Пролог

      Вопреки многим представлениям, Вселенная не самая устойчивая субстанция на свете, какой бы непоколебимой она не казалась на первый взгляд. Реальность постоянно колеблется, растёт вширь, вдаль и вглубь, переплетаясь ветвями-мирами, пуская во все стороны тонкие веточки-вероятности, набухая почками-выборами. Стоит ли удивляться, что порой в межпространственной кроне путаются между собой крошечные листочки-разумы, перетекая с одного мира в другой по прихоти случая?       Иногда такие переходы совсем не заметны. Ты можешь уснуть у себя дома, а проснуться в альтернативной реальности, и никогда не заметить разницы, а может просто не обратить внимания по рассеянности. Однако, эта разница всегда существует, без исключений. Не существует идентичных миров — это непреложный, и, возможно, единственный закон Мультивселенной. Если где-то и есть возможность различного толкования данного закона, то только в степени различия отражений каждого мира.       Некоторым сторонникам теории множественной Вселенной нравилось заявлять о своей значимости в глазах мира. Мол, любой бытовой пустяк образовывает новую реальность, в которой существует миллионная версия тебя, пожелавшая на завтрак яичницу вместо овсянки, или перекрасившая волосы, или сбитая машиной, потому что ты отвлёкся погладить собаку и не посмотрел на светофор. Другие фыркали пренебрежительно и пытались убедить первых, что Космическая Сущность не потратит свои силы на такую мелочь, и отражения миров искажаются так же, как поверхность озера от пошедшей кругами ряби. Согласитесь, что разница между обыкновенной крошечной галькой и здоровенным булыжником будет существенна, если оба этих предмета кинуть в одно озеро одновременно?       Основная проблема последней теории заключается в том, что никто не может определить, является ли твой выбор важным для Вселенной до тех пор, пока он не сделан. Несомненно, каждому человеку очень хочется верить, что именно его жизнь имеет больше значения, чем жизни остальных. Эта вера практически всегда ошибочна, увы — великих людей, влияющих на весь мир, рождается отнюдь не так много. Более того, часто случается так, что при жизни важного в мировых масштабах человека, в сущности, никто из окружающих не мог назвать его важным — и его действия, развернувшие реальность на 180 градусов, оставались незамеченными никем, кроме Мультивселенной, тратящей ресурсы на создание нового мира.       Вот, например, умри Сенджу Хаширама в младенчестве, создали бы Коноху? Вероятно нет — его даже не назвали бы Богом шиноби, определившим ход истории своего времени. Смог бы в таком случае клан Учих во главе с непревзойдённым Учихой Мадарой получить перевес и одержать победу над заклятыми врагами? Или озлобленный потерями, а потому равнодушный и жесткий Сенджу Тобирама дал бы отпор, уничтожив оба клана в кровавой бойне?       Не встреть Узумаки Араши прекрасную Кимико и не родись у них дочь по имени Мито, смог бы Хаширама защитить своё наследие и справиться с разъярённым биджу без помощи жены-мастера печатей? Не пришёл бы конец мечте двух мальчишек из враждующих кланов о мире и процветании вместе с деревней, зарубив на корню тем самым попытки других стран создать что-то похожее? Каким был бы мир без Ооцуцуки Кагуи, Ханзо Саламандры, или Ягуры, каким бы ужасным не был их вклад в историю?       Но это личности известные, действия которых признаны значимыми не только равнодушным миром, но и людьми его населяющими. А вот действия Ишикавы Асами, простой медсестры в больнице Конохи, рождение, жизнь и смерть которой прошли в безызвестности для всех, кроме Мультивселенной — благодаря им изменилось очень многое.       Реальность пошла рябью, вспучилась, раскинулась во все стороны новыми ростками-отражениями, тут же перепутавшимися между собой другими похожими ветвями, и даже цепляя чужие, внося хаос в едва устойчивую крону миров.

***

      Асами никак не могла понять, что видит перед собой. Многолетний опыт в качестве чуунина, аттестованного на поле боя, а потом и ирьенина давал понять, что Харуно Мебуки, мать её постоянной пациентки, врёт ей, своему супругу и больше всего — себе самой, утверждая, что любит свою дочь. И этот же многолетний опыт утверждал, что сейчас для Харуно-сан нет никого дороже этой самой дочери, на которую она даже не могла взглянуть лишний раз. От таких противоречий, которые инстинкты куноичи не могли интерпретировать должным образом, у Асами начинала болеть голова. Как можно пренебрегать собственным ребёнком, наблюдать за ним, как за клановым секретом, чувствовать себя вольготно, как Императрица, нервничать от каждого косого взгляда мужа — и чтобы всё это одновременно? Что творится в голове у Харуно Мебуки? Стоит ли вообще лезть в эту пучину, или ёкаи, что там водятся, слишком уж зубастые?       Эта странная парочка стала ходить к ней три месяца назад, когда на плановом осмотре дежурный педиатр провёл стандартную процедуру пробного прогона медчакры по СЦЧ. Таким образом проверялась структурная целостность, плотность, растяжимость, пропускная способность, и ещё целая страница параметров чакры, каналов и тенкецу, суть которых сводилась к простому диагнозу в одно слово — годен. Годен к службе в качестве шиноби Листа, а значит, ценный гражданин, который достоин лучшего из возможного лечения и бережного отношения. В конце концов, из живых и здоровых младенцев вырастают большие и сильные ниндзя, которых можно потом послать на войну умирать во имя призрачных интересов старикашек в Совете.       Педиатр, проводивший осмотр, заметил аномальное развитие очага чакры. При нормальном соотношении примерно одинакового количества инь и ян чакры, с допустимым колебанием в десять-пятнадцать процентов, у маленькой Харуно Сакуры было чудовищно огромное для трёхмесячной малышки количество тёмной и густой инь-чакры, и небольшая лужица ян, бултыхающейся где-то на донышке полыхающего, как добротный учиховский Гокакью, очага. Естественно, из-за подобного структурного искажения внутреннего органа, отвечающего за работу всего организма, возникали неизбежные проблемы со здоровьем, начиная с бессонницы и потери аппетита и заканчивая нейродегенерацией, судорогами и неизбежной смертью в течение года.       Казалось, родителей Сакуры-чан такая новость не сильно обеспокоила. Харуно Мебуки, урождённая Мояши (тоже сирота, как и сама Ишикава, которая до замужества носила такую же фамилию, означающую «росток» — и все знали, что перед ними не просто сиротка, а брошенка, которую даже не удосужились назвать собственные родители) вела себя так, будто выполняет миссию D ранга по присмотру за чужим ребёнком — отстранённо, профессионально и равнодушно, она передавала ребёнка ирьенину и молча наблюдала за действиями медика так, словно происходящее ее совсем не касается.       В свою очередь Харуно Кизаши, высокий широкоплечий мужчина с волосами цвета фуксии, уложенными в странную причёску (чужеземный стиль, припомнила Асами старый курс Академии — жители островов и портовых городов любят укладывать волосы в торчащие пучки, какой-то обычай моряков) в форме морской звезды, приходил редко, но метко. С его приходом Мебуки-сан оживлялась, расцветала на глазах и превращалась в самую яростную мать-наседку на всём свете. Хотя сам Кизаши-сан не выказывал интереса к результатам осмотров — он больше смотрел на жену, которая то кокетливо поправляла подол белого платья с вырезами до бёдер (хорошо хоть штаны под ним носила), то крутила меж пальцев завитый кончик соломенно-светлой чёлки. Не самые внимательные родители, вот уж точно.       Ребёнок был несправедливо очаровательным для того уровня мигрени, который он вызывал своим парадоксальным диагнозом — разница в 97 процентов в пользу инь считается приемлемым и даже желательным в Шосене, но никак не в человеке! Младенческую хорошенькую мордашку украшали самые красивые виридиановые глаза, которые Асами когда-либо видела. Их обрамляли жемчужно-розовые длинные реснички, оставляющие на щеках неповторимый рисунок теней. Художник в ней очарованно подбирал всё более странные эпитеты, пытаясь в точности выяснить, как именно можно добиться такого оттенка, смешав серо-голубые отцовские глаза и мятно-зелёные материнские. Не помогал и тот факт, что эти самые поразительные глаза наблюдали за каждым её действием с недетским пониманием. Это было не пристальное внимание взрослого человека, а скорее мягкий свет разума, приглушённый матовым стеклянным куполом. Как жалко было бы потерять это сияние красоты новой жизни, которое так редко можно увидеть в их мире, построенном на крови и ненависти.       Ишикаве было по-человечески жалко эту прелестную девочку, которую ждала такая незавидная участь. Ей становилось не по себе, когда она понимала, что стоит Сакуре немного подрасти, как она тут же заметит и материнское брезгливое неудовлетворение ею (и что-то ещё, чему Асами пока не находила описания, но давила желание поёжиться каждый раз, когда видела это на лице Мебуки, смотрящей на свою дочь), и отцовскую зацикленность на жене при полном игнорировании дочери. Была ещё бабушка, присутствовавшая на родах, которые принимала Ишикава, но по рассказам присутствующей тогда медсестры, и она не была заинтересована в судьбе девочки - так, окинула младенца умеренно-холодным взглядом, кивнула чему-то своему и удалилась из палаты, не говоря ни слова.       Асами и сама не понимала, почему так часто задумывается о судьбе Харуно Сакуры. Привыкшая к тому, что мир с нечестивой радостью окунал гражданскую куноичи без связей в самое пекло Джигоку, заставляя перековывать себя в горниле войны, обливая кровью и дерьмом погибающих у неё на руках товарищей, обжигая злыми словами спесивых клановых, считающих, что она счастлива погибнуть вместо них — Асами не была чувствительной девчонкой-гражданской, отнюдь. Она видела столько смертей на поле боя и на своём операционном столе, что способность к сопереживанию почти исчезла из её эмоционального репертуара. И всё же, именно этот ребёнок так зацепил Ишикаву, что она не могла прекратить думать о портрете, который ей хотелось бы нарисовать, когда появится свободная минутка.       Но сейчас не время для сантиментов — очередная методика лечения не принесла желаемого результата. Это ничего хорошего для Сакуры не значило. Асами хотелось отвести взгляд от разложенных перед ней на столе результатов анализов маленькой Харуно и представить на секунду, что ничего не случилось и всё хорошо. Ирьенин даже обвела глазами свой кабинет, право на который она с таким трудом заработала. Стандартные светло-зелёные стены почти полностью скрывались под рисунками, которые ей подарили другие маленькие пациенты. Была пара картин её руки — мультяшная уточка, поляна с цветами, белые котята — всё, что может разглядывать маленький ребёнок, пока злая тётя-ирьенин делает болючие прививки и слушает лёгкие холодным стетоскопом. Ряды серых деревянных шкафов, доверху забитые документами — как будто врачам больше делать нечего, кроме как заполнять бланки. Тёмные лакированные доски пола. Едва слышное гудение фуина, которыми увешали каждую стенку в больнице. Привычная, любимая обстановка. Никаких тебе бьющих по мозгам инстинктов куноичи, никаких разочарований в этой системе, пожирающей людей, как кровожадный идол жертвоприношения…       — Ишикава-сенсей, по-прежнему никаких результатов? — деланно участливо спросила Мебуки у встрепенувшегося врача, поудобнее перехватывая хныкающего ребёнка. Асами подавила желание поморщиться, глядя на то, как женщина небрежно укладывает собственную дочь в изгиб руки. Как будто девочка плюшевая игрушка — и неважно, что у неё ещё кости по-птичьему хрупкие. А если учесть, что из-за болезни Сакура-чан была меньше и слабее других младенцев, то такое отношение на грани грубости могло с лёгкостью привести к свёрнутой, как у курёнка, шее.       — Увы, Харуно-сан, но очаг Сакуры-чан по-прежнему угнетён переизбытком инь-чакры, а система циркуляции всё ещё не способна пропускать даже микродозы её собственной чакры. Вы консультировались с Хьюга-сенсеем, как я вам рекомендовала? — «только попробуй сказать нет, я тебя на мелкие кусочки скальпелем нашинкую», — кровожадно подумала ирьенин, уже предвкушая, как будет объяснять на пальцах напрягающей её инстинкты Харуно, где Хаширама лес сажал и куда ей теперь идти сосёнки пересаживать.       — Да, конечно. Он сказал то же самое, — уже даже не пытаясь скрыть скуку в голосе от затянувшегося осмотра и последующего диалога, ответила Мебуки, не сводя немигающего, почти-змеиного взгляда с уснувшей от усталости ноши у неё на руках. Вообще-то, молодые родители-ниндзя нередко занимались похожим, наблюдая за собственным ребёнком, как за целью. Воспитанные в постоянном напряжении, они просто не могли позволить себе отвлечься ни на секунду от чего-то, что теперь определяло их жизнь, и могло быть сломано лёгким нажатием пальца. Но только Харуно Мебуки обжигала нервы Асами, которая не могла привыкнуть к тому, какой нежной и сладкой выглядела Харуно-сан рядом с мужем, и какой чёрствой и вялой была рядом с дочерью.       «Ещё бы он тебе сказал что-то другое. Этому хмырю старому его знаменитый бьякуган лень расчехлять, если не слышно громких фамилий, а то, что девочка, очевидно, клановая, с такой-то раскраской, ему, видите ли, незаметно», — скривилась Ишикава, представляя перекошенную хьюговскую морду начальника отдела неврологии и чакра-диагностики, который у неё уже в печёнках сидел с таким отношением. Она надеялась, что его генетически превосходные пыльные мозги смогут скрипнуть шестерёнками напоследок и выдать хоть какой-нибудь способ лечения, который не включал бы в себя выжигания напрочь дефективной СЦЧ и установки на матку печати контроля, чтобы не распространять потенциально испорченные гены, — «за такое скотское отношение к своим куноичи, уважаемый Сандайме-сама, от всей души желаю, чтоб у вас на пенсии геморрой обострился».       — Что ж, тогда выхода не остаётся. К моему глубочайшему сожалению, после трёх месяцев неинвазивного лечения, не принесшего видимых результатов, я вынуждена направить Харуно Сакуру на операцию по подавлению активности очага чакры во избежание дальнейших повреждений её тела. Прошу прощения, Харуно-сан, — Ишикава Асами не поленилась встать из-за стола и отвесить неприятной Мебуки глубокий поклон, больше извиняясь перед ребёнком, которого ждала пытка, сокращающая срок её жизни более чем втрое, чем перед непосредственно женщиной.       — Прошу, вставайте, Ишикава-сенсей, не извиняйтесь так передо мной, — засуетилась Мебуки, не пытаясь, впрочем, встать со стула и даже не выглядя озабоченной. От движений проснулась Сакура, но привычного уже усталого плача не последовало, — Если вы говорите, что операция неизбежна, то ничего уже не поделаешь. Когда вы её назначите?       «Ты как будто дождаться не можешь, когда твоей дочери ампутируют часть тела!» — завопила мысленно Асами, не выдавая ни единым намёком и доли того презрения, что она испытывала сейчас к безучастной к судьбе дочери Харуно Мебуки, — «Я бы на твоём месте задыхалась от боли, если бы моему ребёнку погасили очаг, а ты мне даже сесть не дала, а уже спрашиваешь об операции. Как ты вообще умудрилась ребёнка родить и не угробить за эти шесть месяцев?!».       — В ближайшее время, ждать больше нельзя — в отсутствие результатов лечения, инь-чакра продолжает повреждать нейроны в мозгу Сакуры-чан. Следующий вторник в десять утра, если вам будет удобно, а на понедельник назначим предоперационную подготовку, скажем, в шесть часов вечера. Вы сможете остаться с ней на два дня в больнице или вместо этого будет присутствовать ваш супруг?       — Ой, а это обязательно? У нас с Кизаши на понедельник было столько планов, – поморщилась женщина, явно не горя желанием торчать в больнице дольше абсолютно необходимого, даже ради дочки. Особенно ради дочки.       — Конечно, обязательно. Вы же не думаете, что в хирургии или педиатрии есть свободные медсёстры? — не пытаясь скрыть злость, ответила Ишикава.       — Простите, пожалуйста, конечно я останусь с моей дорогой доченькой, просто мы с супругом так заняты, совсем времени нет… — зачастила Мебуки, заметившая неприязнь медика. Она и сама понимала, что сказанула лишнего, попытавшись сбагрить свою уже точно неизлечимо больную дочь на окружающих, едва дождавшись окончательного диагноза. Возможно, никакого наказания за равнодушие и нет в законах Конохи, но слухи разносятся быстро - пожелай Асами растрепать пикантные подробности жизни семьи Харуно, к следующему вечеру их будут пересказывать со всеми подробностями в Танзаку.       — Вот и замечательно, жду вас в понедельник, — подытожила Асами, давая понять, что осмотр окончен и Мебуки стоит уже собирать манатки и валить с глаз долой, пока она совсем не вывела из себя и так нервного ирьенина.       — До свидания, Ишикава-сенсей, — откланялась заторопившаяся Харуно, торопливо перемещая на руках младенца, устраивая в перевязку на груди.       — До встречи, Харуно-сан, Сакура-чан, — вежливо попрощалась успокоившаяся усилием воли Асами.       Мебуки неловко кивнула головой, изобразив поклон и вылетела за дверь, чудом не хлопнув ей об косяк. Ирьенин только глаза закатила на такую жалкую попытку оставить за собой последнее слово. Как будто Ишикава её лично оскорбила, дав понять, что ребёнок ответственность родителей, а не окружающих! Да некоторые пары вообще многие годы пытаются завести ребёнка и не могут, потому что прошлые травмы привели к бесплодию! А вот такие, как Харуно Мебуки, рожают, как кошки, и бросают детей на произвол судьбы, как будто они и есть котята бездомные…       — Вот ведь ведьма, до конца смены настроение испортила, — ругнулась себе под нос Асами и перевела взгляд на документы на столе. Медицинская карточка шестимесячной девочки уже была толще, чем у многих генинов. Осмотр за осмотром, терапия за терапией, таблетки, стимуляция тенкецу, даже иглоукалывание — всё бестолку. Даже снизить концентрацию чакры в области головного мозга не получилось. Складывалось впечатление, что разум ребёнка работал на 200%, и тело просто не могло успеть за ним и выдать столько же ян-чакры для уравновешивания. Будь Харуно Сакура взрослой, таких проблем бы не возникло — ей могли бы вручить лёгкую подавляющую печать и сказать тренироваться в тайдзюцу от забора до обеда, пока разница не придёт хотя бы к 80/20, что тоже было плохим, но уже не критическим соотношением. Шестимесячная малышка не могла до посинения повторять ката из базовой формы Листа, а Сенджу Цунаде, которая могла бы попробовать разобраться с этим феноменом, отправилась в путешествие по барам и казино Элементальных стран много лет назад.       Увы, эту часть работы за неё никто не сделает. Ей придётся выписать направление на операцию, которая искалечит Сакуру-чан на остаток её короткой мучительной жизни — если та доживёт до двадцати лет, это уже будет считаться чудом. Что-то подсказывало Ишикаве, что чуда не случится.       «Ах, но какие же чудесные у неё глаза», — с тоской подумала Асами, подтягивая к себе фирменный бланк. Через пять минут придёт Нара-сама с маленьким Шикамару, не хотелось бы лишних вопросов об эмоциональном раздрае их педиатра.

* * *

      Утро понедельника выдалось для Ишикавы тяжёлым. Ещё бы, первый понедельник месяца. В это время каждый джоунин-сенсей считает своим долгом выдать своим генинам программу на текущий месяц и подвести итоги предыдущего. Это означало усиленную тренировку. Усиленная тренировка означала неизбежные травмы, потому что у джоунинов чаще всего была одна извилина в мозге, и они тратили её на пафосные диалоги во время битв. Неизбежные травмы означали обязательный визит к врачу, потому что маленьким ниндзя хватало ума додуматься, как ранить друг друга, но не хватало ума, чтобы научиться лечить эти раны самим. Асами хотелось кричать во всю глотку, когда к ней привели уже семнадцатого по счёту насупившегося генина, который не смог удержать технику суитона и вывихнул себе челюсть.       — Ты как вообще умудрился так покалечиться, Мамору-кун? — с трудом сдерживая хихиканье (потому что она профессионал, прошу отметить), спросила Асами, применяя Шосен к распухшей насупившейся моське мальчишки, которого она видела чаще, чем ей того хотелось бы. Из всей троицы подопечных Такаши-куна этот был больше всего похож на своего сенсея, а значит, стремился доказать, что шиноби круче гор, на которых самураи кукуют, и мозги им Ками-сама дал, чтобы тараканам была амортизация, пока крутишь сальто в воздухе. Вот и сейчас сидит на смотровом столе, ёжится от холода и пытается смотреть куда угодно, кроме Ишикавы-сенсея, которая сейчас будет ругать, а он ничего такого не сделал. И вообще!       — Асами-чан, прости, пожалуйста, я не уследил, — покаянно склонил лохматую голову Инузука Такаши, молодой джоунин и редкостный раздолбай. Единственный доживший до конца войны сокомандник, которого жалко самой прибить. Вот он и пользуется расположением Ишикавы и бегает к ней с любой болячкой. Муж посмеивается только, но не ревнует. Понимает, что свой.       Ишикава прекратила подачу чакры к уже излеченной области, и резким движением откинулась на спинку кресла, чтобы видеть обоих оболтусов сразу: «Так всё-таки, как можно свернуть себе челюсть, чудом сохранив зубы на месте, практикуя суитон? Ичиро-кун, ты его Режущему потоку учить пытался, что ли?», — скептически покосилась на Инузуку Асами, будто не в силах поверить в глупость джоунина, вручившего мальчишке технику ранга A.       — Мамору-кун, слушай ты, потому что твой сенсей родился с дыркой в голове. Я категорически запрещаю тебе сегодня тренироваться и жевать что-то твёрдое. Завтра можешь есть спокойно, но тренировать суитон тебе запрещено ещё три дня. Понял меня?       Генин испуганно закивал, глядя на Асами выпученными глазами — он уже знал, что такой ласковый тон у Ишикавы-сенсея означает проблемы для окружающих. «Вот и хорошо, что боится», — удовлетворённо подумала Ишикава, отвлекаясь на то, чтобы распустить и вновь собрать сбившийся набок пучок эбеново-тёмных волос, — «Меньше глупостей натворит».       — Асами-чан, не надо так, я же не совсем дурак, чтобы Мамору-куна такой сложной технике учить. Это был простой Водяной сенбон, который он передержал, и в итоге выдал напор, как пожарный гидрант, — нервно почесал лохматый затылок Инузука. Асами едва сдержалась, чтобы не спросить, не шумит ли у него в ушах, чесать пустую черепушку.       — На будущее, Такаши-кун, следи, чтобы твои дорогие миньоны не только правильно исполняли техники, но ещё и не тормозили на печати Быка, чтобы вся, что есть, чакра, не сливалась в один несчастный водяной сенбон, — Асами не могла не вспомнить свои деньки в качестве генина, когда Инузука был её сокомандником. Один из немногих клановых, который относился к ней по-доброму и единственный, который признавал её превосходство в знании печатей и контроле чакры. Вот он тогда намучился с похожей проблемой, забывая, как делать Кролика после Быка и в итоге, то захлёбывался, то ломал манекены на полигоне чем угодно, кроме сенбона. Ему тогда помогла Асами и детская песенка про печати. Ну, значит Такаши-кун с Мамору-куном два кибаку фуда одного мастера фуина, вот уж свезло.       — Понял-понял, Асами-чан, мы пойдём, чтобы твоё время не занимать, у тебя обед скоро и вообще… — заторопился Инузука, зная, что если сейчас начнёт спорить, то нарвётся на лекцию. Он подхватил Мамору под локоть и бодро поскакал к выходу из смотровой, делая вид, что ужасно занят, — Не перетрудись, Асами-чан, тебя дома ждут!       — Иди, Такаши-кун, и помни, что я знаю, где ты живёшь, — обманчиво весело ответила Ишикава, провожая взглядом трясущегося от нахлынувшего на него ужаса Инузуку и невнятно что-то мямлящего своему наставнику генина. И правда, пора ей на обед идти, а то уже руки трясутся, как у диабетика без дозы инсулина.       Для десятого октября на улице было слишком жарко и душно, как в онсене, поэтому не было ни одного человека, который решил нацепить на себя свитер, не говоря уже о куртке. Вот и Асами, выбравшаяся на улицу, чтобы подышать чем-то, кроме этилового спирта, озона после кварцевания и сырости старой штукатурки в смотровой, решила остаться в своей белой летней форме с коротким рукавом, не накидывая ничего сверху. Рядом с больницей находился сквер, где могли гулять больные и их навещающие. В самом дальнем углу, скрытая высоченной изгородью из кариоптериса, находилась старая беседка из красного дерева, от времени слегка покосившаяся — зато только в этой беседке были удобные скамейки, на которых можно было поспать во время перерыва. Пахло в ней всегда горьким какао, как от древесины из полигона №44 — может оттуда доски взяли, может её лично Шодай мокутоном возвёл. Туда Ишикава и направилась — меньше народа по пути, меньше вероятность, что ей не дадут поесть и погонят обратно в смотровую.       Сейчас она наконец съест долгожданный бенто с рисом и карри — желудок уже сводило от голода и чакра-истощения. Поток генинов не прекращался до самого полудня, затем были плановые осмотры стационарных пациентов, а теперь, после трёх часов дня, припрётся эта гадкая женщина с ослепительно-яркой девочкой, и будет выносить ей мозг. Если ещё и Харуно Кизаши сподобится прийти, то начнётся цирк с конями, где Мебуки будет нарочито суетиться вокруг ребёнка и супруга, фальшиво причитать, показательно плакать, и задавать один и тот же вопрос по десять раз. Асами казалось, что она это нарочно делает, видя, как медик испытывает неприязнь к её фальшивой личности, но не может позволить себе её открыто показать. Вот и доводит медика до точки кипения, чтобы потом можно было сказать, что это не она двуличная, а у Ишикавы-сенсея личные счёты.       Несмотря на мрачные прогнозы, всё прошло гораздо проще и спокойнее, чем Асами рассчитывала. Харуно-сан пришла в операционную (точнее, комнату перед ней — в саму операционную, покрытую от потолка до пола хрупкими фуин, её бы никто не пустил) уложила раздетую до нижнего белья Сакуру на диагностическую печать и вышла прочь под предлогом «мне нужно поплакать». Ага, ну конечно. По ней прям видно — горюет — маникюр свежий, неудобное, но красивое малиновое платье плотно облегает фигуру, волосы уложены в деланно небрежные волны, с таким видом только что страдать и приходится. Ну, может ещё на свидания ходить. Асами не стала возражать, радуясь, что удушающая лживая чакра убралась из её сенсорного радиуса.       Без присутствия матери, Сакура-чан была гораздо спокойнее, хихикала от прикосновений чакры в диагностической печати, не ныла из-за холодного камня, на которой высекли фуин, и только раз всхлипнула, когда печать очищения от посторонней чакры прилепилась к очагу. Ишикаве было невыносимо видеть, как тощее тельце покорно обмякает в сияющем кругу — из-за оттока чакры ребёнок стал вялым и тихим, удобное состояние для правильной работы печатей. Только светящиеся в электрическом свете сине-зелёные глаза не мигая, наблюдали за каждым действием ирьенина, как будто понимали, что та делает.       — Вот и замечательно, — успокаивающим голосом комментировала каждое своё действие Асами, чтобы не пугать младенца лишний раз, — Ты очень хорошая девочка, Сакура-чан, очень спокойная, не волнуйся и всё будет хорошо… Сейчас поставим иглы в парочку тенкецу, и полежим так немного…       Медитативный речитатив прервался на полуслове. Вечернюю тишину Конохи разорвал раскатистый грохот, похожий на обвал в горах. Операционная содрогнулась и как будто пошла неровными волнами. Шкаф у стены завалился на бок, цепляя полку рядом и сваливая хрупкую стеклянную тару на пол. Люстра, которая должна была выдержать землетрясение в семь баллов, тревожно замигала, но продолжила светить, только уже без половины лампочек.       Асами равнодушно проследила взглядом за широкой трещиной, зазмеившейся по стене, раскалывая на мелкие кусочки металлическую пластинку с фуиндзюцу, отгораживающую помещение от посторонних всплесков чакры, вплавленную в кирпич. Если бы не успокоительное и подавители, которое принято принимать перед процедурами подготовки к операциям с СЦЧ, чтобы не засорять очаг пациента посторонней чакрой, то она бы уже вылетела в коридор и начала трясти всех подряд, ища ответственного. А так было время разогнать чакру по телу и подумать спокойно.       — Ну и ладно, всё равно старая операционная была, работала абы как, — пробормотала Асами, уже перебирая в голове причины грохота. В больнице? Нет, нечему взрываться, и ни один больной не мог в психозе пальнуть техникой по стенам, тут защита от дурака, печати поглощения на каждом шагу. Рядом? Тоже вряд ли, кругом административные и жилые здания, чему там грохотать? Нападение вражеских шиноби? Третья мировая закончилась чуть больше года назад, все зализывают раны, некому нападать. Что, биджу его подери, могло сотрясти здание так, что стены в середине укреплённого чакра-операционного корпуса стали похожи на кракелюр на старой вазе?       Хороший шиноби способен двигаться и думать одновременно, не теряясь в пространстве или мыслях. Вот и Ишикава, мысленно упражняясь в задачке на тему «кто, чем и зачем сломал больницу Конохи», уже успела скинуть защитный бежевый комбинезон, оставшись в чёрной майке и коротких шортах, нацепить сумку с оружием, подхватить на руки вялую из-за печати Сакуру-чан, укутать её в собственный комбинезон (не пропадать же добру, а так хоть не голышом таскать), и рвануть на первой космической в сторону выхода. Что бы не случилось, оставаться в комнате опасней, чем добираться до убежища рядом с больницей. Из-за включенных в структуру стен специфических фуин-печатей, стены отделения чакра-хирургии менее прочные, чем в остальной больнице. Оставаться тут все равно, что устроить пикник в Лесу Смерти — можно, но ничем хорошим не закончится.       Харуно Мебуки рядом не наблюдалось. Как сквозь землю провалилась — туда ей и дорога. Асами злобно подумала, что уж эта не озаботится лишними размышлениями и сразу рванёт через ближайшее окно, опасаясь за свою шкуру. А ведь тоже куноичи, и всё равно не научилась взаимопомощи… Так, теперь бы не заплутать в этих коридорах и дойти побыстрее к выходу, а не в окно, как обычно. Кто вообще позволил Первому проектировать больницу, он же был Хокаге, а не архитектор!       Белые коридоры отделения общей терапии встретили непривычной истерией всех там находящихся. Медсестры бросили регистратуру — беспрецедентное событие, которое, вообще-то, нарушает правила больницы. Трещина шириной с ладонь, ветвилась на потолке, и пара ламп уже упало на пол, чудом никого не задев. Доски пола торчали во все стороны, как волчьи зубы, и пара гражданских, судя по звукам и запаху крови, уже успела напороться на щепу своими неуклюжими задницами.       Повсюду были слышны вопли, стоны, плач и угрозы — испуганные пациенты, лечившиеся в стационаре, заполонили больничный холл и требовали объяснений от всех подряд, а ирьенины пытались навести порядок в паникующей толпе. Только вот голосящих гражданских была почти сотня, я медиков было меньше десятка — как раз пересменка и не все успели дойти, как нарочно. Асами не стала толкаться среди толпы, и подбежала к ближайшему и уже сломанному окну, надеясь оценить обстановку. Лучше уж знать, с чем столкнулась, чем сослепу рвануть в самую глубокую задницу и ориентироваться по ситуации.       — Пожар? — прищурилась она, наблюдая, как слева от заброшенного кланового квартала Сенджу, на самом краю Конохи, ослепительно полыхает что-то ярко-оранжевое и гигантское, — Да нет, с чего бы пожару так греме… — она оборвала себя на полуслове, глядя на то, как столб огня разделился на девять отростков и моментально сместился за пределы видимости.       — Биджева мать, это же Кьюби… — в ужасе прошептала Асами, сжимая в руках свою маленькую пациентку. Она могла не почувствовать демоническую чакру из-за фуина в здании, но не могла перепутать биджеву хвостатую задницу с простым и скучным пожаром. Как это вообще случилось?! Что случилось с джинчурики, кем бы не был этот несчастный?!       Намертво вбитые правила подсказывали верный ход действий: передать Сакуру-чан ближайшей медсестре, успокоить панику, организовать проход до убежища неподалёку, потому что больница не устоит, если эта тварь пальнёт в здание, и постараться не умереть в процессе.       Вот только кому передать? Все заняты. Людей уже организовывают начальники отделений, Ишикава тут будет лишней. Что делать Асами с ребёнком, на которого всем плевать и чья смерть будет отнесена к приемлемым потерям? Бросить тут и спасать остальных?       Ишикава посмотрела на девочку в своих руках. Сакура уже не спала, но и не кричала. Среди смятой бежевой ткани было видно только бледное от усталости личико и пара розовых, как цветы миндаля, коротких прядок, беспорядочно торчавших во все стороны. Шум толпы как-то неестественно затих, будто их двоих накрыли непроницаемым куполом, отгораживая от сходящего с ума, горящего, содрогающегося мира. Даже рёв демона, звучал как будто сильно вдалеке. Сакура-чан отвела задумчивый взгляд от окна и посмотрела Асами прямо в глаза.       Размытый, смутный набросок взрослого человека, скрытый по воле времени, вдруг превратился в острый, как новенький кунай, разум. Женщина с тревожным очарованием наблюдала, как кто-то взрослый, сильный и усталый с быстротой Нара анализирует вид перед собой — сломанную раму окна, вой на улице, плач внутри, общий беспорядок и её, Ишикаву Асами. Интерес, испуг и осознание последовательно сменились друг за другом, оставляя холодный расчёт. Сакура (Сакура ли?) медленно, будто нехотя, моргнула, и вновь спрятала себя за паутиной бессознательности. Мол, делай что хочешь, я тут ни на что не повлияю. Моя судьба в твоих руках.       — Сакура-чан, мне так жаль, — тяжело вздохнув, пробормотала Асами, уже собираясь найти ближайшую комнату и оставить девочку там. Руки вдруг сами собой сжались крепче, отказываясь отпускать свой груз, вопреки воле хозяйки. Не смей оставлять её в больнице. Нельзя.       И Асами поняла, что выбор уже сделала — она хочет спасти эту девочку. Хочет подарить ей немного жизни. Хочет знать, на что способен ребёнок, в шесть месяцев осознавший неизбежность своей смерти. Что уготовила судьба подобной девочке? Асами не может позволить себе лишиться ответа на эти вопросы. Не тогда, когда сам Ками ей шепчет на ухо, что этот ребёнок изменит мир.       Женщина поудобнее перехватила свёрток в своих руках. Надо действовать быстро.       Выбраться из больницы, которую ты знаешь, как свои пять пальцев, совсем несложно. Быстрое хенге на приметные волосы и вот ты уже смешался с толпой, рвущейся к выходу. Слабо сопящий ребёнок жёг руки, как нагитана в битве с Кусанинами, на которую она по дурости словила вражеский катон. Асами истерически подумала, что, кажется, совершает измену. Опять. Ещё не успела восстановить доверие к себе после прошлой выходки, когда приволокла захваченного врага и сделала своим мужем. Ну и к биджу… Ах да. Ну тогда к Шинигами правила!       Теперь нужно незаметно отойти в старый коридор, который санитары использовали, чтобы по-тихому сбежать на курилку. Не-за-мет-но. Как мышка. Никаких вспышек мечущейся ки, никаких чакро-меток на пути, и дышать пореже…       Теперь в окно. Удивительно, даже целое. Жалко, перчаток нет… Оторвать кусок подола халата, обмотать кулак, высадить стекло. Вперёд-вперёд-вперёд. Не дышать лишний раз, закрыть с головой ребёнка, чтобы тоже не надышался демонической чакры и дымом от пожаров. Смотреть по сторонам — сейчас может прилететь чем угодно, даже от своих.       За угол больницы. Никого. Стоп, бежит отряд чуунинов. Эти-то куда прутся?! Затаиться, прижаться к стене. Ждать. Ещё немного — есть! — продолжить путь. Дыши в ритм, дави чакру, чтобы не цапнул сенсор, работающий с эвакуационной бригадой, молодец, продолжай, Асами. Не останавливайся.       Вперёд по улице, там направо от перекрёстка Тобирамы, обойти вокруг третьего полигона — и вот оно, убежище №4, которым мало кто пользуется из-за его номера, идиоты суеверные.       Асами успела добраться до перекрёстка, когда новая волна чакры Кьюби полыхнула совсем близко, и гигантский ядовито-оранжевый, пузырящейся раскалённой чакрой хвост снёс здание рядом. Точные рефлексы едва успели дёрнуть Ишикаву в сторону, как на то место, где она только что стояла, приземлился кусок стены вместе с оконным проёмом уже без стекла.       Асами хотела уже продолжить свой побег, но стоило ей попробовать встать с колен, как земля и небо поменялись местами, свернулись в единую спираль и разлетелись на кусочки. Наглотавшаяся эманаций чакры, пришедшихся по касательной, ей нужно было собрать себя обратно в тело и просто продолжать идти. Не останавливаться.       Беги, Ишикава Асами. Беги.       Вокруг было мало людей, но много шума. Вопили гражданские, трещали по швам узкие улочки, рокотала машина для убийств размером с гору, беснующаяся где-то вдалеке — и всё это очень мешало и так дышащему на ладан сознанию. Куда там поворачивать от перекрёстка?       Её путь снова оборвался. Мальчишка, едва достигший возраста выпуска из Академии, пронёсся мимо со скоростью джоунина — Асами едва успела уловить серо-сине-чёрное размытое (хотя сейчас всё выглядело размытым) пятно, как её вдруг развернуло и впечатало в стенку. Она успела выставить локоть и защитить девочку, но взамен впечаталась виском в кирпичную кладку. Кажется, кровь пошла…       — Идиот слепой, ты что, не видишь, куда бежишь?! — рявкнула злобно Ишикава в спину летящему навстречу Кьюби пацану. Решил ли он погеройствовать, или просто тупой, она понять не успела — едва живая сенсорика не пропустила ощущение исполинских объёмов потока чакры, несущегося в её сторону. И что, вот он, конец её пути? Пыльный узкий переулок, отпрыгнуть она не успеет, стены не пробьёт, дверей нет…       «Только бы мужа с сыном в эвакуационный бункер пустили, а то там и так тесно уже» — истерически-весело подумала Асами, рывком бросившись за тот самый злополучный обломок стены. Инстинкт выживания, не раз её выручавший, замолк впервые за долгие годы — будто по-человечески задохнулся от ужаса.       Она только и успела свернуться в трясущийся комок, укрывая собой тихую, драгоценную для мира Сакуру-чан, как всё кругом вспузырилось ядовитой кипящей чакрой демона-лиса.       

* * *

      Почему мне… так горячо?