5. Всё, что было

      Кортекс был в шоке узнать, что заброшенный и благополучно забытый им проект оказался бомбой замедленного действия. Ему с трудом давалось говорить всё, как было на самом деле: с одной стороны, это были своего рода «теневые копии», как в операционных системах, на случай, если первые (оригинальные) образцы окажутся дефектными, а под этим, в свою очередь, стоило понимать выход из строя, коротко говоря – смерть. С другой же стороны, планировал размножить вид, когда план вселенского масштаба успешно воплотится в жизнь… Точнее обещал воплотиться. В общем же Кортекс так и не дал внятного объяснения такого рода деятельности, вызвав особую степень напряжения Коко, растерянное удивление Кранча, а что касается Краша…       А он узнает все подробности временем позже. Гораздо позже.       Брио даже шуточно прозвал их Кваш и Кроко, как бы с насмешкой и в то же время с опаской. Кортекс и не думал, что они выжили. Он не касался технических подробностей, начиная хотя бы с того, как туда, в дебри замка, приходилось спускаться, ведь то, что было полом «Эволво-рэя» – явно не предусмотренный вариант нормального, полноценного входа.       Жизнь постепенно восстанавливалась, хотя совершённый риск, несомненно, у каждого отпечатался по-своему в голове. Аку спешил восстановить семейные узы, с шуточной подачей и с такой же приказной манерой озадачив Кранча по крайней мере раз в полмесяца или месяц собираться всем вместе. Тот в ответ сгорбился, напустил усталый вид и томно выдохнул – полная выдержка из мультипликации: жест явного нежелания что-либо делать или во что-либо вникать. Но не получилось, причём даже себе самому этого объяснить не смог.       А вот последствия нашумевшей славы двойников приходилось долго сглаживать. Публика требовала объяснений, самых каких не на есть срочнейших. Уже когда на острове цивилизованная часть обитателей доносила до приезжих гостей горячие известия, Бандикутам приходило много беспокойных мыслей на ум. Никто и понятия не имел, как объяснить подобное. Чтобы не компрометировать друг друга по порочному кругу, все гости в унисон промолчали относительно случившегося в глубинах замка. Но вопросы главного и старшего менеджеров, заведовавших курортом непосредственно в этой части, остались, по большому счёту, без адекватных ответов, прежде всего говоря о визите Кранча и Кортекса. Аку благополучно не вышел на сцену, ясно понимая, что их сразу же сметут шквалом лишних вопросов.       Тем не менее, злободневным остался вопрос существования клонов Бандикутов. Было на самом деле слишком много вопросов, которые тревожили своей неопределённостью. Слова Кортекса никакой ясности не вносили. Доносить разговор до Брио ему не хотелось: вдруг он и сам давно забыл, а сейчас подаст идею, и тогда тот… А может, он уже в курсе? Вопрос существования «двойных» Бандикутов всё более и более накалялся. Требовались решения – как можно скорее, но при этом без спешки и необдуманности. Но пока, всё же, острее остальных оставался вопрос того, как объясниться перед массами. Сказать, что массовая галлюцинация? Переодетые мошенники? А голос тоже подделали аж до натурального? Кортекса озадачивали по полной, в качестве аргумента приводя либо его глубокие познания, либо факт того, что он изобретатель… ну, либо же размерами его головы. Последний «аргумент», стоит думать, известно за кем числится.       Наступала пора насыщенного времени жизни в кругу широкой общественности. Но теперь на задворках сознания всегда будут то и дело возникать образы юных Бандикутов. Коко как-то не придавала особого значения инциденту – было да было, – а Краш остался под весьма сильным впечатлением. Он тяготел какими-то неоднозначными впечатлениями, будто он – расходный материал. Стало быть, Кортекс заранее продумал тот самый известный хрестоматийно план Б, заглубив его под замком. Но всё же, впечатлило зеркало, в которое он посмотрел, увидев, каким же он был, причём не только внешне. Аку он говорил, что не на шутку задумался о том, как жизнь у всех разделилась, как далеки многие друг от друга. Ему стало не хватать привычной компании. Ему нужен тот, кто жаждет поквитаться с ним; быть назойливым – его кредо, а злопыхательства недругов – золотой граммофон. Аку умилённо признал, что этому «хобби» он останется верен до глубокой старости.       Краш глядел на Аку рассеяно, услышав слово «старость». Тот заметил, что Краш стал действительно задумчив и, даже несмотря на умение говорить, делится отнюдь не всеми своими мыслями – и это, охотно заметил Аку, естественное состояние, точнее оно становится более чем естественным в момент созревания, когда появляется бремя ответственности, опыт прошлого и, в конце концов, переживания и эмоции от тех годов, что уже мелькают за плечами. А главное те, кто был рядом или в относительной близости в течение ушедших годов. Как и Аку с Кранчем, так и Краш решил поступить: устроить «встречу выпускников» из Академии Зла и не только.       – Предложи это лет пятнадцать назад, я бы сказал, что ты сумасшедший… Впрочем, ты им всегда был, но знал меру – хохотнул Аку, улыбаясь шире своего «масочного» лица. – Но жизнь ведь изменилась, не так ли?       Краш охотно покивал.       – А на самом деле не настолько ведь она изменилась.       Краш оказался в полнейшем недоумении, с демонстративной озадаченностью почесав темечко указательным пальцем.       – Поменялось окружение, вид деятельности, круг общения, но вы все – лишь самую малость. Я расскажу тебе об этих туманных вещах временем позже.       Краш запомнил обещание Аку, но в глубине себя сомневался, что надолго сможет удерживать обещанное в голове: тот же вопрос с двойниками не оставит его в покое до тех самых пор, пока точно не узнает, что проблемный вопрос решён.       Прежде чем вернуться и окунуться в бурлящие темпы жизни громадного мегаполиса, сумчатые герои устроили себе настоящий отдых на острове Вампа, скрывшись от постороннего взгляда в гуще джунглей, чтобы утром насладиться щедростью солнца, а ночью – теплом камина и тем веяньем, которое он создаёт за счёт потрескиваний в костре и мерцающему звёздному свету в ночи. Кортекс же остался, чтобы, скорее всего, заключить выгодный договор с – наверняка малоизвестным – туристическим агентством. Краш уже строил предположения, что инициатива была не в руках Папу, а прямо к ним в мотель погостить – тоже не его рук дело. Стало быть, либо виновники, рассылавшие злокозненные письма с целью отвести внимание и ускорить события, вернулись на место, либо осталось лицо вне их досягаемости. Последний вариант больше всего беспокоил Краша. К своему удивлению, Краш не смог утаить повод беспокойства от Аку, и тот всё-таки угадал причину – ту догадку, которая была ему бельмом на глазу.       В том числе из-за этого бешеного потока мыслей Крашу не спалось. Он рассеянно глядел на едва уловимые колебания волн, молча завидуя тишине морского простора. «А ведь в глубинах наверняка всякой всячины хватает» – не верил он тому, что создавало впечатление тихого омута. Аку рядом. Он привык, что созерцательный дух был с ним. Почти как отец. Они довольно долгое время просто сидели молча. Краш как-то интуитивно поглядывал в сторону соседнего острова, которого было не видать за горой, со всей своей громоздкостью расположившейся прямо посреди острова Вампа. За относительно небольшое время безмолвия он прокрутил в голове все события, что ещё свежи в голове и озаряют его ум, работающий как заведённый, безустанно и упрямо. Но теперь он понимал необходимость не нестись напролом, рискуя всем, что есть, а найти повод, чтобы призадуматься, оценить, взвесить или просто представить, моделируя ту или иную ситуацию.       Перед ним был бесконечный морской простор. Чистая, плоская поверхность, сиявшая при солнце и тускловато мерцавшая при свете лунной дымки серебрящихся, точно нити веретена, рассеянных лучей. Картинка одна, а вот на виду у него сейчас далеко не она. Пожалуй, многие могут узнать ситуацию, когда взгляд уходит далеко-далеко, особенно если на их пути не встречается ни одна преграда – как говорится, кругом тишь да гладь: гладь травянистая, среди лугов и полей, пустынная или же морская. В случае морской смотрящий чисто зрительно способен отправиться в далёкое и грандиозное для себя морское путешествие. Плавание Крашу сулило быть весьма и весьма продолжительным, но, очнувшись от собственных мыслей и раздумий, поймёт, что прошло всего каких-нибудь пару минут.       Минуты, которые мы ценим и способны ценить порой даже больше часов, недель, месяцев, потому что какой-то короткий миг способен одарить чем-то таким, чего не даровали ни часы, недели или месяцы, даже года, а именно этот короткий миг, посетивший нас, точно некий мираж, видение, – но при этом настолько оказывается реальным, что и верится с трудом. Вот и он не мог поверить, что столько времени думал о нескольких минутах встречи с… Создателем?              Ловушка. Дело рук пронырливых двойников. Трудно, конечно, их крыть матом, ведь получится, что материшь самого себя и сестру в придачу. Мой мозг – ну, или всего-навсего мозжечок, как угодно – отказывался переваривать увиденное. Это как смотреть, блин, в зеркало, но не видеть отражение – вампир, Дракула, ёлы-палы! Отражение, сбежавшее из зазеркалья – короче, фантазию опять понесло.       Но я прекрасно понимал, что это не то отражение. Оно хочет от меня избавиться, и от сестры ещё, запихав в своё зазеркалье. Врасплох, во тьме. Вот бьюсь об заклад, не они это всё придумали и воплотили в жизнь. План родился в голове у кого-то другого. До недавнего времени я на все сто процентов готов был свалить вину на старину Кортекса или даже на Кранча, но всё равно с привязкой к Кортексу, типа былая вражда, всё такое. Но как бы не так.       Разиня Кортекс умудрился провалиться, не глядев под ноги. Он свалился на этаж ниже. Сколько раз этот человек уже падал: и физически, и морально, и, блин, абстрактно – все способы перепробовал! Благодаря нему я знаю тот тип людей – и животных тоже, – которые в принципе рассеянные и у них всё валится из рук. Я никому не стану это говорить, но мне стало за него реально обидно и даже появилось какое-то сожаление. Аку бы наверняка сказал, это всё взросление – тут не поспорю.       Я отмазался, когда начались его поиски, тем, что решил подождать тут, а заодно проконтролировать, чтобы эти два беса опять не выпрыгнули из «табакерки» – уж через меня им незамеченными точно было не пройти. Но реальный повод был совсем другим. Я втихаря начал искать способ спуститься в бездну, в которую он угодил. Среди хлама отыскал мощный такой моток проводов на катушке – видать, такое дело нужно было, чтобы подавать питание к удалённым или переносным устройствам. В любом случае, мне это пригодилось уже после разрухи, которую я же и устроил (повторяюсь, не зная каким вообще образом).       Наконец-то мне в голову стали приходить идеи, причём самые очевидные… Ну, точнее самая очевидная и всего одна: я опускал «канат», оря в яму, чтобы услышать отклик. Не знаю каким чудом, я этот отклик услышал. Эхо такое стрёмное было – мурашки по коже! Кое-как нащупал мой «спасательный круг», – и утопающий всплыл на поверхность.       Он резко заторопился, повёл меня в ту небольшую комнату, типа гостиной, неясно зачем начав собирать с пола все книги. Я решил не вмешиваться в этот процесс: рыскал я сначала, – теперь он. Просто парадокс! Я ожидал услышать всё, что угодно, не важно что. Было бы лучше, если бы сказал о бумажках, подтверждающих его права собственности. До меня в этот момент резко дошло: могли ли они вообще быть, если остров по сути не относится к государственной территории и не облагается никакими налогами и прочей лабудой, обязывающей оформлять тонны бумажек, заставляя миллионы деревьев по всему миру страдать просто из-за того, чтобы написать текст и поставить на нём печать с дрянной подписью? Ладно, это так, накипело.       Он остановился, загадочно посмотрев на меня. Я резким поднятием головы вверх поинтересовался, что он там забыл.       – Брио! Он смог! Смог и ничего не сказал! – озадаченно восклицал Кортекс.       – Так а что искал-то? То, что он смог найти, а ты – нет? – задал я вопрос ни о чём, из воздуха.       Бедолага ни рыба ни мясо уныло развалился на скамье, устало прикрыв ладонями лицо и застонав. Он принялся объяснять о наличии проекта, который считал мёртвым с самого момента его «выдумки». Кортекс и вправду хотел такое дельце провернуть – создать наши копии на случай необходимости срочной замены, – но это всё никак ему не удавалось. Он вдался в такие подробности, что я невольно подумал: передо мной щас талдычит без умолку Брио, не иначе. Тот всегда был большой любитель что касается терминов, непонятных слов, процедур, процессов и прочего научного изобилия. Поняв, что мне почти ничего не понятно (если не всё), быстренько пересказал суть, а именно – кучу попыток и ни одного удавшегося опыта. Он искал бандикута за бандикутом, но каждая новая находка внушала ему ощущение новой неудачи. Да, он искал кучу всяких таких, как я. Мда, вот уж заняться было нечем. Но, похоже, он не сам бегал – зачем, когда у тебя куча лаборантов и вспомогательной хренотехники в распоряжении!       Я проболтался про записную книжку Брио. Я? Не, не читал. Сеструля вот читала, но толком ничего не прочитала: пожар почти полностью сожрал все листы, оставив в живых не все и ни одного – целиком. А что он искал? Что-то вроде этого – узнать, что было у его коллеги в голове. Я сказал, чтобы он сейчас выбросил эту ерунду из головы и решил более важный вопрос: не допустить ещё одной вылазки двойников. Они ж каким-то грёбанным образом оказались в Штатах, так? – а то! Пришли один раз – будет и другой, стоит им только выйти. Кортекс охотно согласился, но не понимал причину беспокойства. Серьёзно? Я махом ему всё раскидал: непонять кто всё это сделал, не знаем даже соучастника. Сбой программы хранения? С чего бы вдруг? Я понял, что он продолжит мне пудрить мозг, поэтому все разговоры по этим техническим вопросам точно не ко мне.       Но все эти разговоры и выяснения не запомнились бы мне. Остаток этой ночи я отдаю мыслям о бесконечных странностях Кортекса. Он наотрез отказывался выходить на прямой разговор с Брио, хотя, по его словам, я точно понял – в данной ситуации именно он и нужен. Он смотрел в сторону балкона и уже ничего не говорил. Я был до того сегодня догадливым, оказывается: он думать забыл о насущной проблеме, вместо этого поведя меня куда-то. У него всё было схвачено здесь: раздобыл фонарик – у него всегда осветительные приборы под рукой. По пути он делился секретиками, и я слушал, развесив свои растопыренные уши.       – Ещё мама учила: готовь всё, что можно, на чёрный день. Предугадывай непредугадывамое. Такого рода вещи, в общем-то. Да и в Академии нет-нет да учили чему-то подобному: предугадывать, думать наперёд; конечно, большинству до этого не было дела, но вот мы с Брио впитывали, как губки.       Он посмеялся приливу добрых воспоминаний, затем как-то тяжело выдохнув и тряхнув своей большой головой.       – Ему доставалось больше – от всех. Я теперь и сам понимаю, что сильно перегибал палку в обращении с ним. А я, собственно, чего спохватился: хотел найти его записную книжку, я точно помню, что у него такая была.       Я охотно подтвердил его слова.       – И не одна.       Тут я, понятное дело, просел. Не одна ещё, оказывается!       – Он сильно уходил в себя – обеспокоенно проговорил он, – особенно в этом замке. Мне иногда думалось, что не я тут владелец, а он. Чувствовался какой-то угнетающий контроль. И вот, пожалуйста: довёл до ума проект, не сказав мне ни слова. Скажи, он же сейчас другой?       Я заговорился так, что фиг меня остановишь – было слишком много впечатлений, и стоило только ему задать мне наводящий вопрос, как всё вышло как на духу. Он слушал меня с умилённой улыбкой на лице.       – Интересно знать, пересмотрел ли он свою привычку общаться с бумагой – подумалось ему. – Вряд ли.       – Хочешь сказать, он этим занимается? Да как-то нет, мне кажется. Жизнь бьёт ключом.       – Эх, Краш, чтобы личность изменить до неузнаваемости, нужны так называемые экстремальные ситуации, которые создают вынужденные условия, в которых уже мы не можем быть прежними и хранить верность своим привычкам, убеждениям, устоям и прочему. Я скажу больше: он вышел из зоны комфорта.       Я его абсолютно не понял. Но ему же хорошо, он делает дело и о нём говорят. Кортекс опять расплылся в улыбке от своих мыслей.       – Ты ещё многому научишься. Я больше чем уверен, ты до сих пор не знаешь, хочет ли кто из нас с тобой поквитаться – по сей день, хочу заметить! Даже несмотря на то, что жизнь наладилась и каждый нашёл себе место, достойное себя.       Давно меня так не озадачивали. Конечно, я ведь привык решать вопросы лоб в лоб, а тут разговорчики всякие, наблюдения со стороны… Я такому никакого значения бы и не придал.       – Ты видишь только то, что тебе показывают. Щедро жмут руку, а сами думают, как же ты успел им насолить и какой ты после этого собеседник – гадёныш, тьфу, смотреть тошно!       Я жутко напрягся, вспоминая сходки с Тайни. Очень и очень странно…       – Так было и со мной всю жизнь – со всеми, кроме тебя, Краш. Все мои неудачи и покровительство Уки принижали меня в глазах нашей своеобразной «семьи». Стоило мне провалиться дважды – начали ждать третьего. И затем по нарастающей. Знаешь, это научило упрямству, добиваться своего… Странно такое говорить, казалось бы, своему злейшему врагу.       Я весьма двусмысленно и с опаской поглядел на него. Я резко стал читать между строк. Даже отошёл на шаг. Он с лёгкой издёвкой рассмеялся. Былин, что не говори, а разговор сейчас был весь в его пользу!       – Не-е-е – добродушно протянул он, выставив перед собой ладони, – ты не подумай, я ни к чему такому не клоню. Наоборот, все твои удары под дых – будем называть их так – научили упрямо вставать и браться за дело по новой. Я всегда шёл в противовес тебе, но…       Меня поразил вывод, который он озвучил. Мы стояли в очередном вытянутом коридоре с невозможно низкими потолками, что даже с моим ростом ощущался дискомфорт: как будто идёшь вверх тормашками.       – Тебя поддерживали и ненавидели. И то, и другое воодушевляло тебя. А меня мало того что не поддерживали, так ещё и принижали. Попробуй представить себе эту жизнь в каждодневном унижении. Так, как я обходился с Брио, вернулось и мне. Я тут не корчу из себя философа астрономической величины, а просто хочу сказать, что каким образом ты ставишь себя, как позиционируешь по отношению к другим, будь уверен – то же самое прилетит в ответ. Плюс я был законченным эгоистом, и слепо верил, что Ука – мой ключ к вселенскому доминированию. Ну, и кто за счёт кого утвердился и кто кем в действительности попользовался?       Он называл эти вопросы риторическими, мол, все и так знают ответ.       Мы шли в почти минутной тишине, слушая эхо собственных шагов и наблюдая за путём, который озарял тускловатый свет фонарика.       – Тебе наверняка непонятно, что же остаётся делать таким, как мне? Сдаться или остервенело кидаться в бой? Я себе доказал, что амбиции у меня на нуле, а были ведь по максимуму. И к чему они привели?       Мы оказались у какой-то толстой стальной выпуклой двери, больше напоминавшей крышку от кастрюли. Он что-то нажал – показалась панель с символами, причём не с цифрами и буквами. Мне даже описать сложно. Он набирал какие-то комбинации, но остановился. С бессмысленным взглядом в пол, он задался вдумчиво озвученным вопросом:       – А если подумать: зачем я всё это начал тогда? У меня есть основания считать себя влиятельной фигурой, разве нет? Без моих бзиков, ума и неудач не было бы… всего? И вас? Не было бы вашей семьи и команды злодеев, которым нужно давать отпор? Постанализ, дорогой мой Бандикут.       Он ввёл оставшуюся часть, и дверь зашевелилась, с диким скрипом металла начав сдвигаться с места. Мы отошли в сторону.       – Я шокирован вот чему: могу ли я по-другому посмотреть на ошибки прошлого через «других вас»?       Я удивился, насколько чётко понял столь размазанную формулировку.       – Что если это мой реальный шанс перевоспитать тех, кого создали по образу и подобию вас? Они ведь очень милые существа…       – Угу – перебил я его, смерив серьёзным взглядом.       – Но кому-то выгодно было настроить их против вас.       Я отложил весь свой скепсис куда подальше.       – Мне даже трудно передать, что я увидел – какую увидел возможность в этих двух… вас. Это ведь реальная возможность. Отцовство, получается! Упущенные возможности. Я ещё могу быть родителем и воспитывать, а чтобы воспитывать, нужен весь тот пережитый опыт. Я пришёл к этому сразу, как провалился во тьму. Да я и в самый первый раз там же оказался, если вспомнить.       Он заметно раскис, еле шевеля ногами. Мы оказались в довольно просторном месте: по стенам вьются какие-то рабочие площадочки, платформы, переходы; пол и стены все размечены предупредительными знаками и специальной расцветкой. Разрушение практически сюда не проникло, за исключением местами погнувшейся металлической обшивки и, вот опять, небрежно свисающих с высоты проводов и экранов. Я тут же подумал, что всё внутри, всё в этом замке стало его прошлым: все неудачи, падения без взлётов – каждый удар отпечатался на внутренностях замка. Не сказать чтобы и внешне он прям красавец, отлично сохранился, но выглядит более-менее целым, чего уж не сказать о положении дел изнутри.       Прямо напротив встречал гигантский монитор, работающий аж от целой комнаты управления, к которой вела автоматизированная лестница. Это место не было лишено электропитания; конечно же, учёный знал хитрости… а точнее он с порога сказал, что стоит только подрубить резервное питание. Настолько ровно вдолбилась мысль в голову о чёрном дне, что он предусмотрел далёкое будущее… в котором был замок, вот уже как двадцать лет прозябавший в не менее далёком прошлом.       Пока он вспоминал, бубня себе под нос невнятно слова, я осматривался вокруг. С нетерпением хотелось узнать, куда он меня привёл и… стоит ли мне ждать худшего? Вдруг из центра сейчас появится какой-нибудь прародитель «Эволво-рэй» и превратит меня в кучку пепла? Я стоял в нервном напряжении, и в каком-то нездоровом состоянии ума инстинктивно решил пойти за ним, думая: «Ну, не выстрелит же эта штука в меня, если он рядом?» Короче, полный бред в моей голове, – и это нормально.       Но всё внимание было сосредоточено не на центре, а на гигантском экране напротив нас. Комната управления после очередных его магических нажатий начала медленно двигаться вперёд, издавая характерный механический звук. Я чувствовал себя как на каком-то аттракционе, и самый худший расклад – «Американские горки». Думаю, аналогия непонятная, но суть в самих ощущениях: меня стоит понять, ведь после такого разговора я ожидал, что случился великий план, в котором Кортекс раз и навсегда от меня избавится, поставив на моё место заменителя. Я вёл себя внутри крайне странно: я не видел в нём врага, но на подсознании ожидал всего, что угодно.       А он с лёгкой улыбочкой смотрел перед собой. Бледновато-зелёный экран с надтреснутыми краями одноглазо смотрел на нас всей своей громадной массой. Кортекс посмеялся сказанному:       – Хотя здесь всё кажется оборудованным по последнему слову техники, уверяю, всё тогда работало, что называется, по старинке. Сейчас поймёшь.       Мне нравилось, что здесь всё расположено доступно, удобно, а главное всё двигалось. Что нужно – раз и пододвинулось поближе, взял что надо, и обратно отодвинулось, и не мешается тебе под ногами. Он взял с секционных полок обыкновенную по себе видеокассету, отдававшую веянием пережитого, чего-то древнего, потерявшегося во времени. Но я был в молчаливом ожидании, и чем больше странностей, тем было лучше и интереснее.       Над панелью управления в форме гнутого эллипса нависало что-то типа проектора – квадратный ящичек, напоминавший мне своими разъёмами тостер; разъёмы показались из-за открывшейся нижней панели. Он вставил кассету, панель закрылась и «проигрыватель» поднимался обратно на свою высоту.       – Как тут всё сохранилось? – не понимал я.       – Сам не знаю – простодушно ответил Кортекс, пожав плечами. – Похоже, пожар добрался только до некоторых частей замка. Я не эксперт, тут нужен намётанный глаз, а звать сюда людей в принципе… – Он помотал головой.       Картинка на экране задёргалась, вдобавок он ещё нагревался некоторое время, так что мутное и тёмное изображение особой ясности не давало. Но звук был отчётливым, хотя без картинки мало что было понятно. Эксперимент номер такой-то, код такой-то – все эти известные формальности, в которые я как не вникал, так и не могу вникнуть. Но и не нужно было, главное голос знакомый и… это ж я! То время, которое я совсем не помню; совсем ещё карапуз, можно сказать! Прекрасно узнаваемые ящики, прыжки через ямы, взрывчатка, даже какая-то экспериментальная взрывчатка, которой я в жизни не видел! «Да, бей ящики, Краш, прыгай на них. Как они тут оказались? У-ту-туу, даже не знаю. Но они здесь для тебя. А внутри вкусный подарок!»       Моё сердце заколотилось. Странная помесь заботливого и злорадного, издевательского тона. Злодей, за которым скрывается… скрывается… Человек, по ту сторону экрана.       Заботливый отец.       Улыбка не сходила с его добродушного лица. Он мечтал оказаться здесь, вернуться сюда, но не в одного. И не было никого, кто согласился бы вернуться с ним в этот мрак... не было до сегодняшнего дня.       Я даже не мог узнать те места, которые были на записях. Насколько я понял из его слов, это были и подземные пристройки, и руины основной башни замка, служившие им в качестве тренировочной площадки и для проведения жутких испытаний.       – Так я вас и воспитывал: борьбой, испытаниями, бурлением острых эмоций и страхом, страхом перед лицом опасности. Я сейчас думаю, как странно было ожидать, что этот бандикут – Краш Бандикут – не сможет и близко подобраться к замку, ведь он даже не умеет плавать. Его унесло сильным течением, море поглотило – всё, он история, нерассказанная миру история, и получается – миф. Но разве я мог обмануть кого-либо, кроме себя? Как раз наоборот: я заставлял обмануться всех, главным образом Брио, и, скорее всего, он уже задолго придумал отходной план – молча, как он всегда и делал.       Забыл сказать, что картинка на большом экране разделилась на кучу-кучу мелких квадратов, каждый из которых показывал разный фрагмент записи одной кассеты. Кассета – старьё то ещё, но аппарат, воспроизводивший записанное, был достойным для тех времён: он разбивал отрезки на части и каждую можно было посмотреть в разрезе, не мотая одну большую запись взад-вперёд до помутнения в глазах.       Я не мог на себя наглядеться, а уж тем более вспомнить ни одного из подобных событий. Меня тестировали, как и любого подопытного – страхом, боязнью, зловещим голосом извне, особенно когда он показывал кассеты, где «у руля» был Брио. Кортекс как-то безмятежно посмеивался, слыша Брио.       – Он никогда не воспринимал вас всерьёз. Как такой зверёк может быть во главе армии? Он в упор не замечал твой успех. К слову, вы были не первыми бандикутами. Брио докапывался до меня с вопросом что я такого в вашем виде нашёл. Гибрид – вот квинтэссенция всей нашей деятельности, истинный потенциал – в скрещивании, либо же в мутации. Во второе он верил с трудом. Он никогда не верил ни в тебя, ни в Коко. Кстати, по «Не хочу больше видеть наружности бандикутов, вывернутые наизнанку» – это Брио откровенно выдумывал – ввернул он между делом. – Ни один бандикут не пострадал.       Мы странновато посмеялись друг другу, услышав избитое кинематографичное высказывание.       – Я старался над созданием безопасных условий и систем жизнеобеспечения, которые бы быстро приводили испытуемых в чувства.       Внезапно Кортекс замешкался, будто совсем забыл, о чём хотел говорить. Он дал мне возможность молча смотреть на прошлое, которое я не помнил ни коим образом, как будто это не я. Видя мой хмурый взгляд, он убеждал: это я, ошибки быть не может, все записи помечены, с этим у него строго и в полном порядке вещей.       Я проходил через весь этот ужас, парил над ямами, над всякими токсичными зловонными жидкостями, глядя в лицо бездны, орал как резанный, не рассчитав расстояние и цепляясь за ничтожные выступы. Я видел, как этот Бандикут не сдаётся и на ходу усваивает все свои ошибки, понимая, что допусти одну такую, он, действительно, перестанет быть, окажется мифом. Я перестал видеть в себе придворного шута, дурака, балбеса, который не понимает, что вообще вокруг происходит и что за его спиной перешёптываются. Вернее даже сказать, я увидел кого-то больше, чем обычного рыжего бандикута, которого, даже не сомневаюсь, так до сих пор и путают с лисом.       Увидь я эти записи хотя бы годом позже, ничего бы не понял, ну, то есть, не понял в том смысле, что не над тем бы стал думать. Чтобы осмыслить, понадобилось время. Оно прошло, но не остановилось.       Сейчас же я видел бесславного храбреца, и он так и не понимает, что происходит, даже не знает, как он оказывается раз за разом в новых местах и кто им манипулирует. Этот замок испытывал его на прочность, насмехался над ним и его обыкновенным желанием жить, бросая в лицо всякие чудовищные испытания, которые приходилось преодолевать. Но ведь испуга было ноль. В этот момент я благодарил Кортекса за его вклад. Но вопрос…       Отец?       Есть и хорошие, и плохие стороны. Плохо, если так подумать, что он отловил меня и зажарил под электрическим лучом, как мясо на шампуре в мангале. Но, глядя со стороны, понимаю, что остался бы обычным зверьком, которого точно так же бы кто-нибудь сожрал или убил, или же он сам по своей неосторожности покончил бы жизнь. Ещё год назад меня это совершенно не волновало бы, а сейчас столько мыслей разом… Это очень весомый аргументик, разве нет? А так вмешательство человека научило меня не выживать, а полноценно жить, по́том и визгом вырывая средства к спасению и самосохранению. И разве чем-то отличается его жизнь, в которой он тоже выживал, только не один? Он учил нас с сестрёнкой так, как был научен сам: одиноким сопротивлением, заброшенностью, безысходностью перед лицом опасности.       Я реально стал думать, пользоваться тем, что принято называть внутри головы. Я, оказывается, слишком даже понимаю и довольно сообразительный. Я никогда плохо о себе и не думал, но частенько стала заглядывать мысль: что же всё это было? Все эти приключения, гонки, баталии со злодеями, бегство от бросающихся валунов, белых медведей… Как будто он хотел, чтобы я понял, нашёл себя, свой способ добиться всего самостоятельно, не боясь ни риска, без страха, не трясясь за свою шкуру. Он подготовил почву для развития смолоду. И вырос я без страха перед окружающей средой. Хм, мне определённо есть о чём поговорить с сестрой. Пора мне её поучить, а не ей – меня.       Он знал, зачем решил мне всё это показать.       – С одной стороны, я тем самым вымещал всю накопившуюся злобу – углубился Кортекс в самоанализ. – Иногда мне эти записи кажутся выдумкой, будто я сам всё смонтировал, чтобы убедить в истинности своей силы. Но события как никогда реальны. Даже сквозь все эти издёвки и глупый юморок проскальзывало волнение и глубочайшее опасение, что ты осечёшься и ошибка погубит тебя. Но ты всё равно доказал своё право на свободу, а я, как заплутавший в глубине себя родитель, насильно удерживал в родном гнезде – там, где ты вырос и воспитался по-новому. Я не мог понять, что происходило, даже не понимал, что делаю: порабощаю – мир, тебя или себя? Нас всех? Ты отвоевал своё право на свободу.       Но оставшаяся любовь заставила вернуться, и это прекрасно, ведь меня ждали новые приключения и знакомства с островами. Без целей я бы без толку болтался по островам, ища приключения на то самое место, лишь бы что-то в жизни происходило.       Подумать только, как давно это всё было! Я и думать уже перестал. Всё совсем изменилось, и я давно уже не пробиваюсь сквозь тернии, лишь бы выжить. Я пользуюсь благами цивилизации, я во всеобщем внимании, которого добился своим туповатым видком и тем, что принято называть имиджом, сформированным только благодаря своим похождениям и былым врагам… Да, ведь не во мне-то и дело, получается, а в тех, с кем я был тогда.       – Ты волновался за меня?       – Очень и очень сильно. Амбиции играли на всех струнах одновременно, но было что-то громче их ужасной мелодии – отцовская назидательность. – Помолчав, смущённо прибавил: – Понятное дело, я никак не мог об этом сказать, ведь это записи, любой бы мог их посмотреть и быстренько меня раскусить, да и я сам не понимал происходящего – почему так отношусь к тебе, понимая, что мог бы обойтись без всех этих издевательств.       – Но они пошли на пользу – оптимистично заключил я. – Ты же не хотел вырастить нюню, которая даже на горшок не может сходить без посторонней помощи?       Снова разрядили обстановочку смешным моментом.       – Делал зло, а получилось во благо – как так, да?       Мы улыбчиво пожали плечами.       – Никогда не знаешь, что получится, пока не попробуешь.       – Экспериментальным путём – подчеркнул он.       Мы молча смотрели на записи. Вот фрагмент дошёл и до сестры. Н. Джина пригласили на интервью – показывали, какая сеструля у меня способная, пластичная и прыгучая.       Я нарушил тишину тем, что давно хотел сказать.       – Спасибо тебе, отец.       По-дружески положил руку на плечо. Он неподвижно глядел на экран, добродушно улыбаясь. Не ищите в нём злодея, даже если он уже давно себя им зарекомендовал. Не осуждайте и не осмеивайте, ведь кому-то все его странные уроки пошли на пользу.       Всё это по-прежнему свежо у меня на уме. Нам не хотелось уходить, но мы понимали, что нас потеряют и начнут беспокоиться. Но зато мы раз и навсегда разобрались с самым главным – с пониманием друг друга. Донести бы до других. А стоит ли? Аку бы точно сказал – нет, это дело касается вас и никого больше. Но даже не верится, сколько времени понадобилось! Лучше поздно, чем никогда, верно? В точности.       – Ты особенный, Краш, тебя никем не заменить. Это лишь клоны, они не научены тому, что освоили и применяете в своей жизни вы. Вы особенные, а ты, Краш, – тем более. Даже полностью тебя скопировав, проведя кучу опытов и опаснейших испытаний, проверяющих на прочность и смекалистость, ты всё равно останешься особенным, потому что ты свой и ничей другой. Я бы никогда, ни в одном плане не записал бы, каким независимым тебе суждено было стать. И… не в моих силах было тебя удержать в неволе. Наоборот, я с Брио на пару – вот кто на самом деле оказался взаперти.       Особенный. Мне этого не говорили. Давно. Спасибо, отец, большое спасибо за всё. Я бы тоже не подумал, что стану благодарить того, кто хотел использовать меня, а когда не получилось – избавиться, как от насекомого.       Эти кассеты помнят, а тем более мы помним, ведь они у нас в голове. Мутузя друг друга кулаками, мы учились и запоминали каждый удар и испытанную боль. Вот уже скоро покажется солнце, наступит новый день, но такого дня, как этот, ещё долго придётся ждать и не факт, что дождёшься. Но я никогда и не сидел на месте, ожидая у моря погоды… А ведь сейчас я и взаправду у моря и как будто от него что-то жду – знакомую картинку, узнаваемый, цепляющий глаз сюжет, забытое воспоминание. Я потихоньку начал верить, что волшебство существует, но не такое, каким его нам рисуют в фантастических книжках и кинематографе – нет, обычное состояние, в котором ты предвкушаешь нечто, что никогда не приходило в голову; мысль-гостья, так сказать, без приглашения явившаяся к порогу твоего дома. Я её охотно впустил, пусть она и не спрашивала разрешения.       Так мы и просидели с Аку до самого рассвета. Моё терпение закончилось, когда глаза начали слипаться, а желудок требовательно урчал, прося чем-нибудь полакомиться. Но я ведь Краш Бандикут, и мне уже тысячу раз сказали то, с чем я абсолютно согласен: ослиное упрямство и целеустремлённость – делаю, пока не получится, либо костьми лягу, но всё равно добьюсь. Я ещё долго мыслил, так что сон и еда подождут, никуда им не деться, как ни крути, – и всё тут!       Сегодня было много открытий. Я побыл в роли учёного, совершившего множество открытий, – но эти открытия сделали ещё задолго до меня… но при этом же не без моего участия. Я понимал мир вокруг, видел его в куда более отчётливых и ярких цветах. По-новому захотелось жить. Не могу в двух словах описать этот подъём, но я обязательно соберусь с мыслями, ведь мне предстоит объясниться перед публикой. А, в топку их всех! Мне не нужно перед кем-либо оправдываться – такой, какой есть: хотите – принимайте, нет – флаг вам в руки, но всё равно придётся с этим жить. Я сейчас думаю о нашей большой семье, а Аку, наверняка, – о сохранении единства. И мы говорим не только о нашей небольшой, но крепко сплочённой семье.       Дорога приключений вышла на новый уровень. У меня резко появилась куча всяких дел и идей, которые захотелось явить белому свету и смело заявить, что да, это всё моих рук дело и не стыдиться этого.       Кто знает, что там дальше? А кто-то явно знает, стоит только понять, у кого спросить и как попросить, чтобы тот рассказал. А порой это просто дело случая, как сегодняшний… И я узнал, у кого спросить и что узнать – того, чего никогда не знал, но в каких-то пропастях сознания помнил. Мы за раз преодолели почти все преграды, осталась лишь одна – эти, так сказать, «двойственные связи», лучше даже назвать их «двойниковые».       Но он знал, что сказать: среди всех пародий, карикатур, подражаний и даже клонов я особенный. Особенный…

You're special … And this surprised All the time*

      Я бы так и думал, что всё это была одна большая на всех кома. Я в ней утопал, точно в море. Шёл на дно. А до меня доносились из непроглядных глубин отголоски встревоженных «Он жив?», «Да быть не может! Он в порядке!»… Ну, и ещё какое-то тупое ворчание – Кранч, понятное дело, – и слабосильный, осевший голос старца. Я будто чувствовал их взгляды, участие и поддержку. Я был с ними, но эта кома удерживала, тянув к себе на дно. Я привык больше всего к боли, мозолям, ушибам, переломам, но это состояние… Что-то подобное было, когда шандарахал луч «Эволво-рэй», но даже тогда не терял сознанку.       Меня и её просто грамотно вырубили. Но в этой коме оказался только я – чтобы подумать и увидеть то, к чему ещё не присматривался и о чём даже не задумывался.       Нет, сегодня мне точно не до сна. Особенный день. Особенный Бандикут – всем мозолит глаза, причина острой «пятиточечной» боли, но все в нём что-то находят, и это притягивает, а как и чем – уже абсолютно не важно.