Глава 9 Разлом

Рон со всей силы ударил кулаком в дверной косяк, оставив кровавые трещины на светлой древесине. — Гермиона, что дал тебе Малфой?! — Крик лишь подливал масла в огонь. Грейнджер терпеть не могла, когда повышали голос. — Уже неважно, — прошептала, глядя на свои ладони. Вены под кожей пульсировали голубыми змейками. — Это, чёрт возьми, важно! — Не кричи на меня! — резко оборвала она. — Объясни нормально. Как взрослый. Что случилось? Вчерашнее опьянение серыми красками отражалось на лице. Вся выдержка ушла ещё вечером на то, чтобы после секса не наорать на мужа или не разрыдаться. — Я не могу наколдовать даже грёбаный «Люмос»! Я сраный сквиб! — выпалил он, сжимая саднящие костяшки пальцев. — Может, ты просто устал? — Я не устал! — Он рванул вперед, впиваясь в ведьму яростным взглядом. — После этих проклятых снов, где из меня высасывают всю душу, я еле шевелюсь! Гермиона, что дал тебе Малфой?! Девушка сдалась, устало облокотившись о кресло. Разговор обещал быть тяжелым. — Амулет. — И ты его надела? — Да. Больше ничего. Я не ощущаю его на себе. Никаких магических эффектов. — Когда? — Перед твоей командировкой в Берлин. Рон замер. В голубых глазах вспыхнуло понимание — и нечто большее, чем страх. — Чёрт! — Рон… — Этот амулет превращает меня в маггла! — Это не так. — А как? — бросил обвинение, нервно шагая по комнате. Вот как выглядит муж, когда ему не всё равно. Она и забыла, когда последний раз видела мужчину таким. — Я не знаю точно, как он работает, — сказала, сжимая подлокотники. — Амулет должен питаться нашей любовью, — голос дрогнул. — Чтобы создать жизнь... — Вместо этого он пожирает мою магию! — Нашей любви должно было хватить! — голос сорвался в отчаянный крик. — Я готова была отдать свою силу, лишь бы у нас была семья. Готова была умереть, Рон! Тонкие руки сами потянулись к животу – туда, где когда-то билось крошечное сердце. Вторая беременность всплывала в памяти обрывками, как кадры ночного кошмара. Мертвый ребенок. Кровавые простыни. Грейнджер сама едва не умерла при родах. Гермиона заставила себя дышать, отгоняя накрывающую паническую атаку. — Может, ему мало? — прошептал Уизли. — Может, он теперь питается и моей магией? — Хочешь сказать, что не любишь меня? — Очевидно, недостаточно, раз эта херь убивает меня. — Ничто тебя не убивает! — Избавься от него! — рявкнул он. — Мне не нужны проклятые дети, если я буду сквибом! — Ты не в себе, — пробормотала, отступая. — Это ты помешалась! — Мужчина горько засмеялся. — Кому, кроме тебя, дети вообще сдались? У мамы уже есть внуки. Ей плевать! Я слишком молод для этого, Гермиона. Пелёнки, крики, воспитание… Посмотри на нас! Мы не готовы! — Но когда-нибудь… Уизли размашисто качал головой. — Нет, Гермиона. Не такой ценой. — За всё в этой жизни приходится платить, Рон. — Я отказываюсь. — Ты не в себе, — повторила, будто пытаясь убедить в этом скорее себя. — Тебе нужно успокоиться. — Малфой тебя одурачил! — Рон внезапно изменился, голос стал низким и хриплым. — Он проклял тебя. Осквернил. Этот амулет… он меняет тебя, Гермиона. Твои глаза — чёрт возьми, они краснеют! Ты мне не веришь, но я видел! Ты в его власти. Ты больше не моя. — Рон, что за бред ты несешь? — Я сам отпустил тебя к нему… — медленно шагнул к двери, лицо исказилось. — Ты… ты больше не она. Не моя Гермиона. — Ты спятил! — Девушка вскочила. — Я не вещь, чтобы кому-то принадлежать! Ни тебе, ни Малфою! — Я… — Он осекся, окинул комнату безумным взглядом. — Мне лучше уйти. Пока ещё не поздно. Дверь захлопнулась. Грейнджер с открытым ртом проводила мужа. Что, чёрт возьми, только что произошло? *** Рон никогда не умел собираться тихо. Он вообще не умел собираться. Дом гремел, будто орудовали кувалдами. Повсюду валялись вещи, перья, пергаменты, разбросанные документы. «Какого драккла он вытворяет?» — мысленно выругалась Гермиона, сжимая кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. Физическая боль почти приятна — отвлекает от той, что разрывает изнутри. Ронольдовские методы решения проблем вводили гриффиндорку в ступор. Все шло по одному сценарию. Сначала — игнорирование, кажущееся ненамеренным. Уизли требовались недели, чтобы заметить то, что для всех остальных давно стало очевидным. Мастерски разыгрывал спектакль непонимания, пока Гермиона не начинала сомневаться в собственной адекватности. Может, проблемы действительно не существует? Затем — отрицание, когда масштаб катастрофы становится невозможно скрыть. «Всё нормально», «Само пройдёт», «Ты преувеличиваешь». А потом — ярость. Битая посуда, расквашенные до крови костяшки пальцев, крики, обвинения. Разочарование сочилось, как гной из незаживающей язвы — проблема, на которую он так упорно закрывал глаза, не исчезала сама собой, как он наивно надеялся. И финальный аккорд — побег. Рональд напоминал истеричную чайку: налетал, орал, гадил и улетал, оставляя позади себя толпу изумленных зрителей. Гермиона злилась. Снова. Лихорадка прошлых обид сжирала изнутри, закрывая путь здравому рассудку. Первый курс — язвительные усмешки: «С ней никто не дружит, и понятно почему!». Четвёртый — показушный спектакль с Лавандой Браун. Нарочные поцелуи на глазах у школы, вызывающие взгляды, подаренные Гермионе. Год перед битвой — сколько слов было сказано! Ревность к Гарри, зависть к её способностям, приправленная неумением контролировать себя. Да, Рон носил крестраж, и тот оказал свою долю влияния. Но ведь и она тоже его носила, а Гарри прожил семнадцать лет с частью души Тома Реддла. Горечь подкатывала ядовитым комом. Уизли всегда возвращался. Разве можно сердиться на хорошего Рона? Нужно простить, ведь он приходит, стоит и виновато мямлит — значит, старается, значит — не виноват. И вот всё повторялось. Это была злость не на мужа, не на любовника или друга. Она злилась на человека, который совершает отвратительные поступки. Будь на его месте кто угодно другой, не позволила бы с собой так обращаться. Так почему позволяла это самому близкому? Уизли с грохотом спускался по лестнице. Плохо закрытый чемодан раскрылся, извергая содержимое на ступеньки, оставляя за собой драматический след расплескиваемой ярости. Гермиона была готова на убийство. Наверное, так чувствуешь себя перед произнесением «Авада Кедавра». Шумно выдохнула, пытаясь успокоиться, чтобы случайно не испепелить рыжего идиота — по совместительству свою вторую половинку. Рон уходил громко. Чтобы было слышно. Чтобы ведьма видела, как он это делает. Что ж, спасибо, хоть не выгнал. Когда мужчина поравнялся — нарочно отвернулся, будто её не существовало, Грейнджер взорвалась. Звонким щелчком пальцев бросила на выход запирающие чары собственного изобретения. Потребуется вызвать деактиваторов заклятий, если он планирует сбежать через дверь. — Раз уж тебе так не терпится — можешь выбраться через окно. Как и полагается трусу, — бросила в спину. — Выпусти меня! — Нет. Чемодан грохнулся об пол, выплеснув горстки спутанных предметов. Видимо, Рон не сильно задумывался, что бросал, потому что по полу покатилась пудреница, подарок Виктора зацепился за замок саквояжа, расчёска полетела в угол и скрылась под диваном. Как хотелось последовать за ней в эту спасительную темноту, лишь бы не видеть голубых глаз. Пока Уизли яростно пытался провентилировать пространство от пыли, пропуская воздух через собственные лёгкие, Грейнджер успела прийти в себя. Выровняла дыхание, опустила сжатые плечи, пару раз разжала кулаки. Когда напряжение ушло, подняла голову и посмотрела на мужа. Вот он стоит. Мужчина с большой буквы — катастрофа ее личной жизни. — Мне очень хочется процитировать Достоевского, — нервозность сквозила в каждой букве. — Очередной магловский псих? — Идиот. — Сама дура. — Это и есть цитата. Белки глаз Рона потемнели. Взгляд заплыл от гнева. — Как ты смеешь? — Даю честную оценку твоему поведению. Поверь, она прошла жесткую цензуру. Уизли изо всех сил пнул раскрытый чемодан, и из него посыпалось ещё больше вещей. — Если ты планируешь сбежать — ладно. Но ты не уйдёшь, пока не приберешься, — указательный палец очертил хаос вокруг. Со стороны казалось, что они на свалке. — Это мой дом! Что хочу, то и делаю! — Мы женаты, Рон, это наш дом. — Не ты его покупала! — Господи… — Грейнджер была готова вспомнить всех магловских святых. — Ты хоть слышишь себя? — Я всё сказал. А собственно, почему я должен уходить? — мужчина прошёлся по разбросанным вещам. — Если тебя не устраивает — катись! — Я правильно понимаю, что ты меня выгоняешь из, как ты сказал, твоего дома? — Ты же умная, должна всё понимать. — Рон, мы оба знаем, что ты пожалеешь о каждом сказанном слове. Поэтому прошу, хоть раз в жизни попробуй успокоиться и поговорить. Скажи, что тебя беспокоит, чтобы мы решили проблему. Вместе. — Ты меня беспокоишь! Ты — моя проблема. И вся эта чёртова жизнь с тобой. Ты всегда всё усложняешь. Грёбаная Гермиона Грейнджер. Что-то не получилось, и теперь все должны страдать? Почему я отдуваюсь за тебя? — Если я сейчас уйду — я не вернусь, Рон. — Уходи. Девушка дрожащими руками призвала волшебную палочку и направилась к камину. Зелёное пламя облизало душу, направляя в единственное место, где не будет чувствовать себя так унизительно, где всем плевать. Старый чахлый «Дырявый котёл» встретил очередного неудачника, которого хозяин заведения снисходительно называл гостем. Том выдал ключ от номера со слипшейся грязью, что будто стекала со слов Рона, до сих пор отдававшихся в ушах. Он придёт. Завтра или послезавтра. Будет извиняться. Потом Гарри за него попросит. С ней поговорит Джинни и скажет: «Ну, это же Рон». Гермиона не помнила как добрела до затхлого номера на втором этаже. «Этожерон» — сколько раз слышала эту фразу? А сколько сама говорила? Когда Уизли не поверил Гарри на Турнире Трёх Волшебников. Когда в порыве ярости назвал собственную сестру при всех шлюхой, потому что та встречалась с Дином Томасом. Когда сказал отцу, что тот превратился в ленивый мешок и зря ушёл с работы, а потом пытался убедить всех, что это была неудачная шутка. Рон извинялся. Рон не хотел зла. Рон был хорошим. Рон всегда возвращался, как побитая собака, попавшая под слишком сильный ливень. Нет. Было неправильно винить во всём только Уизли. Лёжа сейчас на продавленном матрасе, с пружиной, впивающейся в бок, понимала, что её действия тоже привели к краю. Если бы не выкидыши, если бы всё было хорошо — то и с мужем всё получилось. Если бы не было проблем. Никаких и никогда. Ведь они не умели жить и в горе, и в радости. Только в радости. И разве можно его винить? Каждый имел право выбирать, как прожить жизнь. Да, по её меркам Рональд поступал неправильно. Но ведь он не был чудовищем. Плохим человеком. Нет. Они могли бы быть вместе. Быть семьей. Если бы она была другой. Не такой упрямой. Не такой правильной. Не такой занудной. Не наступающей на горло. Мысли не давали покоя. Что было бы, родись малыши на свет? Хотелось верить, что отец любил бы своих детей. Она чувствовала себя униженной, брошенной. Хотелось сдаться. Довести себя до истерики, вообразить худшие варианты развития событий, сделать из Рона монстра, лишь бы упиваться жалостью к себе. Мысль удариться с головой во взрослую подростковую истерику была притягательной. Слеза почти скатилась. Почти. Нет. Грейнджер не станет плакать. Завтра. Она подумает об этом завтра.