Глава 1

      Её первая в мире мысль была не особо умной. Или даже сложной. Она не поняла, что снова может думать, пока голос в её голове не пожаловался на окружающую температуру. Случайная жалоба внезапно оказалась своеобразным призывом к действию — тут же со всех сторон обрушились целые пласты информации обо всём и сразу, угрожая погрести под собой новое (или всё-таки старое?) толком не очухавшееся сознание. От такого напора захотелось обратно в бездумное ничто, которого она так сильно испугалась теперь, когда знала, что может быть иначе. Вот сейчас её обратно утащат вглубь, где пусто и холодно, и не за что держаться, чтобы не исчезнуть, раствориться как капля краски в океане…       Тот же голос в голове приказным тоном велел прекратить паниковать, иначе у неё сейчас мозги в черепушке закипят, как луковый суп в кастрюльке. Легко сказать — прекратить истерику, когда ты знаешь, что такое луковый суп. Или мозги. Гораздо сложнее собрать в единое целое то, что должно быть твоим разумом и взять под контроль вопящие на все лады органы чувств. Она, вежливости ради, попробовала последовать совету голоса (это называется мысль, а вот когда ты пытаешься дистанцироваться от собственного «я», это уже называется шизофрения. Что?) и попытаться расслабиться.       Это сработало даже лучше, чем предполагалось — зыбкое марево разума тут же окуклилось в плотный непроницаемый панцирь отрицания реальности. Защитный рефлекс от перегрузки? Странно, но удобно — всегда ли она так умела? Она подумает над этим позже, а пока расставит по полочкам то, что уже есть, и постарается не захлебнуться по дороге. Было бы обидно сломать новенькое тело, прямо как старое… хм?       В воображаемом коконе опустошения было не жарко, и не шумно. Было никак, но по-другому, не как раньше. До той самой злополучной мысли, которая чуть не привела к припадку, она вообще не существовала, как единое целое. Своё не-существование она сравнила бы со звёздной пылью в космическом вакууме — раскрошенное в порошок ничтожно малое отражение былого величия единого сознания. Зато сейчас она была похожа на протозвезду — новую, но уже ослепительно сияющую среди молекулярного облака прошлых воспоминаний. Настолько ослепительно сияющая, что чуть саму себя не сожгла, ага. Теперь сиди тут и разбирайся, что произошло, а заодно не забудь поискать определение слова «шизофрения».       Возможность снова думать можно было сравнить с включением… чего-то (что-то небольшое, тихо гудящее, издающее клацающие звуки, выглядит как пластиковая книга, можно смотреть на светящийся экран ради видео с котиками — а это ещё что такое? Что случилось с её словарным запасом и ассоциативными связями, почему они так сломаны?! Что такое ассоциативные связи вообще?). Просто в одну секунду бездна, в которой стиралась в прах её суть, сменилась жарой, потянувшей за собой звуки, запахи, цвета и чёрт знает, что ещё. Как будто её «я» кто-то вытащил из старой обувной коробки на солнышко, чтоб проветрилось. Только солнышко не в сто пятьдесят миллионов километров, а на расстоянии вытянутой руки. И нет никакой коробки. А обувь — это же для ног, да?       Кто или что она вообще такое? Почему она? Почему не он или оно? В голове (если у неё есть голова — и спасибо хоть, что определение «головы» не вызывало лишних вопросов) будто устроили государственный переворот и под это дело сожгли все архивы. Из знаний, в которых она была уверена, можно было почерпнуть следующее — до так называемого «выключения» она была человеческой женщиной, которая знала много странных слов, знала разные факты о космосе, готовке, биологии и психологии, а также, совершенно точно не находилась в месте, которое пытается зажарить тебя, как индейку на день Благодарения. Немного, но хоть что-то.       Что она успела понять, пока не обрубила себе все каналы контакта с внешним миром? У неё было тело. По ощущениям, даже человеческое. Женское ли — пока не ясно. Ей всё равно не понятно, что принципиально важного было в этом уточнении, так что не важно. Оставим эти изыскания завтрашней себе, которая не будет так трястись от осознания своего перехода из бестелесной сущности во что-то, имеющее голову. Если она правильно расшифровала свои ощущения. А могла и ошибиться — и тогда вместо головы болело что-то её заменяющее, название которому она пока не вспомнила.       Обратно к телу — что там с ним? Если она правильно поняла, то у тела было две руки, прижатые к телу и две ноги, запутавшиеся в ткани. Та самая голова, которая чуть не лопнула по швам. Звук был с двух сторон, зрение бинокулярное, значит два уха и два глаза. Может быть есть даже рот. Она ещё раз разозлилась на саму себя, знающую, что такое «бинокулярный», но провалившуюся в попытке вспомнить, зачем нужна обувь и коробка для неё. Не было ничего лишнего, типа хвоста, педипальп, плавников или крыльев — значит точно человек. Уже немало. Для того, кто не имел тело минуту назад — даже слишком много.       На мгновение она даже пожалела, что вновь имеет уши, в которые можно так безумно орать — но потом одёрнула себя. Обратно в вакуум не хотелось — уж точно не теперь, когда вместе с тонкостями процесса формирования звёзд и рецептом супа ей вспомнилось, как щекотало затылок удовольствием от ощущения, когда ты опускаешь ноги в тёплую воду речки и греешься в солнечных лучах. Ради такого и сенсорный удар по новому и слишком нежному организму можно перетерпеть.       Помимо радости от того, что тело есть, была ещё и неприятная новость — тело было ранено. По ощущениям, почти смертельно. Выкручивающая кости боль, будто окунули с головой в расплавленный свинец — основная причина, почему её так корёжило от макушки до пяток, что чуть не раскрошило обратно в молекулярную муку. Странным было то, что при этом не было ощущения пузырящейся кожи, как при ожоге или тёплой влаги от крови, как от порезов. Да и вообще ничего не болело знакомым, телесным образом. Будто изнутри ошпарило кипятком, только метафизически. С этим справится врач? Есть ли вообще рядом врачи?       Мозг, будто дожидающийся приказа рассказать о местной медицине, услужливо подсунул картинку, как две огромные пятипалые ладони закрывают ей лицо (у неё есть лицо, это же так здорово, как она раньше могла не радоваться собственному лицу?) и что-то светится успокаивающим зелёным светом, почему-то пахнущим озоном. И что делать с этим? Это относилось к врачебной практике, или просто перепутанный комок раздражённых нейронов выдал первое, что попалось в поиске чего-то действительно полезного?       Что со зрением? Кроме того, что оно было и работало через два полноценных глаза? Она видела только ткань. Цвет произвольно метался между слепящим царапающим оранжевым, прохладным ночным чёрным и пламенно-алым с горячими жёлто-синими вкраплениями. Это ткань такая волшебная? Или всё-таки прозрачная, а снаружи творится сущий ад? Какой-то калейдоскоп пироманьячной радости, иначе не скажешь. Выползать наружу и проверять не хотелось, а вдруг там всё ещё хуже станет. Например, заберут тряпку, фильтрующую яркость света, так что её ещё и ослепит в придачу к остальным травмам.       Ещё был запах. От ткани пахло травянисто-озоновой смесью. Пахла сухой землёй поднятая в воздух пыль, воняли горелые куски бетона, металла и дерева (рядом были деревянные здания? Как в деревне? Там, где жила прошлая-она, поблизости не было ничего деревянного, кроме собственно, живых деревьев в каком-то месте, которое называлось «парк»). Но сильнее всего, страшнее всего пахло жжёным мясом. Не от неё, но вокруг. И что-то подсказывало, что это не шашлыки на природе жарили.       Слух тоже оставил двоякие ощущения. Он, как она уже поняла были и даже в полном объёме, если можно было определить это по уровню окружающего шума. Проблема была как раз в шуме — его было много, он был разным, но одинаково настораживающим. Слышен был гул, как от большущего камертона — может, в ушах звенело, а может, рядом электростанция — не понять. Женский голос над головой кричал так, будто там кого-то заживо препарируют. Грохот ломающихся сооружений со всех сторон.       Перед тем, как спрятаться внутрь самой себя, она услышала, как женский крик оборвался. Как отрезало. Других звуков всё ещё хватало для того, чтобы она сходила с ума в попытке расшифровать поступающие сигналы — но последнее, что она слышала, был топот кого-то лёгкого и двуного. Женщина рядом потеряла сознание или умерла?       Слово «смерть» распахнуло очередную яму ассоциаций, до краёв наполненную непонятными воспоминаниями. Она равнодушно посмотрела на то, как небольшая женская ладошка гладит по шерсти большую серую собаку, ни на что не реагирующую. Грусть, как железный обруч, сдавливала лёгкие и горло — печаль от утраты. Та же ладошка сжимает другую, большую ладонь, покрытую морщинами и выступающими толстыми венами. Чёрная коробка, погружающаяся в яму. Боль, но не физическая, рвущая изнутри потеря близкого человека. Ладошка, ставшая тонкой и ломкой, как куриная лапка, из которой торчит прозрачная трубка (капельница — подсказал мозг услужливо), которая вела к прозрачному мешку с прозрачной жидкостью внутри. Знакомое бесцветное небытие, длящееся беспредельность в бесконечной степени, ещё немного — и она снова есть, и это очень больно.       Видимо, это означает, что та, что была до неё-теперешней, потеряла животное, другого человека и саму себя. И найти их нельзя, потому что смерть окончательное явление. Для других — прошлая-она знала, что серый пёс и кто-то другой больше не появятся в её жизни. Для неё самой, как оказалось, смерть была промежуточным состоянием перед эволюцией в нечто новое и очень странное. Это для всех так?       Подводя итог собранным и заботливо обработанным данным, ей хотелось сказать лишь одно — задница. Огромная, беспросветная, глубочайшая задница из всех возможных. Потому что она проснулась в месте, где, судя по всему, случилось извержение вулкана. Или не проснулась — может быть, галлюцинирующий в предсмертной агонии огрызок мозга подкинул ей напоследок видение последнего дня Помпеи, лишив при этом почти всего словарного запаса веселья ради.       Как будто обидевшись на такой вывод, сознание начало меркнуть, как затухающая свеча. Темнели уже изученные области, пропадали из видимости островки пока-ещё-безвестности, всё становилось мутным и тихим. Она снова умирала?       Нет, нет, только не это, пожалуйста, не надо, она не хочет обратно!       Нет!       НЕТ!!!       Но как бы она не билась с наступающей со всех сторон тёмной мутью, всё было бесполезно. Воющий в панике разум тянуло в глаз водоворота, окутывало тёплым пуховым коконом, кидало в невесомость… Но не обдавало леденящим холодом. Как странно. Что-то здесь не так… не похоже… на смерть…       Она… засыпала?       Лишившись обречённого упорства, она всё больше проигрывала состоянию не-смерти, но всё равно не хотела терять уже полученное. Сон — это ведь не навсегда, да? Как передышка перед новым днём. Она ещё проснётся, и вот тогда… тогда она…

* * *

      Повторное пробуждение было совсем не таким паршивым, как первое. Для начала, ничего не болело — точнее, не болело критически. Внутри ныло и пощипывало, как будто на ранки попала соленая вода. Только вместо ранок была вся она, но это уже мелочи жизни (настоящей, всамделишной жизни, с бьющимся в уши пульсом и прочим великолепием бытия! Кто бы мог подумать, что это так здорово?).       Всё ещё было шумно — но опять же, не так, как в прошлый раз. Вопли грешников на всех кругах Ада сменились на недовольный гул толпы в актовом зале — точнее она сказать не могла, не выйдя из состояния безмятежного сосредоточения. Глаза она открыть пока не рискнула, но через тонкую кожу век было просто темно и всё. Лицо было открыто, поэтому пахло не молнией, ударившей в копну сена, а как в землянке — тёплой влажной землёй, деревом и почему-то известью. Хороший, вкусный запах. Спокойный.       Можно предположить, что её нашли среди бушующего огненного шторма и принесли в людное, сырое и прохладное место где-то под землёй. На больничную палату было мало похоже, но всё равно гораздо лучше, чем прошлое место. Она немного боялась, что спокойствие окажется затишьем перед бурей и стоит ей опустить щит, который сдерживал остроту новых ощущений, как вокруг снова начнётся катастрофа, которая в этот раз точно утопит её новорожденную звезду разума. Без щита она чувствовала себя, как зверь с содранной шкурой.       Она решила рискнуть. Всё равно нельзя оставаться в таком состоянии вынужденного покоя — рано или поздно придётся выйти наружу и научиться обращаться со своим новым-я и новым миром. Трусом она никогда не была (хотя твёрдой уверенности в этом утверждении не было, но ей очень хотелось в это верить) — так что стоило начать распутывать свой плотный кокон фильтрации ощущений.       Первое, что она почувствовала — тепло человеческого тела. Такое тепло не спутать с ничем другим — мягкое, деликатное чувство, распространившееся от места соприкосновения по всей конечности. По всему телу. Что-то не то. Неужели она так долго находилась в сенсорной депривации, что рецепторы на коже перестали адекватно работать? Как можно уложить всего человека на другом человеке? От самой макушки до лодыжек тело грел незнакомец — что за гигант её держал, в самом деле?       Голова лежала на широченном сгибе между шеей и плечом, под телом были сложенные вместе ладони, а ноги обвивали чужую талию и не могли зацепиться пятками друг за друга. Действительно, чужак, заботливо гревший её спящее тело, был колоссальных размеров, как древнегреческий титан.       Следом пришли звуки. Под ухом глухо бухало что-то большое. Наверное, сердце. Только какого же размера должно быть сердце, чтобы звучало оно больше как большущее бонго, по которому колотит упорный музыкант? Конского, без преувеличений. Людские голоса не стали громче, оставшись на уровне спокойного гула. Это хорошо — если не кричат, значит не умирают. Глаза она пока открывать не будет — ей бы со странными звуками сначала разобраться.       — Hotaru-obasan, kanojo wa okimashita! — заговорил человек, её держащий. Всё его тело завибрировало в такт словам. И её собственное тело тоже, от макушки до самой задницы, которую грело особенно сильно. Голова дёрнулась от движения плеча, но боли не последовало. Отличная новость, на фоне остальных-то.       «Не тело», — поразило её внезапным озарением, — «Точнее, не всё тело — это только верхняя часть. Меня держат, как куклу, уложив на грудь. Это не незнакомец гигантский — это я такая маленькая, что помещусь на любом взрослом человеке без проблем! И задницу мне печёт потому что её рукой поддерживают — рукой нормальных размеров! Это у меня маленькая задница, маленькая голова и крошечное испуганное сердечко, потому что я младенец!»       Более того, младенец, который не понимает ни одного слова. Первое слово, похожее на перекат стеклянного шарика во рту — это чьё-то имя? Имя человека, её державшего? Её собственное? В последнем она сомневалась — её имя тоже осталось там, где был серый пёс и капельницы, но оно точно не звучало так, будто кто-то шуршит пакетом.       — Watashi ni sore o kudasai, Momo-chan, — ответил грудной женский голос рядом с державшим её незнакомцем. Проснувшаяся эмпатия распознала нежность в голосе второго чужака — значит, условно дружеская обстановка и можно не боятся, что её сейчас начнут препарировать. Отлично, потому что защититься от взрослых у неё всё равно не получилось бы.       Огромные — нормальные — напомнил услужливо разум — руки просунулись под её вялое со сна тело. Она хотела огрызнуться на напоминание о собственной беспомощности, но вовремя поняла, что очень глупо язвительно ругаться самой с собой, даже если тебя слишком много в одной голове. Надо будет поработать над этим, но как-нибудь потом. Чьи-то руки подняли её с чужой груди, заботливо придерживая дрыгнувшиеся сами собой ножки. Её крохотные младенческие ножки. Потому что она ребёнок!       Она была слишком занята паникой от осознания того, что её держат в воздухе, как нашкодившего чихуахуа, поэтому все дальнейшие разговоры пролетели мимо. Ну и ладно, она всё равно ничего не понимала, о чём бы эти двое не разговаривали между собой. От неё же не требовали ответа? Вот и замечательно, можно побояться без перерывов на попытки ответить на языке, который весь звучал, как перекатывание стеклянных шариков, шуршание бумажных пакетиков и птичьи трели.

* * *

      Кавагучи Момо была штабной куноичи. Даже не так — она яростно настояла на том, чтобы стать штабной куноичи на постоянной основе, которых в деревне звали «деревянными сюрикенами» — ненастоящими ниндзя. Этот факт её абсолютно устраивал — минимум рисков, максимум спокойствия. Ещё, конечно, минимум уважения и максимум презрения — но самых назойливых можно и отравить, чтобы на нервы не действовали.       К четырнадцати годам она уже успела повоевать в войне, получить звание полевого чуунина, потерять несколько команд и пару конечностей, и разочароваться в жизни. Что бы не говорили, пренебрежительно кривя лица, о трусливых слабосилках-штабных, было одно преимущество перевешивающее все недостатки — никто не мог содрать деревянный сюрикен со стула и погнать убивать себе подобных.       Момо любила деревню, правда. Обожала до глубины души, или до глубины того, что от неё осталось после всех потерь. Её предки поколение за поколением пополняли список имён на Мемориальном камне, защищая Коноху. Момо не отрицала их жертвы, она просто больше не хотела сражаться, да и не могла. Разве она многого просила, требуя вычеркнуть её из списка активных шиноби?       Когда Кавагучи-чан год назад доползла до деревни, её, конечно, встретили ирьенины. Закинули на стул в приемной, потому что все койки были заняты лежачими, и оставили так на пару часов. Потом приняли, конечно, но вот соседа рядом повезли этажом ниже, прямо в прозекторскую, минуя смотровую — тупица не смог сам остановить текущую кровь и не додумался позвать на помощь хоть кого-то с навыками перевязки. Медики поохали над грубой ампутацией левой ноги по колено, похвалили аккуратную ампутацию левой кисти, удивились отсутствию шрамов на вытащенном из-под обвала теле, сломали и залечили неправильно сросшиеся рёбра, выдали костыль из запасников и отправили на доклад к командиру чуунинов — решать свою судьбу.       Токубецу-чуунин, породистый и холёный Учиха Нобу, смотрел на неловко раскорячившуюся посреди кабинета Момо, безучастно-брезгливо — старый импровизированный костыль отобрали, а новый, хоть и хороший, был слишком низким. У какого ребёнка забрали средство передвижения? Момо было абсолютно плевать на то, что Учиха пялился на ее неприглядный вид так, будто ему дерьмо собачье вместо риса в пиалу наложили. Да, вместо фирменного жилета была стащенная форма какого-то неудачливого каменоголового Иванина — её даже не сразу пропустили на КПП, пока знакомый Анбу не заступился. Да, волосы, которыми она так гордилась, были похожи на грязную, жирную и дурно пахнущую паклю, в отличие от блестящего низкого хвоста Учихи — сначала попробовал бы вычесать волосы до задницы без одной руки, посмотрела бы она на него!       Только чудом Кавагучи смогла удержать улыбку на лице и не послать к биджу этого мудака, который предложил дать ей две недели на адаптацию к «изменениям» и выйти в Академию, как спарринг-партнёр для учащихся. Правду говорят, что со службы выходишь либо со скандалом на пенсию, либо сразу в гроб. Не пристроишь калеку на поле — отправишь быть манекеном для малолеток. Политика деревни или нет, но Учиха явно нарывался на драку. С-с-скотина, чтоб ему катон поперёк глотки прямиком в задницу прошёл!       Момо терпела, слушая этот бред и держала улыбку, как знамя противостояния. Её покойная матушка тоже держала фасад вежливой, весёлой женщины. С такой приятно поговорить, приятно выпить, но такой неприятно приказать умиреть. Грубую дурочку пустят в расход там, где вывернется добрая змея. А Кавагучи были самыми настоящими гадюками, с их фирменными сложными косами, шнурками, платками, яркими фурисодэ и бесконечным количеством болтающихся на поясе нэцкэ. Об этом знали все, но почему-то продолжали верить их улыбкам, пить вместе, спать в одной палатке и жалеть пускать в расход. Вот такая своеобразная мимикрия.       Она всё ещё улыбалась, когда приказным тоном велела Учихе Нобу перевести её в администрацию госпиталя Конохи. Тот надулся, как петух на долю секунды, бросил взгляд на сузившиеся глаза Момо и покорно заткнулся. Правильно, будешь спорить с Кавагучи — утром можешь не проснуться. Даже Учиха от яда с отложенным действием не застрахован. Эх, а ведь он такой красивый внешне, но такой отвратительный внутри — вот же парадокс природы!       В больнице её встретили как родную. Рук у них не хватало критически, и даже трясущиеся полторы неуклюжие ручонки Момо были манной небесной для почти пустого административного больничного корпуса. Её сразу привели в небольшую каморку с окном на всю стену — могли себе позволить такую роскошь, у них фуин на каждом окне стоит, ещё женой Шодая поставленные. На столе шириной в пол кабинета неровными стойками лежали папки. Счета за ремонт оборудования, счета за ремонт людей, счета за лекарства, счета за то, что ты дышишь больше положенного. Замечательно, её полностью устраивает — пока в руку не суют кунай, всё сгодится.       Клановый особняк встретил запустением. Родители Момо — замечательные люди и талантливые джоунины, погибли в начале войны, когда она ещё была в Академии. Их семья была последними выжившими из когда-то большого и устрашающего клана — две войны иссушили побочные ветви Кавагучи, а третья оставила наследницу главной ветви сиротой и калекой. Момо даже не сомневалась, подав объявление о продаже десятков пустых домов неподалёку — она не нарожает столько детей, как бы не старалась, а главного дома хватит по размерам, чтобы жить нескольким семьям, особо не пересекаясь друг с другом. Слуги поддерживали порядок в особняке — заменяли протекающую черепицу на крыше, растрепавшиеся татами и порванные сёдзи. На глаза они не попадались — как слабые ужи боятся хабу, так и слуги клана Кавагучи не раздражают господ излишним присутствием.       Не дожидаясь первой зарплаты, Момо решила опустошить банковскую ячейку клана, потратившись на красивую одежду, вкусную еду, мягкие одеяла, хорошенькие безделушки и ингредиенты для ядов — всё то, что так хотелось на поле боя, чтобы скрасить дни. Напоследок она отложила самое неприятное — визит к парикмахеру. Волосы она смогла расчесать, но не смогла притвориться, что они выглядели так же хорошо, как раньше. От роскошных ярко-зелёных, как листья липового дерева у её окна, волос до самой поясницы, почти ничего не осталось — в некоторых местах остались опаленные пряди от вражеского катона, часть откромсали кунаем, вытягивая её из-под камня, остаток просто был тусклым и ломким из-за авитаминоза. На таких волосах не получится сделать клановой причёски с вплетёнными шнурками и лентами. Даже простенькие тама-кандзаси некуда вставить — простые палочки без зубцов, как у других заколок, не будут держать сухую траву у Момо на голове. Парикмахер, который обязан был знать о традиционных причёсках каждого мало-мальски значимого клана Конохи, долго пялился на Кавагучи, которая попросила сделать ей стрижку-пикси.        Только когда Момо осталась одна дома и убедилась, что последние слуги заперли за собой дверь, она позволила себе расплакаться. Казалось бы, подумаешь, волосы — отрастут, никуда не денутся. Да когда полевой медик советовал ей использовать на себе гендзюцу, чтобы не чувствовать, как ей на живую ампутируют ногу и руку без анестезии, она только кивнула вызывающе — с чего ты решил, что мне, потомственной Кавагучи, позволено боятся презренной боли? За кого ты меня принимаешь, за бесклановую простушку?! Да я под этим камнем, где ты меня нашёл, три дня лежала, понял! Режь давай, пока я не уснула от скуки!       Но почему-то именно волосы в сознании Момо стали главной жертвой во имя процветания деревни. Она не стриглась много лет — так что именно эти волосы расчёсывала её тётя, пока отец оплетал собственными срезанными прядями проволоку — традиция Кавагучи, последнее оружие, когда попадаешь в плен и у тебя отбирают право на выбор. Именно по этим волосам её погладила мама, прежде чем уйти, как доброволец, вслед за мужем. Этими волосами восхищались её сокомандники — те самые, первые, лица которых она почти не помнит за давностью лет. «Глупость какая», — злобно подумала Момо, вытирая мокрое, отвратительно красное лицо, прежде чем снова разразиться рыданиями.       К счастью, следующий год прошёл тихо и спокойно — приятное разнообразие последних лет. Сразу после войны провели инаугурацию Намикадзе Минато, совместив гуляния в честь нового Каге с празднеством победы в войне ради экономии средств. Момо искренне за него порадовалась, этот человек заслужил треугольную шапку и сопутствующие почести, как никто другой. Если бы он не подоспел тогда с помощью, Момо бы так и осталась под обвалом, который устроили Иванины. А так лично вытащил, вызвал ирьенина, даже за руку подержал, пока медик хирургической пилой без анестезии отнимал у неё надежду на звание джоунина. Кавагучи могла только беспомощно всхлипывать и молиться Шинигами, чтобы не подхватить заражение, чтобы гангрена не пошла дальше, чтобы кровь прекратила лить таким бурным потоком. Чёртовы каменщики, только и могут, что засады исподтишка организовывать — зато, когда Намикадзе-доно их напрямую выкашивал пачками во время решающей битвы, только и могли, что бестолково прыгать по полю, как зелёные генины. Уроды.       Из обыденности выбивался только джоунин Хатаке, который корчил рожу (ну, или только глаз, остального не разобрать за маской и протектором) каждый раз, когда видел, как Кавагучи неловко ковыляет по больнице, привыкая к деревянному протезу, держа каждый раз всё больше папок в здоровой руке — работы только прибавлялось с каждым днём. Она попыталась улыбнуться ему своей фирменной улыбкой хорошей девочки, получила в ответ целую речку и ручеёк презрения, и решила не лезть к психованному мальчишке. Ученик Четвёртого всё равно ей не ровня, с таким общаться лишний раз страшно — а вдруг нажалуется сенсею?       Ишикава-сенсей, ирьенин из педиатрии (куда Хатаке формально входил — какое бы звание ему не дали, он всё равно оставался десятилеткой), по секрету поведала, что это Хатаке так, оказывается, сочувствие выражает, ага. Пойти что ли, к Йондайме, сказать, чтобы он ученику объяснил, что такое человеческие эмоции и как их демонстрировать так, чтобы не складывалось ощущение, что тебя пытают?       Помимо этого, ничего интересного не происходило — Момо училась жить с половиной здорового тела, отбивала ухаживания Учихи Нобу (это его так угроза жизни возбудила, или её элегантный вид бомжующего беженца? Правильно говорят, что этим чудикам шаринган мозги через мелкую тёрку пропускает), игнорировала потуги Хатаке оказать поддержку (если это можно так назвать, когда он изредка появлялся около её порога, как приблудный пёс, вручал пакет с самодельными итиго дайфуку и снова исчезал. Но дайфуку были вкусными, поэтому Момо не возражала), разбирала документы и потихоньку приходила в себя. Украшала свой маленький кабинетик омамори всех возможных цветов — тоже клановая причуда, которой она всячески потворствовала. Бегала — шла, да — в Ичираку поужинать. Согласилась на свидание с Нобу — тот умудрился достать до самых печёнок, но как-то не настолько, чтобы за это подсыпать яд в утренний сенча. Свидание переросло в регулярные встречи, встречи вылились в знакомство с родителями, знакомство в итоге обернулось помолвкой со свадьбой через год, когда Момо исполнится шестнадцать.       С Ишикавой-сенсеем она подружилась и перешла на имена. Та тоже прошла полевую мясорубку — хотя сейчас не найти того, кого война не перемолола в кашу — и строила свою жизнь. Сына родила от туманника — как только ему гражданство выбила, непонятно.       Однако выпестованная десятками поколений клановая интуиция не хотела затыкаться. Стоило куноичи передохнуть пару месяцев после победы, как подняла голову внутренняя тревога, похожая на колокольный звон в самых кишках, обещающий всевозможные кары на голову Кавагучи с её клановыми зелёными косами до плеч, кривыми из-за протеза левой руки. Она не горела желанием выяснять подробности, но на всякий случай заказала у песчаного марионеточника самые лучшие из возможных протезы с парой сюрпризов. Игнорировать интуицию было себе дороже — в последний раз внутри так скручивало узлом, когда объявляли войну всех со всеми. Новой войны быть не может, сейчас каждая деревня пустая стоит. Что происходит вообще?       Ответа Момо точно не ожидала — блядский Кьюби посреди долбанной Конохи. Серьёзно?! Кьюби-но-кицуне, увлечённо топчущий заповедный лес Хаширамы на юге Листа — это и есть та самая беда?! Интуиция, там не просто звоночек, там целый пароходный гудок нужен! Если Кавагучи знала, что у неё будет меньше года на спокойную жизнь, а беда подстережёт в самом сердце дома, то она взяла бы миссию на проникновение в Страну Железа и перезимовала бы спокойно там! А теперь куда ей деться, с её походкой медведя под барбитуратами — такими темпами она к убежищу доползёт, когда уже всё закончится!       Слишком занятая злобой на мироздание (у неё не может быть хоть одного спокойного года, да?!) Момо едва не пропустила явление Ишикавы народу. Спокойная, как воплощение Тобирамы, Асами-сан выбежала в общий холл и замерла у стенки. В руках у неё был комок ткани — она что, вцепилась в собственный комбинезон? Это для самозащиты, или просто от ужаса умом двинулась?       Кавагучи тоже остановилась — всё равно до неё дела никому не было — и решила понаблюдать. Кьюби, конечно, громит Коноху (а ещё двери заблокированы телами, а в окно она не выпрыгнет, а то сломает протез), но Ишикава, призрачно-бледная, с чёрными растрёпанными волосами, была похожа на неупокоенного духа — и совсем не из-за паники, потому что ни на что внимания не обращает.       Она с удивлением наблюдала, как Асами поправляет положение свёртка бежевой ткани с деликатной нежностью — да что у неё там, любимые пробирки? — и идёт механической походкой к окну, которое высадил особо настойчивый гражданский в попытке добежать до бункера первым.       Ишикава постояла у окна, по-прежнему безразличная к творящемуся кругом ужасу. Момо даже засомневалась, что Асами в сознании — может, переборщила с накачкой мозга чакрой для самоуспокоения и теперь ловит бабочек на лугу внутри непроизвольного само-гендзюцу?       Одной из худших черт клана Кавагучи было жгучее любопытство. И Момо была достойным представителем своих предков. Они бы не гордились, но несомненно поддержали бы её решение проследить за странным ирьенином, баюкающим на руках собственную рабочую форму. С другой стороны, она в любом случае вряд ли переживёт сегодняшний день, а так хоть исполнит свой долг напоследок и выловит потенциального врага Конохи, которую могла ругать, но продолжала любить всем своим маленьким чёрным сердечком.       Поэтому она и последовала за крадущейся к запасному выходу Асами. Немного неудобно с её шаркающей походкой и кипенно-белым фурисодэ с яркими голубыми цветами (продавец клялся Момо, что это лилии, но она, хоть и не могла отличить ромашку от герберы, могла понять, что лилии не бывают похожими на капусту) — но для настоящей куноичи это совсем не помеха, а если Момо чему и научилась за время войны, так это прятаться и следить. Для гражданской куноичи Ишикава была на диво хороша, но против клановой, которая всю жизнь убила на раскачку сенсорики не попрёшь. Момо наблюдала, как её знакомый ирьенин, который по своим собственным словам, последний раз убегал от ниндзя за пару лет до конца Третьей мировой, ловко прячется от каждого шума, как заправский Анбу. Вот тебе и примерная Асами-сан, но кто ж знал.       Ишикава с недюжинной настойчивостью прошла мимо бегущих чуунинов, проводящих эвакуацию, ломающихся зданий и вопящих во всю глотку гражданских. Она пёрла вперёд без тени сомнения, будто марионетка, которую песочник кидает на чакра-нитях навстречу противнику. И шла она, ни много, ни мало, к самому нелюбимому убежищу всей Конохи. Конечно, его тоже набьют под завязку спасёнными людьми, но без удовольствия и с долей страха. Кажется глупостью, но, когда ты каждый день живёшь, не зная, будет ли этот день последним, поневоле веришь во все приметы, лишь бы не сдохнуть.       Слишком увлекшуюся Момо дёрнули за локоть здоровой руки, затаскивая в дверной проём без, собственно, двери. Чужое тело, выше её на две головы, прижало куноичи животом к стене, заводя руку за спину, но не пытаясь перерезать глотку. Она едва сдержала инстинкт ткнуть нападавшего отравленным сенбоном, который хранился в пустотелом протезе левой кисти — никто не ожидает, что у крошечной девочки-калеки будет целый пучок игл в деревянной ладони. Знакомое ощущение чакры вовремя подсказало, кто это такой умный, что решил подкрасться к куноичи, пока мир кругом сходит с ума. И что он тут делает вообще?       — Нобу-кун, не до тебя! — зашипела на него Кавагучи, выдёргивая руку из знакомой хватки (он любил некоторую грубость в постели, она тоже — так почему бы не оставить друг на друге парочку синяков в интересных местах?). Нобу посмотрел в ответ как на редкостную идиотку — Момо на мгновение залюбовалась своим Учихой, который даже сейчас выглядел как воин со старой гравюры. Забавно, что за прилизанным фасадом ублюдка скрывался самый нежный и весёлый человек, которого она знала — это Учиха-доно приказал ему держать стоическую маску на публике, чтобы не позорить клан. Кавагучи глубоко вздохнула, вымывая из организма гормоны страха и возбуждения, и тут же зашипела, как потревоженное змеиное гнездо. Пусть он свою холёную морду прекратит корчить — она не идиотка, ясно?! Просто Ишикава подозрительно себя ведёт, и надо что-то с этим сделать!       Нобу скептически слушал её сбивчивую речь, состоящую преимущественно из бурных восклицаний и гневных воплей в адрес Кицуне, но остановить не пытался. Он уже знал, что это бесполезно — если его драгоценная Персиковая химе-чан разошлась, то прятались даже самые стойкие из Старейшин его клана. Так она и выбила право с ним встречаться и даже выйти замуж в перспективе, вопреки клановой политике инбридинга. Момо активно сопротивлялась его попыткам утащить её в сторону другого убежища — большого, надёжного, полностью укомплектованного. Ещё бы, для клановых делали! И продолжала доказывать, что вот сейчас самое время поиграть в догонялки с подозрительной куноичи.       — Нобу, я тебе говорю, что-то тут нечисто! Ишикава точно не в себе! А вдруг она шпион и выносит из Конохи стратегически важные сведенья под шумок?! Нас с тобой, если упустим вражеского шпиона, потом за такое по головке не погладят! — Нобу выглядел сомневающимся, пока не словил себя на том, что покорно кивал на каждое слово. В конце концов он Учиха, а значит и следователь неплохой. А в словах Кавагучи было очень много правды, даже если делить её на два (последнее очень помогало в разговоре с Момо, которая врала, как дышала и обожала издеваться над окружающими).       — Пошли, — ответил он коротко, сдаваясь под гнётом неопровержимых аргументов. Момо взвизгнула радостно, чмокнула его в щёку — для этого ей пришлось подпрыгнуть, оперевшись на подставленную руку Учихи, и бодро побежала за Ишикавой Асами, уже успевшей за то время, пока они спорили, свернуть за угол дома.       Девушка успела только завернуть следом, как вдруг события резко ускорили свой ход — всё произошло настолько быстро, что в памяти остались только самые яркие вспышки. Она успела разглядеть, как шатающуюся Ишикаву сбивает с ног какой-то шиноби… Погодите-ка! Не какой-то, а вполне конкретный! Это же Хатаке Какаши, который несётся навстречу Кьюби — ещё бы, там его драгоценный сенсей деревню спасает, не время по сторонам смотреть!       А вот истошно орущий что-то матерное Нобу шуншином закидывает их обоих в ближайшее деревянное здание — так себе защита, но в таких условиях выбирать не приходится. Впечатывает в пол всем своим немаленьким весом — его как будто на убой растили, как бройлерного цыплёнка. Над головой что-то с рёвом несётся со всех сторон сразу. Воздух горит внутри и снаружи, кончики волос подпаливаются, глазные яблоки тоже готовы вскипеть. Вопит какая-то женщина… Чёрт, это Асами-сан!       И вдруг — полная тишина, как море в штиль. Как будто последним ударом Кицуне расколол мир на девять частей девятью хвостами и сожрал все звуки.       — Ха, мокутон ещё и не такое выдержит! — слегка истерично улыбнулся Нобу, скидывая напряжение от осознания того, насколько близки они оба были к гибели. Момо захрипела под ним, тщетно пытаясь вздохнуть и метко прицелилась острым локотком в удобно подставленные рёбра своего раскормленного парня. Учиха подавился смешком и перекатился на грязный пол рядом, окончательно портя свой безупречный вид. Руку при этом оставил на спине Момо — чтобы та не уползла в окно, пока тот пытается отдышаться.       Кавагучи принюхалась без особой надежды — кругом пахло как в печи, даже усиленные чувства с трудом что-то разбирали. Да, и вправду — аромат такой, как будто горький шоколад в костёр кинули. Всё, что Первый строил, пахло кондитерской — специально ли, история умалчивает. Её клановый особняк тоже постоянно пах, как хонмэй-чоко, который она делала для Нобу.       Момо очень не хотелось вставать и проверять, что там с Ишикавой — понятно же, что без гениального творения Сенджу Хаширамы пережить Джигоку из кипящей ярости девятихвостого Лиса было невозможно. Но и в чужом доме оставаться тоже было нельзя — ещё одного такого удара домик может и не пережить. И даже если ядовитая демоническая чакра и не сможет пробить старые деревянные стены, то многотонная нога биджу, приземлившаяся на трещащую по швам крышу, точно завершит начатое уничтожение переулка.       Она, тяжело дыша, выползла из-под тяжёлой ручищи Учихи и первым делом полезла проверять свой протез. Как ни странно, цел, не обгорел и даже не поцарапан. Не то чтобы Кавагучи жаловалась на это — наоборот, теперь можно самой добежать до убежища, не вися на своём парне, как мешок картошки. Да, в тот самый бункер со смертельным номером, куда так стремилась Асами-сан, но ближе всё равно ничего нет. А бегать по Конохе (идти, она помнит), которую с маниакальным восторгом терзает биджу, её как-то не прельщает.       — Шевелись давай, Нобу. Нам ещё проверять, что там Ишикава-сан такое важное тащила, что аж самого Кьюби проигнорировала, — снова толкнула его в бок Момо. Учиха фыркнул, как сердитый ёж, но покорно встал, едва покачнувшись. С покрытыми пеплом волосами и парой кровоточащих царапин на лице он был похож на плохого клона Тобирамы-сама. Жалко, что у Кавагучи не было сил сыронизировать над этим. Сейчас нужно быстро проверить, что там с Асами-сан, забрать то, что она так стремилась вынести за пределы больницы — если оно ещё и уцелело в потоке оранжевой чакры погибели.       Она тоже встала, опираясь на стенку — увы, но по-другому уже не получалось даже с кресла в кабинете вставать. Глянула в окно, и пустила на всякий случай Мизураппу на подозрительно дымящуюся мостовую. Сомнения подтвердились — камни были раскалены жаром демонического гнева, и вода тут же выкипела, окутав переулок смердящим паром. Ну, лучше уж так, чем сжечь стопы до костей, постояв на оплавленной дороге.       Как девушка и предположила, Ишикава выжить не сумела. Она, конечно, попробовала укрыться за куском стены с оконным проёмом — а где она его взяла вообще? Поблизости не было снесённых зданий. Это Кьюби так далеко швырнул многотонный огрызок дома, или какой-нибудь ретивый джоунин отправил в полёт кусок квартиры в качестве самозащиты?       Тело Асами выглядело гораздо лучше, чем Момо ожидала. Спина обуглилась до черноты, даже кости кое-где проглядывали. Волос на затылке не было — зато чудом сохранилась татуировка в виде идентификационного номера на стыке шеи и линии роста волос, которую набивали каждому шиноби, отправлявшемуся в поле — чтобы можно было потом опознать, если вдруг протектор потеряешь.       Кавагучи подавила желание блевануть, голыми руками хватаясь за горячие — раскалённые, как мясо с решётки в Якинику! — конечности, скрученные в склеившийся от жары клубок. Защищала свой тканевый кулёк до самой смерти, значит. Вот это преданность… Только вот кому — это ещё надо выяснить. Нобу от такого зрелища даже не поморщился — ещё бы, он Учиха, они себя иногда веселья ради поджигают!       Расцепив сведённые посмертной судорогой руки — пришлось сломать обе руки в локтях, это милостиво согласился сделать Нобу-кун — она увидела совершенно целый медицинский комбинезон, скрученный в неопределённый комок. Лицо у Асами-сан выглядело неповреждённым, даже удивительно. Чистое, красивое и спокойное лицо того, кто выполнил свой долг — и уже не страшится самой ужасной боли, сгорая заживо в ненависти Кицуне.       Подивившись таким вывертам судьбы, Момо потянулась деревянной рукой к куску ткани, прикрывающей сверху содержимое импровизированного мешка. Если вдруг ловушка, то пусть ломается протез, а не одна из двух оставшихся целых конечностей. Однако ловушки не было. Было лицо. Маленькое человеческое лицо. Лицо человеческого ребёнка. Ребёнка, завёрнутого в хлопковую медицинскую форму и каким-то чудом пережившего Апокалипсис. Живого, здорового, спящего ребёнка. С розовыми волосами.       — Что за биджева мать?! — заорала девушка, осознав наконец, что видит перед собой. Она отшатнулась в шоке, но сослепу наткнулась спиной на замершего Нобу и, покачнувшись, плюхнулась на задницу, подняв веер брызг. Учиха тоже дёрнулся сначала от налетевшей на него куноичи, а потом от попадания на него горячей вонючей воды с мостовой, но сумел устоять, продолжая пялиться на младенца так, будто тот сейчас бросится на него и вцепится в глотку.       — Не пялься так, дебил! — крикнула на него Момо, барахтаясь на земле, как пьяница после хорошего загула. Правая нога ещё могла зацепиться за скользкие камни, а вот протез чакру проводить пока отказывался — и теперь она напоминала самой себе перевёрнутую черепашку, — Помоги встать!       Нобу механически кивнул, подав руку мокрой насквозь девушке. Та фыркнула — по-учиховски, видимо, заразное — и сумела встать на обе ноги. Как бы не хотелось сейчас расследовать в подробностях, что это за ребёнок такой, что Ишикава отдала за него жизнь, медлить было нельзя — эвакуация подходила к концу и двери бункера скоро закроются намертво, а оставшиеся на улице будут выкручиваться как сумеют. Выкручиваться Момо не хотелось, поэтому она волевым усилием затолкала поглубже своё любопытство, которое привело её сюда — и пнула тормозящего Нобу прямо по его высокородной клановой заднице.       — Приди в себя, придурок! Давай уже к убежищу! — заорала на него девушка, отвешивая ещё один пинок по тому же месту, профилактики ради. Нобу взвизгнул от неожиданности, завалился вперёд, но вовремя удержал себя, прицепившись чакрой к камням.       Он встряхнулся, как мокрый пёс, похлопал себя по ягодицам, безуспешно отряхивая грязь и, поглядывая на пышущую злостью Момо, как на активированную кибаку фуда, подобрал спящего ребёнка — сама Кавагучи вряд ли бы удержала даже кунай в таком состоянии. Младенец даже не дёрнулся в дрожащей хватке — только причмокнул губами и снова засопел. Куноичи даже позавидовала немного — ей тоже очень хотелось отрубиться часов на десять, чтобы утром всё разложить по полочкам. Но нельзя, сейчас нужно лететь со всех сил в полузаброшенный бункер и надеяться, что двери ещё открыты.       Дорога до убежища смазалась в единое ало-серо-зелёное пятно — с такой скоростью оба бежали, зная, что меньше чем через полчаса двери закроют намертво. Сейчас Момо даже протез не жалко — его можно заменить, а она у себя одна такая, как и Нобу один единственный экземпляр на целый свет. Двери уже почти закрывались — и если Учиха ещё успел проскользнуть спокойно, то девушка не успела совсем чуть-чуть — и левую ногу зажевало между дверьми. Печати загорелись, намертво закрывая вход, пока снаружи не подадут сигнал о безопасной обстановке — и золотая полоса чакры отрезала от протеза ступню. Ровным таким срезом, как острой катаной.       Кавагучи на это смогла лишь ругнуться под нос — кругом были паникующие гражданские, нечего их пугать. Остатка сил хватило только на то, чтобы вцепиться в Нобу, позволяя довести себя до широких скамеек у стены и не плюхнуться всем весом на них, а аккуратно присесть.       Нобу приобнял её одной рукой, придерживая ребёнка второй. Последним рывком девушка рванула рукав своего грязного, но сухого рукава фурисодэ, и примотала младенца к непротестующему парню, чтобы тот во сне не уронил хрупкую ношу.       Теперь можно и поспать.

* * *

      Учиха Нобу посмотрел на макушку прислонившейся к нему Персиковой химе-чан. Она выглядела как в первый раз, когда он её увидел — грязной, в непонятной рванине и очень-очень уставшей. Звуки битвы наверху её совсем не тревожили — наверняка, ещё и не под такое спала.       Он уже извинился перед Момо за своё поведение, когда встретил её в первый раз. Думал, что это была форма протеста против штабного командира — некоторые чуунины приходили в самом непотребном виде, чтобы досадить Учихе, который на войну не попал и теперь сидит перед ними чистенький и целый, как новый кунай, пока они из грязи, крови и дерьма годами не вылезали. Чего они не знали, так это того, что Нобу сам рвался на фронт, как доброволец — Фугаку-доно до самого Хокаге-сама дошёл, чтобы оставить упрямого мальчишку на месте капитана чуунинов, потому что никто другой не мог справится с работой так, как Нобу. Посредственный шиноби, но непревзойдённый аналитик, стратег, тактик и офисный сотрудник. Такого пускать в поле, как сенбоном трусы зашивать — ну, Фугаку-доно выразился не так, но суть Нобу уловил правильно.       Он никогда не видел такой жизнелюбивой, яркой и агрессивной девушки, как его дорогая Персиковая химе-чан. Даже стоя на одной дрожащей и тощей ноге, она смотрела не него так, будто бросала вызов. «Ну давай, попробуй со мной связаться, я от тебя мокрого места не оставлю» — говорил взгляд её светло-карих, как гречишный мед, глаз.       Даже сейчас Учиха не мог не поразиться силе духа Персиковой химе-чан. Она не только не испугалась Кицуне бедствия, но ещё и смогла в таких условиях ввязаться в погоню за чокнутым ирьенином, найти живого ребёнка там, где его быть не могло, и оставить на нём синяки на том месте, где сидеть теперь неудобно.       Момо ещё долго так пролежит — она нахваталась демонических эманаций, прошла больше километра на натирающем ногу мокром протезе и спасла чью-то жизнь. Нобу решил пройтись по пещере и проверить посты — что-то подсказывало, что он и Момо-чан здесь единственные клановые, которые знают тонкости управления фуин-щита на убежище. Пусть знаний хватало только на то, чтобы понять, куда тыкнуть, чтобы всё включилось или выключилось — но даже этого было достаточно в ситуации, когда у других и таких навыков не было.       Девушка не просыпалась, пока её снимали с чужого плеча и перекладывали в более удобное положение — под голову положили остатки фусодэ, под которым была стандартная футболка с металлизированной подкладкой-сеткой, ноги положили на лавку — чтобы спина не болела, когда проснётся. С левой ноги стащили остаток протеза, укоротив штанину легинсов до середины бедра и обработали покрасневшую воспалённую культю. Ей, наверное, ещё какое-то время не стоит трогать эту ногу — лопнут волдыри и занесёт инфекцию, а ирьенины сейчас на вес золота.       Пока Нобу обходил периметр — да, он был прав, никто и не подумал включить фильтрацию воздуха, открыть доступ к воде, и даже последний круг печатей вокруг дверных ручек не активировали (он напомнил себе позже найти отвечающих за это чуунинов и объяснить им, кто они такие и куда им засунуть такое небрежное отношение) — он всё думал о Кьюби. Точнее, о его глазах. Пока Учиха бежал к больнице, чтобы спасти свою гиперактивную девушку, он успел рассмотреть Лиса практически со всех сторон. Не заметить Мангекью Шаринган в лисьих глазах, было очень сложно. Он и не пропустил — но не узнал рисунка. Клан зарисовывал каждый новый Мангекью, чтобы можно было опознать, если вдруг украдут — и такого в архивах клана никогда не было. Из отступников был только Мадара-сама больше шестидесяти лет назад, и всё. Кто-то скрыл эволюцию своего додзюцу? Или беспечный Учиха посеял дикий овёс на стороне и теперь ублюдок хочет найти папашу и поквитаться?       В любом случае — дело дрянь. Нобу понимал, что несмотря на то, что в убежище не прорвутся, три дня они могут не высидеть. Бункер недоукомплектованный — бюджета хватило на остальные девять номеров, и никто не хотел связываться с номером 4. Не хватает еды, припасов, медикаментов, запасы чистой воды крайне ограничены. Единственное, что в достатке — чакры в барьере, можно месяц выдерживать осаду от всех деревень разом.       Сейчас, несмотря на неудачный номер, бункер был забит под завязку. Несколько тысяч беспомощных, испуганных до полусмерти людей жались друг к другу в попытке устроиться ближе к центру помещения — от каменных стен ощутимо веяло холодом. В конце концов, это убежище располагается в естественной пещере под землёй, и вокруг тонны гранита и подводных ледяных источников. Громко плакали дети — Нобу порадовался, что к нему привязан самый флегматичный ребёнок в мире. К дальней стене пещеры отнесли раненых. Оттуда же лился зелёный свет медчакры — значит, кто-то из ирьенинов всё-таки прибежал сюда, зная, что больше никто не придёт и беспомощные люди останутся на три дня, а то и дольше, без медицинской помощи. Нобу решил его не трогать — компетентный специалист сам разберётся, что ему делать, а других среди медиков не было.       Несколько генинов (этих тоже стоит пристроить к делу) стояли особняком, чтобы не смешиваться с сельскими жителями — некоторые из них уже попытались потрясти за грудки молодняк ниндзя в попытке выяснить что, чёрт возьми, происходит, и почему эта тварь напала на Коноху. То, что это Кьюби, знали многие, даже гражданские. А вот кто был джинчурики, было тайной для всех, кроме десятка джоунинов, глав кланов, некоторых Анбу и Хокаге. Он сам не знал, кем была человеческая жертва, но знал точно, что она мертва. Иначе и быть не может — срыв печати должно быть выглядел так, будто из тела вырывают кишки.       От раздумий Учиху оторвало деликатное покашливание за спиной. Он, чувствуя неразвитые каналы чакры стоящей позади незнакомки, не вытащил кунай и не развернулся навстречу в долю секунды — нехорошо нервировать и так испуганную гражданскую.       — Извините, шиноби-сан, я хотела спросить про детей. Они не голодные, но некоторые испачкались и хотят пить. Сейчас почти час ночи — вы не знаете, где они могут умыться, попить и поспать?       Нобу чуть по лбу себя не хлопнул. Ну конечно, те дуралеи у ворот не удосужились рассказать остальным, где лежат припасы! Вот сейчас он разберётся с женщиной, и мало им не покажется!       — Следуйте за мной…       — Камата Хотару, я воспитательница в детском саду, — вежливо улыбнулась ему женщина лет двадцати пяти — двадцати семи на вид, с длинными каштановыми волосами, собранными в косу и серыми глазами. Из неприметного вида выбивался только зелёный фартук с оранжевыми глазастыми морковками на подоле поверх синего платья и белая повязка с кандзи «Огонь» на лбу — такие выдавались гражданским, ответственным за эвакуацию. Нобу кивнул ей приветственно и повёл за собой к выходу. У самых дверей — огромных, тяжёлых и толстых, как и полагается преграде между тобой и смертью, находилась ещё одна, совсем незаметная дверца от кладовой. Если не знать, где она — то и не найдёшь.       — Это хранилище припасов. Сколько вам надо воды и постельных принадлежностей? — спросил у женщины Учиха. Камата-сан ответила, что много. Нобу решил не переспрашивать, сколько именно — много обычно означало всё, что есть — и прикинул сам. Выходило и правда, всё что есть, по крайней мере, что касается футонов — пятьсот штук тех, что были, хватило бы на тысячу человек, полторы если ужаться, а остальные две с половиной тысячи вынуждены будут спать на голом полу.       Нобу кивнул сам себе и полез за свитками с футонами — пятьдесят штук в каждом свитке, размером с карандаш. Очень удобно для хранения больших объёмов — даже если качество печатей на свитках оставляет желать лучшего, с учётом того, что делали их не мастера фуиндзюцу. Камата-сан стояла рядом, не желая мешать шиноби, чем бы он там не занимался. Сама она едва сдерживалась от рыданий, и не понимала, как незнакомый ниндзя мог быть таким спокойным. Видимо, этому их учат, наряду с сотней способов убить врага простыми хаси, хождением по воде и выдыханию огня.       От дыхательной практики её оторвал странный звук, исходящий от парня. Как будто щенок заскулил. Она присмотрелась внимательнее — неужели непробиваемый шиноби плачет? Нет, он сам замер в шоке, оглядываясь по сторонам в поиске источника странных звуков.       Хотару осмотрела молодого парня, начиная с грязных сандалий шиноби, и заканчивая торчащими прядками волос на макушке. То, что он Учиха, было ясно как светлый день — клановая одежда, мон в виде веера учива на спине, тёмные глаза и волосы, лицо, за которое каждая девушка готова убить. Только серо-голубая тряпка, обмотанная вокруг торса, выбивалась из общего вида.       Стоп. Это не тряпка — это самодельная переноска для малыша. У Учихи-сана была крошечный розоволосый младенец, хныкающий от голода и усталости! И как Хотару этого раньше не заметила?       — Шиноби-сан, извините, если вмешиваюсь, но у вас есть, чем кормить примерно шестимесячную девочку? — поинтересовалась она учтиво у шиноби, который посмотрел на неё, как баран на новые ворота, до сих пор не понимая, кто из них втихую ноет.       Учиха Нобу ответил, что: во-первых, он без понятия, какого пола ребёнок и как Камата-сан вообще это поняла по одному затылку; во-вторых, он этого ребёнка первый раз полчаса назад увидел, а сам он слишком молод, чтобы в семнадцать лет иметь детей, и какая-то «Персиковая химе-чан» его за такое кастрирует; и, в-третьих, что ему, Учихе Нобу, кажется, что девочка описалась и теперь он готов расплакаться вместе с ней, потому что с него на сегодня достаточно.       Камата Хотару не заметила, как сползла по стенке от хохота — настолько вид потерявшего всякое спокойствие (но не утратившего благородного достоинства) Учихи был забавным. Вместе со смехом понемногу развязывался узел в груди. Может быть, дела были и плохи, но это не конец света.       Коноха начала оправляться от обескровившей земли войны. Коноха сможет оправится и от атаки демона, потому что деревня Листа — это не тепличная роза, а живучий сорняк, пускающий корни даже в каменной породе гор. Коноха выживет и переживёт каждого врага, посмевшего покуситься на дом Нобу, Хотару и её семьи, и даже незнакомой «Персиковой химе-чан». Потому что это её дом — и он не исчезнет так просто.       — Учиха-сан, давайте вы сейчас пойдёте застираете одежду, а я покормлю малышку. Потом мы возьмём необходимое, помоем и переоденем ребёнка, и пойдём к другим детям, хорошо? — материнский тон подействовал и на взрослого Нобу, поэтому он не стал протестовать, покорно отвязал от себя тихо подвывающую девочку и собрался на выход. Хотару подавила смешок от вида такого ошарашенного шиноби, и расстегнула пару передних пуговиц на платье — у неё как раз подпирало молоко, а собственный сын поел всего час назад и ещё два есть не захочет.       У самой двери он остановился, развернувшись полубоком, давая Хотару рассмотреть во всех подробностях влажное пятно на своей футболке. Видимо, хотел всё-таки спросить, как Камата-сан узнала пол ребенка по затылку или что-нибудь в таком духе. Потом он понял, что бесстыдно пялится на обнажённую грудь чужой женщины, покраснел, как помидор, и исчез из комнаты самым быстрым шуншином, который когда либо существовал в истории.       Когда Учиха вернулся, то румянец уже успел исчезнуть, но в глаза Хотару-сан он по-прежнему не смотрел. Это не помешало им вдвоём ловко выкупать девочку в тазике с тёплой водой («Откуда здесь горячая вода?» «Я подогрел катоном» «Замечательно, а можно мне ещё десяток тазиков?») и переодеть её в найденное среди свитков с одеждой серое платьице и чёрные лосины — точнее, одеть с нуля, потому что помимо потерявшего первоначальный цвет медицинского комбинезона на взрослого человека, на ребёнке больше ничего не было.       Обратно они шли в дружеском молчании — благодарная за припасы Хотару решила не смеяться над тем, как у благородного кланового ниндзя чуть припадок не случился при виде кормящей матери, а Нобу был слишком счастлив, что с ребёнком всё хорошо, и великолепная, но скорая на расправу Момо-чан не видела пика его идиотизма.

* * *

      Момо проснулась оттого, что ей на грудь плюхнули ребёнка — того самого, которого она спасла с риском для жизни. Нобу, ухмыляясь как от хорошо сделанной шалости, пояснил Кавагучи, что успел за то время, пока она безбожно дрыхла без задней ноги (на этом моменте девушка прыснула, как будто услышала лучшую шутку на свете. Но эй, никто не говорил, что у неё хорошее чувство юмора, ясно?!), её начальник, величайший из Учих после Фугаку-доно, Кагами-сама и Мадары-сама, уже успел накормить голодных, напоить жаждущих, помыть грязных и организовать праздношатающихся. Особенно Учиха подчеркнул, что чуунинам, которые так феерично отрезали ей ступню дорогого протеза и при этом забыли включить фильтр воздуха, теперь поручено делать обход всей пещеры каждый час. И это не месть, а справедливое распоряжение начальника.       Девушка в ответ пообещала Нобу, что если он сейчас не заткнётся и не даст ей поспать, то она ему его пижонский хвостик под самый корень отрежет. У Учихи хватило наглости рассмеяться и предложить Момо съесть мерзкий паёк, и познакомиться со спящей девочкой, сползшей ей на живот — та даже не думала просыпаться, позволяя таскать себя на руках, передавать друг другу и кричать над ухом. Ками-сама, не малышка, а щенок Инузука — дайте еды, чистые пелёнки, и не пинайте в пасть Кьюби, как футбольный мячик, и девчонка абсолютно довольна жизнью.       Момо перевела взгляд на распластавшуюся на ней, как лягушка на листике, сопящую девочку. Теперь можно было рассмотреть не только нежно-розовые волосы. Да, она видела лицо ребёнка до этого, но всё происходило в шокированной спешке — ого, живой ребёнок, которого Асами-сан зачем-то тащила в четвёртый бункер! Ну, может быть, разум успел зарегистрировать тот факт, что на лице не было клановых отметин. И всё.       Сейчас она видела, что даже по младенческому лицу, которые поначалу похожи друг на друга, как буншины (по скромному мнению Момо, которая видела пару младенцев и не смогла их различить даже с чужой помощью), всё равно можно сказать, какого пола ребёнок. Этот — точно девочка. Длинные ресницы нежно-розового цвета отбрасывали на круглые щёчки тени длиной в несколько сантиметров (ну, неровный свет с потолка, конечно, играл свою роль, но всё равно, ресницы были поразительно длинные и как будто завитые), нос кнопкой, узкий подбородок — абсолютно очаровательная девочка. Даже для клановых.       То, что девочка не простая гражданская, было ясно сразу — только у клановых женщин была такая броская красота. Они были куноичи, их оружием служил не только мёртвый металл, но и собственное тело — соблазнить, очаровать, обмануть и отравить; именно так действовало большинство куноичи. Века селекции подарили каждой из девочек ядовитый окрас, который в дикой природе сигнализирует о смертельной опасности. У самой Момо, кстати, тоже был такой же подбородок, только лицо не сердечком, а узкое, как у змеи — как и у всех Кавагучи.       — И что же такого важного было в тебе, милая Дайфуку моти, что Ишикава-сан ради тебя нарушила приказ? — девушка осторожно переложила сползающего ребёнка поудобнее. Поименованная Моти-чан сонно заёрзала, зевнула во весь рот, продемонстрировав пару зубёшек во рту, и уткнулась лицом в шею Момо, спрятавшись от режущего глаза света.       — Нобу-кун, давай ещё поспим, сейчас можно только ждать, пока там наверху успокоятся, — предложила всё ещё уставшая Кавагучи. Она уже чувствовала, как её СЦЧ чешется от заживающих микроожогов от чакры Кьюби-но-Кицуне, и сон бы сейчас совсем не помешал.       Учиха кивнул покорно — ни в чём ей не отказывает, ну что за лапочка. Довольная куноичи тут же переместилась поудобнее, чтобы не задевать перебинтованную ногу, навалилась спиной на грудь своего парня и снова уснула, согретая сразу с двух сторон.

* * *

      Утром Момо познакомили с Камата Хотару и её сыном Хиро. Девушка, нисколько не стесняясь, тут же решила называть Хотару-сан «тётушкой» и представила ей «своего Нобу, вот прям мой личный Учиха, представляете?» и Моти-чан, которая продолжала спать, как будто её в гендзюцу погрузили. Кавагучи даже проверила украдкой — да нет, просто спит. Из того, что подсказали ей её сенсорные способности, девочка вообще была удивительно здоровой, как минимум, в плане СЦЧ — наверное, была в педиатрии на плановом осмотре. Как Кавагучи, Момо отлично чуяла качество очага противников — примерное количество, уровень наполненности, примерный состав и даже стихийную принадлежность. О Моти-чан можно было сказать, что она обещала вырасти сильной малышкой с чакрой, склонной к инь. Около очага были обрывки какой-то печати, но она не была мастером фуиндзюцу и могла сказать только, что печать была неактивной и не враждебной. Может быть диагностическая — Момо в таком не разбиралась совсем.       Моти-чан была главной её заботой, хотя бы потому, что больше ничего сделать она не могла. Протез был сломан, каналы чакры должны были заживать ещё несколько недель, чтобы попробовать хотя бы пустить по ним ян-чакру для укрепления. Рекомендации ирьенина, на минуту вышедшего из своего угла, чтобы забежать в душ, перекусить и вернуться к раненным, звучали предельно ясно: «лежать, спать, есть». Всё. На второй день уже захотелось завывать на жёлтую лампу напротив, как нинкен на луну.       Пока девушка лежала на скамейке, она успела рассмотреть каждую трещинку на потолке. Пещера представляла собой… как же их там учили в Академии… не каверна — это маленькие пустоты… Ах да, карст. Небольшая гора, даже скорее пригорок, в котором смешались пласты гранита и мела с жилами каменной соли. Этот пригорок периодически затоплялся водой от паводков реки Нака, и со временем мел и соль с водой вымылись, оставив только серый гранит. Огромную пещеру, радиусом почти в километр, нашёл Сенджу Тобирама. Он же лично отвёл сток с непригодной для питья водой за пределы пещеры, разделил её на несколько отсеков и дал четвёртый порядковый номер из десяти. Последний раз ей пользовались почти тридцать лет назад — в начале Второй Мировой.       Сейчас пещера уже не выглядела так впечатляюще, как при сотворении — стены были грязные настолько, что даже серый цвет камня не спасал, оштукатуренный (ну вот какой идиот его штукатурил вообще) когда-то белый потолок весь покрылся пятнами от воды, да и запах стоял соответствующий. Пахло грязными телами, сожжённым мясом от ожогов у тех, кто попал под лапу стометровому демону, и общим несчастьем. И так небольшую площадь уже успели поделить на условные зоны — в её зоне находились генины, Нобу, пара молчаливых чуунинов, которые отвечали за поддержание бункера в приемлемом состоянии и тётушка Хотару с выводком в пятьдесят с лишним деток, половина из которых ходила в её детский сад.       От раздумий о несправедливости жизни её оторвала, подёргивая ногами, Моти-чан. Она иногда так делала, будто проверяя, на месте ли её крошечные ножки. Хиро-кун, малыш тётушки Хотару, тоже был очень спокойным, но не настолько же — его она хотя бы слышала. Малышка Моти даже глазки не открывала так, чтобы Кавагучи могла разглядеть цвет — смотрела иногда полуприкрытым вялым взглядом в никуда, пока посасывала молоко у щедрой тётушки Хотару, и снова отрубалась.       На этот раз подёргиваниями дело не ограничилось. Голова тоже начала двигаться, пухлые пальчики вцепились в майку девушки и дёрнули для проверки. Острые пятки больно ткнулись в нижние рёбра и снова обняли талию Момо. Лицо Моти-чан по-прежнему прятала, но девушка всё равно почувствовала трепетание ресничек на своей коже. Точно проснулась, слава всем духам!       — Тётушка Хотару, она проснулась! — от радости у куноичи даже голос охрип. Пусть это и чужой ребёнок, но когда ты два дня в ограниченном пространстве проводишь с этим ребёнком на руках, успеваешь привязаться, как к родному — даже если до этого детей не особо любила. Моти-чан уже не была чьим-то младенцем, на которого смотришь, как на крысу в пелёнках. Нет, сонная малышка теперь имото Кавагучи, которую она собирается удочерить, если не найдёт её родителей.       Камата-обасан, расположившаяся неподалёку, тут же попросила передать ей Моти-чан, чтобы покормить и переодеть. На освободившуюся площадь уложили активно дрыгающегося Хиро, который тут же попытался развязать узлы на косичке Момо. Она отобрала у насупившегося мальчишки его невольную игрушку, и успокаивающе покачала на руках, следя за тем, чтобы не коснуться его деревянной рукой. Её тоже поначалу смущало, как странно ощущается прохладное лакированное дерево на коже, а Хиро уже успел расплакаться, попробовав протез на зуб — не хочется его лишний раз нервировать.       Вернулся Нобу из обхода — ему приходилось хуже всех, потому что чуунины, отвечающие за печать, не имели понятия о том, что такое обход и как его проводить, и её парню приходилось вбивать знания в пустые головы между своими делами. Фуин по-прежнему тихо гудела, работая на все сто процентов — но Нобу-кун всё равно проверял её каждые пару часов. Да, шум на поверхности уже стих, но никто не спешил их спасать, так что лучше перебдеть и проверить печать ещё разок, чем недобдеть и получить морду биджу в дверях.       Момо поделилась с ним радостной новостью, о том что Моти-чан уже не спит, и даже ест не на рефлексах. Нобу тоже порадовался вместе с ней — успел привязаться к ребёнку, пока сидел рядом с невестой, охраняя её сон и держал на руках Моти-чан вместо отдыхающей куноичи. Тётушка Хотару не пыталась подколоть их двоих предложением завести своего такого же, только с чёрным хохолком, но поглядывала хитро. Кавагучи попыталась в качестве мысленного эксперимента представить себя беременной и передёрнулась от макушки до пяток — ну уж точно не до свадьбы!       Вернувшаяся Камата-сан вручила ей Моти-чан, сыто икающую и удивлённо разглядывающую мир вокруг зелеными, как нефрит, глазёнками. Ещё бы ей не удивляться — наверное, первый раз в жизни видит пещеру. Это Момо в своё время помоталась по всей Иве и под каждой скалой успела переночевать.       До конца дня не происходило больше ничего интересного. Нобу притащил стандартный паёк, который она чуть ли не всосала в себя, не жуя. Моти-чан, которая не собиралась отзываться на своё прозвище, покрутилась у неё на руках, не пытаясь оторвать такую завлекательную косичку, или погрызть солдатские бирки, как это уже сделал Хиро. Посидела с Нобу — тот ей не очень понравился, потому что пах совсем уж погано. Ещё поспала, на этот раз всего пару часиков. Поела пару раз.       А под самый вечер умер первый из пациентов. Ирьенин даже не успел ничего сделать — последние сутки он уже не мог выдавить из очага даже каплю инь-чакры.       Каждый из четырёх тысяч человек закричал.