то. А потому что его любят таким. Сломанным. Сложным. Настоящим. Она подошла ближе. И теперь стояла совсем рядом с Гермионой. Не как леди Малфой. А как мать. Уставшая. Потрясенная. Честная.       — Не сжигайте его, Гермиона, — произнесла она негромко. — Не пытайтесь спасти ценой своей жизни. Не позволяйте ему снова стать пеплом ради кого-то. Он уже один раз это сделал. И если сделает снова… я боюсь, он не вернётся. Он выбрал вас. Это несложно было заметить. С первого взгляда. В школе. В Мэноре. Даже тогда, когда вы были по разные стороны войны. Он смотрел иначе. Он говорил иначе. Он… дышал иначе, когда вы были рядом. Пауза.       — Я не слепа. И я не собираюсь с этим бороться. Но, Гермиона… — её голос стал тише. — Я боюсь. Не вас. А того, что он нашёл в вас то, что может сжечь его дотла. Вы — его огонь. Его выбор. Его… всё. Гермиона медленно выдохнула, словно вместе с этим выдохом отпускала всё, что так долго держала внутри. Она села на край кровати, провела подушечками пальцев по костяшкам его кисти. Запоминала. Как читают древнюю рукопись, у которой может не быть перевода. Она посмотрела на него. Его лицо было спокойно. Слишком спокойно, как у человека, который не боится ни смерти, ни жизни. Только мига между ними.       — Я не просила, чтобы он выбирал меня, — проговорила она, не глядя на Нарциссу. — Но он выбрал. И в этом выборе было что-то неоспоримое. Как истина. Не потому что я его пламя. А потому что я сгораю рядом с ним тоже. Она мягко усмехнулась.       — А вообще, знаете, он самый безрассудный человек, которого я знала. Он бросился в пекло, не задумываясь ни на секунду. Это… не по-слизерински. Это слишком по-гриффиндорски. Если бы не его манера всё время драматично ныть — я бы подумала, что шляпа ошиблась. Нарцисса приподняла бровь и почти сдержала улыбку.       — Это наследственное, — отозвалась она. — Его отец тоже был склонен к театральным жестам. Только с гораздо меньшим эффектом и худшими результатами. Она коснулась щеки сына, задержала пальцы на пару секунд. Затем развернулась и ушла. Легко, как уходит тень, когда солнце опускается за горизонт. Гермиона осталась с Драко наедине.       — Ты, конечно, идиот, Малфой, — прошептала она, голос почти не дрожал. — Ты же мог уйти. Мог оставить всё это. Выбрать жизнь без боли. Без меня. Она вздохнула, провела пальцами по его щеке, кожа была холодной, как камень от утренней росы.       — Но ты остался. Ты выбрал путь, который почти сжёг тебя. Ради меня. Ради нас. Хотя… ты ведь даже не знал, есть ли оно — это нас, — она усмехнулась безрадостно. — Ты всегда был неосмотрительным в чувствах, Малфой. И, чёрт побери, невероятно храбрым. Она медленно наклонилась и прошептала ему прямо в ухо вымученно, еле сдерживая слезы:       — Вернись ко мне, Драко. Вернись, слышишь? Потому что, если ты уйдёшь… я не смогу дышать. А я так устала жить с мыслью, что каждый мой вдох — это долги за чужие жизни. Она замолчала, глотая уже хлынувшие слёзы.       — Не лишай меня жизни рядом с тем, с кем я даже не успела стать настоящей. Сжала до боли его ладонь.       — Ты спас меня. Теперь твоя очередь вернуться, чтобы я спасла тебя. Потом она наклонилась, губами коснулась его лба. И это был не поцелуй. Это была клятва.       — Если ты откроешь глаза… я всё забуду. Всё плохое, что случилось до этого. Дай мне хоть один взгляд — и мы начнём всё сначала. Я клянусь тебе. Ради тебя. Ради нас. Она выпрямилась. Посмотрела на него ещё несколько секунд. А потом разжала пальцы и отошла к двери палаты. Обернулась на секунду. И прошептала уже с порога, едва слышно:       — И если ты не вернёшься, Малфой… Я всё равно найду тебя. Даже в темноте. *** Прошло две недели с тех пор, как Гермиона вышла из палаты номер девять и больше туда не вернулась. За это время она ни разу не произнесла вслух его имени. Она не приходила в Мунго, не спрашивала у медиков новостей, не ждала писем, не заглядывала в архив. Она просто существовала. Функционировала. Дышала только для того, чтобы не умереть физически. Ментально она давно чувствовала себя неживой. Гарри молча наблюдал за подругой. Не с первого дня — с первой минуты. Он знал Гермиону слишком хорошо, чтобы точно поверить в её внешнее спокойствие. Он видел, как она сжимала чашку чуть сильнее, чем нужно. Как долго смотрела в одну точку. Как каждый её шаг звучал чуть глуше, чем обычно, словно она шла по скользкому льду. Он не торопил, она должна была прожить свою боль. Дал ей две недели. Ни днем больше. А на пятнадцатый день зашёл к ней домой без предупреждения, как ему всегда было позволено. Гарри вошёл, оглядел комнату, и сказал с порога:       — Я нашёл для тебя место. Гермиона сидела у окна в мягком кресле, закутавшись в плед. В руках книга, раскрытая, но, явно не читаемая ею. Она даже не повернулась на его голос.       — Не нужно, Гарри. Мне и здесь… достаточно хорошо.       — Вот именно, — жёстко сказал он. — Здесь уже достаточно. Но тебе не нужно это достаточно. Тебе нужно место, в котором ты не будешь каждый день чувствовать, что всё это слишком близко. Где ты не будешь смотреть в стену, думая: «А вдруг сегодня он проснётся?» Она повернула голову. Лицо было уставшим, как у человека, который долгое время держал рухнувшее небо на плечах.       — Я не могу бросить всё и уехать, Гарри.       — Ты не бросаешь. Ты берёшь паузу. — Он подошёл ближе. Взял из её рук книгу и положил на стол. — Мы оба знаем, что если он очнётся, а я верю, что он придёт в себя, — он найдёт тебя. Он это умеет очень хорошо. Но если ты останешься в Лондоне, ты просто сойдёшь с ума. А я не хочу потом выцарапывать тебя из этой комнаты по кускам. Она опустила взгляд и сказала тихо:       — Он не простит меня. Я ушла. Но Нарцисса, бесспорно, права. Нам больше нельзя сжигать друг друга в пепел. Гарри вздохнув, наклонился и положил руку ей на плечо.       — Тогда он дурак. Но даже если так, ты не можешь вечно ждать его в положении «на всякий случай». Отдохни. Попробуй жить без постоянной боли, от которой хочется выть. Гермиона молчала. Но она кивнула. Один раз. Что-то окончательно решив. *** Старый скрипучий дом, в который отправил её Гарри, стоял в отдалении от остальных домов в небольшой деревушке, недалеко от Шотландии. Он располагался за линией деревьев у пруда, в месте, где даже совы не летали слишком часто. Когда она впервые вошла в него, то почти почувствовала, как стены вежливо сказали: Ты можешь здесь плакать. Мы всё стерпим. Мы поможем тебе. Она просыпалась поздно. Без особого желания, но вставала, совершая над собой усилие. Заваривала чай — всегда разный, но без сахара, и садилась в кухне у окна, где туман медленно скатывался по стеклу. Она старалась не думать о нём. Не называла его имени. Просто… жила. Пусть вяло, механически, но жила. Каждый раз, как только в голове всплывало его имя, Гермиона вытесняла его чем угодно: повторяла структуры рун или вспоминала последовательность варки разных зелий. Но каждую ночь, ровно в три пятнадцать, она просыпалась с ощущением, что кто-то шепчет её имя. И она знала, что этот кто-то был там. За белой дверью. Драко. *** В это утро происходило всё то же самое. Тот же тёплый свитер, слишком большой, с узором у горловины. Та же глиняная кружка. Те же тени под глазами, будто она не спала сто лет, а потом чуть вздремнула в коме собственной вины. И именно в это утро, когда всё вокруг было ровным и обыденным, на крыльце раздались шаги. Один. Второй. Третий. Потом мягкий, но решительный стук в дверь. Гермиона отставила кружку и выдохнула.       — Открыто, — сказала она в пустоту, не вставая. Дверь распахнулась с нарочито раздражающей неторопливостью, и в прихожую, как обычно без приглашения, вошла Пэнси Паркинсон. Великолепная, как буря в дорогом пальто, и уставшая, как человек, который так и не смог приручить терпение.       — Я рада, что ты жива, а не стала частью интерьера, Грейнджер — сказала она вместо приветствия, оглядев Гермиону. — Ставлю пять к одному, что ты всё ещё умеешь говорить. Хотя не факт, что помнишь, зачем.       — Привет, Пэнси, — спокойно ответила Гермиона, не удивившись. — Я знала, что ты рано или поздно придёшь. Ты слишком предсказуема для слизеринки.       — О, я не предсказуема. Я неотвратима, знаешь. Это разное, — буркнула та, скинув пальто на спинку ближайшего стула и критично оглядев кухню. — Приятно видеть, что ты не утонула в луже собственных слёз. Хотя обстановка подсказывает, что всё к тому шло.       — Мой траур не должен соответствовать эстетическим нормам твоего чувства стиля, Паркинсон, — отрезала Гермиона, вставая. — Чай?       — Если он не с валерианой и не на твоих слезах — да.       — Мята и лаванда. И немного мелиссы. Я экспериментирую с тем, как не сойти с ума и не начать разговаривать с мухоморами в этом лесу.       — Лаванда с мятой. Я ожидала, что ты будешь пить что-то смертельно горькое, вроде настоя мандрагоры, чтобы вернуться к жизни — хмыкнула Пэнси и села, заложив ногу на ногу. — Или хотя бы эспрессо из слёз горгулий. Гермиона наполнила чашки, поставила на стол и присела напротив Пэнси. Натянутая пауза повисла в воздухе. Такая, что возникает, когда между людьми слишком много недосказанного, но они оба слишком упрямы, чтобы начать говорить.       — Прекрасно, — кивнула Пэнси, сдаваясь. — Тогда сейчас мы официально прервём твоё эмоциональное воздержание. У меня новости. Она выдержала театральную паузу.       — Он очнулся. Гермиона почти никак не отреагировала. Только на долю секунды напряглись пальцы на ручке кружки.       — Когда? — Прозвучала она ровно и пусто.       — Вчера вечером. Сознание ясное. Память в порядке. Говорит. Грубит. Молчит. Мерзко остроумный. Короче, типичный Малфой. Версия 2.0. С прививкой от драконов и постельным режимом.       — Хорошо, — тихо выдохнула Гермиона. Словно только что вытащила из себя гвоздь. — Это… хорошо.       — Да уж, — Пэнси сделала глоток, прищурилась. — Не то чтобы я сомневалась, что он выкарабкается. Он слишком упрям для смерти. Но всё же, было… жутко.       — Он спрашивал обо мне?       — Нет, — честно ответила Пэнси. — Ни слова. Но это же он. Молчание Малфоя — определенно форма искусства. Особенно когда он обижен. А он, Грейнджер, обижен.       — Я знаю, — кивнула Гермиона. — Я и не ожидала другого. Пэнси внимательно посмотрела на неё. Слишком изучающе.       — Ты могла бы поехать к нему. Увидеть. Сказать хоть что-то.       — Нет, — спокойно. Жёстко. — Если он захочет, то найдёт меня. Он имеет право на выбор без давления и без ожиданий от него этого выбора. Без моей тени у его кровати.       — Ты сама себе тень, — пробормотала Пэнси. — Ты сидишь тут, пьёшь чай, и ждёшь, пока он сам тебя догонит. Это не выбор. Это глупая надежда, перевязанная бантиком наивности. Гермиона усмехнулась, но взгляд остался острым.       — А что ты предлагаешь? Вломиться в больницу с цветами и признанием? Сказать: «Прости, люблю, пойми»? Он знает, где меня искать. Я не прячусь. Просто даю ему пространство для манёвра.       — Ты — его пространство, Грейнджер. Не делай вид, что ваше молчание — это какое-то просветлённое решение. Вы оба просто упрямые придурки, — Пэнси отставила чашку. — Я предлагаю не превращаться в побеждённую. Ты выиграла войну. И просто не знаешь, как жить в мире. И он — тоже. Гермиона посмотрела в окно и после небольшой паузы произнесла:       — Я боюсь сделать лишний шаг. Он пришёл в себя, но в другом мире. Без необходимости спасать меня от артефакта. А теперь ему придётся понять, хочет ли он остаться. Со мной. В этой реальности.       — И ты просто… ждёшь?       — Нет, — сказала Гермиона. — Я просто верю. Это не то же самое. Пэнси закатила глаза, но мягко.       — Ты стала пугающе напоминать человека, который читает романтические притчи и пьёт травяные сборы под звёздами.       — Я просто перестала сражаться. Иногда единственный способ быть рядом — это не мешать.       — Слушай, ты или гений любви, или законченная мазохистка. Третьего не дано.       — Скорее второе, — усмехнулась Гермиона. — Но, на удивление, в этом больше покоя. Я не вру ему. Не вру себе. Просто не лезу туда, где он ещё не готов меня видеть.       — Он тебя простит, — после паузы сказала Пэнси. — Просто дай ему время.       — Я и не требую. Я просто хочу, чтобы он понял сам, чего хочет на самом деле. И если в его решении не будет места мне, я смирюсь.       — Поймёт, — кивнула Пэнси. — Малфой хоть и тупит иногда, но он не идиот. Ты его спасла. Ты его удержала. Ты ушла, когда нужно было отпустить. Это не предательство. Гермиона усмехнулась:       — Это ещё спорно.       — О, Грейнджер, знаешь что спорно? Это ты с кружкой на фоне лесной тишины, рассуждающая о выборе. Только не начинай плести венки и разговаривать с совами.       — Уже поздно, — невозмутимо ответила Гермиона. — Сова вчера посоветовала мне не паниковать и пить больше воды.       — Умная птица, — пробормотала Пэнси. Она одним глотком допила чай и встала. — Ладно, я, пожалуй, пойду. Убедилась, что ты не сгнила. И даже почти симпатична.       — Спасибо за щедрую похвалу.       — Если он объявится, не отталкивай его из-за своих страхов. Он этого не переживёт. Я, кстати, тоже. Гермиона медленно подняла на нее взгляд и внимательно посмотрела.       — Спасибо, что пришла.       — Не за что, — сказала Пэнси, накидывая пальто. — Я не вынесла бы, если бы ты всё же начала разговаривать с мухоморами.       — Они, кстати, умнее тебя, — сказала Гермиона, провожая её до двери. — Как минимум, не спорят с моими решениями.       — Потому что они не пьют твой странный чай, — бросила Пэнси через плечо. — И, да. Я всё же надеюсь, что вы с Драко отнюдь не такие идиоты. Слишком много уже было тишины между вами. И ушла. Когда за Пэнси закрылась дверь, в доме воцарилось молчание, затаившее дыхание вместе с ней. Комната больше не была пустой. Воздух больше не был тяжёлым. Время не стояло на месте. Всё двигалось — незаметно, мягко, но двигалось. Потому что он… был. Он. Живой. Гермиона стояла посреди кухни в оцепенении, точно любая попытка вдохнуть снова разрушит это хрупкое, как весенний лёд, состояние. В груди приоткрылся первый, неуверенный проблеск осознания: он очнулся. Словно вся магия мира сошлась в этой одной точке — факт его дыхания. Она сделала шаг. Потом ещё один. Прошла вглубь дома, нащупала стену, прислонилась к ней лбом и зажмурилась. И сначала подумала, что сейчас закричит. От избытка того, сколько в ней скопилось. Но крик не пришёл. Пришли слёзы. Медленные, тёплые, как дождь после засухи. Она ахнула от неожиданности, от того, как легко прорвало эту плотину самообладания. Пальцы крепко сжали ткань свитера у груди. Колени подогнулись, и она медленно опустилась на пол, уткнувшись лицом в руки. И тогда пришло всё. Не боль и не вина. Счастье. Такое дикое, красивое, неподконтрольное счастье, что внутри перевернулась вся Вселенная. И неважно было совсем, простит он её или нет, скажет ли хоть слово, появится ли снова в её жизни. Она знала главное: он жив. Он открыл глаза. И он дышит. Она всхлипнула — на этот раз от радости. Её плечи вздрагивали не от тоски, а от того, что тело не могло вместить весь объём этого облегчения. Все недели, когда она не спала, боясь услышать дурные вести. Все бесконечные утренние минуты перед письмами, перед газетами, перед стуком в дверь — всё, всё, всё наконец разрешилось. И конец оказался другим. Он выжил. Он. Драко. Остроумный, язвительный, красивый, невозможный — живой!       — Ты дышишь… — прошептала она сквозь слёзы, уткнувшись лбом в колени. — Боже, ты правда дышишь… Это всё, что мне нужно… Всё, всё… И её настоящий тёплый смех вдруг прорвался между всхлипами. Смех сквозь слёзы, как солнечный луч сквозь шторм. Она смеялась, потому что не могла поверить, что такое возможно. Чтобы человек, которого она держала на грани между миром и ничем, теперь просто был. Снова где-то был.       — Прости, что я ушла… — выдохнула она, уже почти смеясь. — Я просто… я не смогла бы дышать, если бы осталась. Но теперь я знаю, что ты — да. Что ты… остался. И ты справился. Как всегда. Чёртов… ты всегда справляешься. Она прижала руки к лицу, откинулась на спину и уставилась в потолок. Слёзы ещё текли, но уже без боли. Они омывали. Освобождали. Смывали изнутри всё, что держалось на страхе.       — Я не знаю, придёшь ли ты ко мне. Не знаю, захочешь ли. Не знаю, будет ли у нас что-то дальше. Но, Драко… — она улыбнулась сквозь слёзы, — ты выжил. И мне больше ничего не нужно. Она закрыла глаза, и впервые за всё это время почувствовала что-то сродни детскому восторгу. Он где-то есть. С бьющимся горячим сердцем. И даже если больше они никогда не произнесут ни одного слова друг другу — её мир уже не пуст. Потому что он — дышит. И с этим знанием она осталась лежать на полу, улыбаясь, сквозь слёзы, в котором впервые не было горечи. Только свет. *** Дождь бил по стеклу с такой яростью, которая была почти личной. Небо само пыталось докричаться до того, кто заперся от мира на тридцать втором этаже и не отвечает ему. Панорамные окна размывали очертания Лондона, превращая город в серое холодное месиво света и теней. Драко стоял у окна, в расстегнутой темной рубашке, словно ткань его душила. Бледная кожа на груди резко контрастировала с темнотой ткани. Волосы взъерошенные, потому, что он снова и снова запускал в них руки в бессмысленной попытке сбросить с себя тяжесть. Он не двигался, только смотрел в никуда сквозь дождь, сквозь город, сквозь пространство. На диване сидел Блейз с бокалом бурбона. Он терпел. Две недели ни слова упрека. Наблюдал, как его друг молчит, как умирает снова — по кусочкам. Но сейчас… терпение его лопнуло.       — Да ради Мерлина, Малфой, ты достал! — взорвался он, резко вставая. — Я прихожу к тебе на протяжении двух недель, пока ты изображаешь из себя оплакивающего мученика! Да, ты чуть не умер! Да, она ушла! И что теперь — будешь гнить в этой чертовой башне из стекла, пока всё, что осталось, не превратится в прах?! Драко не шелохнулся.       — Я не…       — Не начинай, — Блейз ткнул в него пальцем. — Не смей говорить: «Я не знаю», «Я не могу», «Я не должен». Ты не дурак, Драко. Ты просто трус. Потому что боишься, что если откроешься, тебя опять разорвёт на кусочки. Молчание. Драко медленно обернулся, окинув Блейза ледяным взглядом.       — Ты не понимаешь.       — ЧТО я не понимаю?! — рявкнул Блейз. — Что она была там, пытаясь удержать тебя в руках жизни? Но да, она ушла, были на то свои причины! И теперь ты злишься?!       — Она бросила меня, блядь! — наконец сорвался Драко. — Просто ушла. Да, я слышал её голос по ту сторону. Но она ушла! Когда я не мог открыть глаза и удержать её! Словно ей стало проще не быть со мной рядом. Словно я — ошибка. Ее ошибка!       — Она спасала тебя! — Блейз орал теперь так, что гул дождя становился тише. — Она знала, что, если останется, ты разорвёшь себя снова. И её. Она ушла, чтобы ты выжил.       — НО Я НЕ ХОТЕЛ ВЫЖИВАТЬ БЕЗ НЕЁ! Комната взорвалась этим криком. Драко отшатнулся, точно сам испугался собственных слов. Грудь ходила ходуном от злости.       — Я не хочу жить, если это будет без неё. Без того, как она смотрела на меня. Без её голоса. Без того, как она держала мою чертову руку, когда весь мир разваливался, — сдавленно продолжал он. — Она была… она была единственным, что делало всё настоящим в моей жизни. Блейз резко подошел и схватил его за воротник рубашки.       — Тогда иди за ней, кретин. Напиши. Найди. Кричи. СТУЧИ В ЧЕРТОВУ ДВЕРЬ. Сделай хоть что-то, кроме этого твоего напыщенного молчания!       — Нет.       — Что значит — нет?! — заорал Блейз снова. — Что значит нет, Драко?!       — Она ушла, когда я не мог ей сказать «останься». И теперь я хочу, чтобы она вернулась по собственному выбору, осознанному, — прошипел Драко, вырываясь. — И если этого не случится — значит, всё было не по-настоящему. И я… выживу. Но один. Блейз застыл потрясенно.       — Ты… ты серьезно? Ты правда сейчас ставишь свою хуеву гордость выше неё? После всего?       — Это не гордость, — медленно выговорил Драко. — Это единственное, что у меня осталось. Уважение к себе. Я не протяну, если попрошусь в её жизнь снова, а она оттолкнёт меня. Блейз отвернулся. Прошелся по комнате. Потом снова повернулся зло:       — Ты знаешь, что делаешь? Ты перекладываешь ответственность на неё. Ты надеешься, что она спасёт тебя и в этот раз. А сам… ты просто сидишь и ждёшь, чтобы тебя выбрали. Но, блять, Малфой, тебя уже выбрали! Сколько еще ты будешь это игнорировать?       — До тех пор, пока не буду уверен, что не разрушу ее. Ещё раз. Слишком много ненависти было между нами всю жизнь. Голос Драко стал тише. Сломленнее.       — Я не знаю, как быть с ней. Я… я боюсь, Блейз. Впервые в жизни я боюсь. Действие артефакта на нас закончилось, и что если это и было только оно. С её стороны. Блейз устало сел и провел ладонью по лицу.       — Вот и выскажи ей это всё. Всё, Малфой! Эту свою злость. Эту боль. Этот страх. Если ты любишь, дай ей право знать. Не прячься за молчанием, как за щитом.       — Я не готов.       — Ты не будешь готов никогда. А она… она уже выбрала тебя, Драко, когда ушла. Драко закрыл глаза.       — Я просто должен быть уверен, что не наврежу ей, если снова буду рядом. Блейз кивнул. И в этот момент понял: Малфой, кажется, всё же собирается выжить. Не за счёт злости. А вопреки ей.       — Знаешь, что ты делаешь сейчас? Ты не отказываешься от нее. Ты впервые пытаешься быть для нее безопасным. А значит — ты уже стал лучше. Он встал, налил себе бурбона и отпил.       — И знаешь, Малфой, ты, блядь, всё еще жив. И может, именно в этом заключается твой шанс. Драко не ответил. Он просто смотрел в окно. И впервые за две недели видел не только дождь. Надежда. И этого было достаточно, чтобы перестать мысленно умирать каждое утро. *** Прошло пять недель с тех пор, как пепел рассыпался под сводами той пещеры. Время, за которое снег окутал Лондон, словно сама зима решила обернуть город в исцеление и очищение. Время, за которое Гермиона научилась снова дышать свободно и достаточно, чтобы не тонуть в каждом всхлипе. В доме Поттеров все дышало Рождеством. Мантии с вышивкой снежинок, запах корицы и сливового сидра, мерцающие мягким светом гирлянды, живой огонь в камине, который трещал, словно рассказывая старые волшебные сказки. Над перилами лестницы развевались ленты с зачарованными снежинками, а на ёлке, почти касавшейся потолка, вместо звезды сиял крошечный феникс — подарок Хагрида. Феникс время от времени расправлял огненные крылышки и перелетал с ветки на ветку, воркуя, точно напевая колыбельную. Гермиона стояла у окна с бокалом глинтвейна. Платье винного оттенка плотно облегало её фигуру, подчёркивая высокие скулы и плавную линию шеи. Волосы были заколоты, но несколько тёмных прядей выскользнули, мягко касаясь щёк. Она слушала, как в глубине комнаты Джордж, Рон и Перси устраивали импровизированное соревнование по зачарованным снежным шарам. Тот, чей шарик дольше не разобьётся при падении с лестницы, получает право первым открыть подарки.       — Я говорю тебе, ты подмешал туда укрепляющий эликсир, — возмущённо кричал Рон, наблюдая, как шар Перси со звоном приземляется и не разбивается.       — Всё в рамках безопасности, — чинно возразил Перси, поправляя очки.       — Проблема в том, что он скучный даже в падении, — хмыкнул Джордж. — Мой, по крайней мере, взрывается конфетти, если проиграет. Эстетика важнее. Гермиона тихо улыбнулась, подняв бокал. Ей нравилось быть здесь. В шуме, в жизни. В дыхании других. Она почти научилась не думать о том, кто никогда бы не вошёл в эту комнату. В этот момент раздался резкий звонок. Короткий импульс у парадной двери. Гермиона от неожиданности подпрыгнула, бокал качнулся в руке. Гарри обменялся коротким взглядом с Джинни и уже шагнул в сторону прихожей, но… Дверь открылась сама. Дом, пропитанный чарами, признал пришедшего. Его точно ждали. В проёме появился еще один гость. Словно вынырнувший из метели, из полузабытых снов, из той части сердца, которую она давно пыталась уговорить замолчать. Драко Малфой стоял на пороге в мантии цвета графитовой стали, с налётом снега на плечах и влажными прядями, падающими на лоб. Его лицо было спокойным — на первый взгляд. Но те, кто знал, кто когда-либо заглядывал в его глаза дольше секунды, увидели: внутри него бушевал шторм. Он выглядел так, будто даже Рождество должно было сначала спросить у него разрешения наступить или нет. Когда он шагнул внутрь, зачарованная люстра над головой вспыхнула неожиданно мягким розовым светом. Будто что-то древнее и магическое распознало то, что всё это время ускользало от слов: любовь. В гостиной стало на мгновение тише, все замерли от предчувствия чего-то важного, что вот-вот должно было произойти.       — Не волнуйтесь, я не собираюсь портить вам праздник. Это само произойдёт, как только я открою рот, — сказал Драко сухо, но с оттенком того самого прежнего сарказма, который не мог не вызывать улыбку.       — Потрясающе, — протянул Джордж, вставая. — Мы как раз гадали, кто первым внесёт холод светской неловкости. Малфой, ты идеально вписался в тайминг.       — Смотрите, у него даже снежинки на плечах продуманно размещены, — заметил Рон, прищуриваясь. — Кто-то явно проконсультировался с метеорологическим отделом моды.       — Добро пожаловать, Малфой. У нас в этом году недобор по снобизму. Без тебя баланс был бы нарушен, — усмехнулась Джинни и сделала приглашающий жест рукой.       — Да, добро пожаловать, — Джордж протянул бокал. — В пространство, где нормальность давно сбежала через камин.       — Отлично. Я как раз тренируюсь игнорировать шум. Особенно семейный, — отозвался Драко, принимая бокал. Он скользнул взглядом по комнате. Его глаза нашли Гермиону. И на короткий миг мир сжался до одной точки. Он не был готов к этому, хотя точно знал, что она будет здесь. Ни к тому, как резко сердце начало стучать о грудную клетку, ни к тому, как захотелось подойти и сжать ее в объятиях. Как будто всё, через что он прошёл, все его страхи, сгорели за одну секунду ее присутствия. Она не знала, что он придёт. И, возможно, именно поэтому она была такой искренней в своей реакции. Такой… недосягаемой. Такой — его. Даже если она очень давно не называла его по имени. «Мерлин, — подумал он. — Если бы я мог жить внутри одного взгляда — это был бы ее. И если бы захотел снова сгореть, то только ради этого» Гермиона не сразу поняла, что происходит. Она услышала знакомый насмешливо-ровный голос, и сердце сорвалось куда-то в пятки. Рука с бокалом нервно тряслась, и только усилием палочки она удержала глинтвейн от того, чтобы он не выплеснулся на платье. Она подняла глаза. И время словно хрустнуло и разбилось на мелкие осколки. Драко стоял в дверях. Реальный, а не из её фантазий. Снег на плечах, мантия сползла с одного плеча, как всегда безупречно небрежно. Но не это выбило воздух из ее легких. А то, как он смотрел на нее. И всё, что жило внутри неё — страх, обида, желание исчезнуть и остаться одновременно — сжалось в одну пульсирующую точку где-то в груди. Он пришёл. И она не знала снова, как дышать. Что делать? Броситься к нему? Отойти подальше? Улыбнуться? Закричать? За столом уже царила рождественская какофония: Джинни спорила с Биллом о вкусах сливочного ликера, Джордж запускал из палочки фейерверк в форме мышей в праздничных шляпках, миссис Уизли уговаривала Драко попробовать свой тыквенный пирог с карамелью, на что он с подозрением, но вежливо кивал.       — Гермиона, его хоть кто-то предупредил, что здесь у нас особая терапия через пироги и хаос? — пробормотал Билл, подливая себе сидр.       — Думаю, у него иммунитет. После того, как пережил пещеру и мою архивную каталогизацию, — отозвалась Гермиона. *** Гостиная Поттеров опустела. За окнами взрывались шумные разноцветные зачарованные фейерверки, с искрами, что оставляли в воздухе яркие надписи «Счастья», «Чуда», «С Рождеством». Ушли даже Джордж с Роном, которые весь вечер пытались приручить новую маггловскую игру с вращающимися волчками и заклинанием замедления. С переменным успехом и большим количеством разбитых шаров на ёлке, чем вызвали праведный гнев Молли. Остался покой, нарушаемый лишь треском дров и шелестом гирлянд. Гермиона не сразу заметила, что осталась одна. Она всё ещё стояла у книжной полки, притворяясь, что рассматривает альбом с колдографиями Гарри и Джинни, хотя страницу давно уже не переворачивала. Её взгляд был прикован к огню, к его ровному дыханию, как будто там, внутри, были ответы, которые она боялась услышать. Когда он подошёл, она услышала его шаги раньше, чем осознала присутствие. Осторожные. Ровные. Ни капли лишнего шума, даже половицы решили не предавать его появление. Драко встал у камина, привалившись к мраморной колонне, и смотрелся так органично, будто был вписан в этот интерьер заранее. И всё же он казался странно уязвимым, как будто пришёл сюда не за победой, а за истиной. Пламя в очаге мерцало живым пульсом, отражаясь в его глазах. Гермиона застыла у книжной полки. Их взгляды встретились. И в этой точке, где смыкались прошлое и настоящее, страх и надежда, всё остальное перестало существовать. Он смотрел на неё не с упрёком и не с обидой. Он смотрел так, как смотрят на родной дом после долгой разлуки.       — Забавно, — сказал он спокойно. — Я столько лет играл навязанную мне роль и шёл туда, куда мне говорили, без сомнений. Но прежде чем пойти к тебе, я задавал себе бесконечное количество вопросов. Она сделала осторожный шаг, боясь разрушить этот момент. В её взгляде было всё: и недоверие, и желание верить, и трепещущая неприкрытая радость.       — Я думала, ты не захочешь… не сможешь даже говорить со мной. После…       — После того, как ушла? — он кивнул, не с укором, а с пониманием. — Иногда от боли не спасают даже те, кого любишь. Иногда нужно почти сгореть, чтобы вообще остаться в живых. Как феникс. Она смотрела в пол и не могла позволить себе встретиться с его взглядом.       — Я ушла не потому, что потеряла надежду. Я должна была дать тебе время прийти в себя без тревоги за меня, за себя, за будущее. Надеялась, что потом... что потом у нас будет шанс. Без страха и пустоты. Он покачал головой и, наконец, едва улыбнулся.       — Пустота — не наш стиль. Грейнджер, мы с тобой умеем всё — спорить, терпеть, сгорать, молчать, но вот спокойно существовать рядом — не совсем наш жанр. Мы всегда были чем-то между катастрофой и спасением. Она чуть склонила голову.       — А сейчас? Кто мы сейчас? Он подошёл ещё ближе. Между ними остался один шаг, один вдох.       — Сейчас… — Он сделал паузу. — Я не знаю, чем это закончится, Гермиона. И я не прошу ничего невозможного. Только одного: давай просто будем. Здесь и сейчас. Она тихо коснулась его лица, как будто хотела убедиться, что он не сон.       — А если мы снова обожжёмся? Он прикрыл глаза от её прикосновения, вдохнул глубже и почти неслышно рассмеялся, впервые за долгое время позволив себе слабость.       — Мы уже горели, Грейнджер. В буквальном смысле. Что нам ещё терять, кроме того, что мы и так почти упустили? Пламя в камине качнулось, вспыхнув чуть ярче. Она смотрела в его глаза и видела в них не обещания. А ту самую искру — ту, что когда-то ненавидела, потом опасалась, а потом полюбила.       — Тогда давай попробуем, — произнесла она, едва слышно. — Пока не научимся быть теми, кем всегда боялись быть. Он наклонился. Их лбы соприкоснулись. Её рука легла на его грудь, а другую он переплел со своей. Драко смотрел на то, как мягко дрожат её ресницы, и словно отвечая на все вопросы сразу, произнёс:       — Я люблю тебя. Эти три слова были сказаны почти шепотом, но в них было всё, что он не сказал в тот день у алтаря с артефактом, в ту ночь в горах и каждый день после.       — Не потому, что ты спасала меня. Не потому, что ушла, когда должна была уйти. А потому что ты — это ты. С тобой я больше не боюсь быть тем, кто я есть. Я хочу жить. С тобой. Тишина обострилась. Драко не ждал ответа, и даже не нуждался в нём. Иногда признание — это просто правда, которую больше нельзя не произнести вслух. Гермиона чуть наклонила голову, и уголки губ едва заметно растянулись в улыбке.       — Вообще, у меня был план, — прошептала она наконец, тихо, с этой своей неповторимой интонацией, где сарказм всегда на полшага от чувства. — Год на то, чтобы всё забыть, еще полгода, чтобы перестать ждать тебя в каждом сновидении… Но, как обычно, ты всё испортил. Он улыбнулся.       — Рад стараться. Гермиона не отводила взгляда. И голос ее стал совсем тихим:       — Я люблю тебя, Драко. Даже если завтра всё снова сломается. Даже если ты — упрямый идиот, в которого, по всем правилам, я никогда не должна была влюбиться. Он смотрел на неё, не шевелясь. А она добавила совсем шепотом:       — Но, чёрт возьми… мне никогда не удавалось быть разумной, если речь идёт о тебе. Он тихо засмеялся. И, наконец, медленно и уверенно поцеловал её, с той самой болью, которую можно отпустить только прикосновением. И с той надеждой, которая появляется, когда два врага больше не хотят воевать. Потому, что, наконец, нашли друг в друге дом. Над ними, с мягким трепетом, люстра вспыхнула насыщенным золотом. И это было лучше любого предсказания. P.S. Вот и закончилась эта чудесная история. Благодарю за ваши отзывы и оценки. Это моя первая работа, не судите строго😂 И да, я хотела для них именно такого финала — ванильного и банального. Я думаю, Драко и Гермиона этого заслужили.