Глава 3

      — Где…я? — просипела Момо, едва сдерживая желание наорать на кого-нибудь. Её внутренние часы успели отсчитать не менее десяти часов с момента последнего бодрствования, когда Кавагучи решила, что она устала лежать пластом, и волевым усилием очнулась от сна, больше похожего на кому. По всем писанным и неписанным правилам, ниндзя, вынужденного прибегнуть к целительной технике, использующей внутренние резервы, следовало держать в сознании до последнего, во избежание негативных последствий для тела, и, что особенно опасно, для разума. Так что да, куноичи была чертовски взбешена и искала козла отпущения — желательно не просто постороннего человека, случайно попавшего под руку, а вполне конкретного обладателя высокопоставленного чина, чернильно-чёрного хвоста волос до самой задницы и кланового контракта призыва ниннеко, которому она доверила своё благополучие, до того, как вырубилась. Где он вообще?!       — Момо-ча-а-а-а! — не очень понятно, но весьма экспрессивно ответили ей. Следом за перепуганным воплем, Момо порадовали звонким скрежетом металлических ножек по кафелю, глухим шлепком тяжёлой туши об пол и выразительным: «рикудовы яйца Мадаре в жо!», прервавшемся ударом черепа о стул, на котором и успел прикорнуть незадачливый посетитель. Ей не нужно было применять свой высокий интеллект не по назначению (не то, чтобы у девушки это получилось в таком состоянии), чтобы понять, что она умудрилась разбудить задремавшего Нобу, который в дреме забыв, зачем и к кому вообще пришёл, услышал инфернальный хрип рядом с собой и шарахнулся в сторону, как вспугнутый заяц.       «Получается, что я косвенно привела в действие колесо кармы, и Баканобу настигло справедливое возмездие за то, что он посмел дрыхнуть у постели тяжело больной невесты», — Момо стоило больших трудов сдержать глумливую ухмылку, норовившую выползти на лицо — дурачок ещё и обидеться может на её законное право поиздеваться над окружающими.       — Ты в порядке, дорогой? — деланно участливо спросила девушка, по-прежнему не собираясь открывать глаз, даже ради такого заманчивого зрелища, как благородно возлегающий на грязном больничном полу Учиха-сан. Её нелепый чудик Нобу всё-таки токубецу-чуунин, который физически не сможет убиться от подобной мелочи, так что особо можно не переживать.       — Да-да, я в норме! — сдержанно-жалобно ответил развалившийся и не планирующий вставать Нобу. Он не открывал пульсирующие от боли глаза, видимо, желая поддержать такую же временно незрячую невесту. Услышав скулёж от стоического Учихи, Момо, вопреки собственной натуре, почувствовала невольное сочувствие к несуразному шиноби, которого она почему-то любила. В конце-концов, он же не виноват в собственной бестолковости, проявляющейся в самые неподходящие моменты, доводя Фугаку до истерик на тему «Учихе Не Позволено Быть Мягкотелым Неуклюжим Подкаблучником, Ну Почему Ты Такой». Если быть точной, то только Кавагучи называла это «истериками», потому что Учиха-доно отказывался признавать очевидное и закатывал новые истерики, на уже про то, что «Благородные Учиха Не Истерят, Как Посмела Пришлая Девка Предположить Подобное». Момо однажды подслушала, как распинался глава клана из-за того, что Нобу опять довёл заключенного, когда вместо профессионального допроса решил начать разглагольствовать о великолепии его собственной невесты, и была бесконечно впечатлена способностью того использовать Заглавные Буквы в простом монологе. Достижение, которое ей не дано получить никогда. А когда она всё-таки решилась попросить у Фугаку уроки, то и нарвалась на лекцию про Благородных, которые не Истерят, и решила замять тему от греха подальше, пока ей не запретили приходить на территорию клана и видеться с драгоценным, пусть и маленько придурковатым, Нобу.       «Если так продолжится, то я такими темпами совсем подобрею и перестану сдерживать учиховское самомнение, а это совсем никуда не годится», — одёрнула саму себя девушка, с особой тщательностью придушивая нежное сострадание к ближнему своему. Не хватало ещё ей, последней из клана Кавагучи, стать мягкотелой, как сопливая гражданская дурочка. Таких ещё иногда называли «булка сдобная» — нежная, жирная, пустая и бесполезная. Отвратительно просто.       Не успела Момо додумать свою мысль про противных и никчёмных крестьянок, как она тут же устыдилась того, что её воспитали в презрении к простым людям, которые слишком слабы, чтобы диктовать свою волю миру, и поэтому подчиняются каждому, кто сильнее их. Следом пришла зависть к тем же гражданским, которым позволено испытывать эмоции вне диапазона пригодных для миссий — и досада от того, что ей подобное не позволено. И, как на ярмарочных качелях, в обратную сторону — злость на саму себя, что полезла с ненужным сочувствием к сильному шиноби, который в её жалости и не нуждался никогда, досада на саму себя, что глумится над травмами Нобу, смущение от пустой агрессии, и в обратную сторону — насмешка, ярость, нежность, злость. Что с ней происходит вообще?! Накачали чем-то, пока она валялась в отключке?       К счастью, мозг решил не доводить её до греха, и сразу выдал правильный ответ — хоть на что-то сгодились эти урезанные лекции во время передышек между боями, про которые Момо раньше думала, что это ушной триппер для тех, кто провинился и теперь, в отсутствие поганых D-миссий, вынуждены слушать бубнёж злобного начальника отряда. А вот оно как, оказывается — пригодилось всё-таки! От осознания собственной глупости (ну и что, что она сейчас право от лева не отличит, это же не повод так расслабляться) захотелось исступлённо побиться головой об стену — остановили только незнание, где ближайшая стена и её ненависть к мысли о том, что придётся вставать и что-то делать. Ну конечно, Момо будет мотать сейчас по всему эмоциональному диапазону — она же не завершила технику Цунаде! Чего она ещё хотела, после полностью уничтоженных ограничений личности, когда даже самые матёрые Анбу после денька-другого начинают плакать и каяться во всех грехах пополам со смехом над шуткой про кунай? А куноичи ещё невдомёк было, с чего бы это вдруг громкий «бдыщь» от соприкосновения закалённой учиховской черепушки о такую же закалённую стальную ножку больничного стула вдруг стал вершиной комедии — ей же не пять, чтобы ухохатываться над всем подряд, Ками милостливый!       К сожалению, целебный транс Цунаде просто так не прекратишь — для этого требовалось успокоить расшатанные отсутствием стопоров нервы и сознательно мигнуть очагом три раза. С учётом того, что Момо была «награждена» генетической непереносимостью большинства самогендзюцу, к коим частично относилась и пресловутое ирьёниндзюцу самолечения, она могла только дышать и надеяться, что её не будут дёргать лишний раз, пока она не отоспится и сможет побороть мигрень — а ещё на то, что за то время, пока она борется с тошнотой, синдромы не усилятся. О да, один из редчайших побочных эффектов и конечно, Кавагучи получит не просто головную боль, а агонию, вспыхивающую, как сигнальная ракета, от каждого звука, света, а иногда и запаха. Вот она счастливица, правда?       Пока Момо пыталась выполнить дыхательную гимнастику, Нобу, видимо, решил, что на полу ему лежать как-то не очень комфортно, и с кряхтением попробовал встать. При первой же попытке приподнять гудящую голову от замечательно холодного пола, за его веками вспыхнул фейерверк не хуже, чем на Танабата. Учиха жалобно застонал и уронил голову обратно, в последнюю секунду затормозив перед самым кафелем, чуть не получив ещё одну шишку рядом с первой.       — Ты что-то спрашивала? — уточнил он, с трудом удерживаясь от жалобного скулежа из-за собственной глупости. Он не пропустил насмешку в голосе куноичи — а значит, стоит Момо выйти на волю, весь клан будет одарён историей славной битвы командующего чуунинами Конохи и облицовкой больничного пола, и последующего унизительного поражения от рук керамики (кажется, удар был сильнее, чем он думал). Отныне Нобу обречён терпеть насмешки до скончания времён, и не посмеет даже пожаловаться — Момо будет нуждаться в любых позитивных эмоциях, которые он ей с радостью предоставит ценой собственной чести Учиха.       — Где я? — терпеливо повторила девушка, силком придавливая раздражение и желание рявкнуть на нерасторопного жениха. Во-первых, он ничуть не виноват, задремав у постели неизвестно сколько валявшейся в отключке Момо, а во-вторых, любой громкий звук, особенно от себя самой, означает мучительную пытку на ближайшее навсегда (точнее, примерно на час, но в состоянии Кавагучи, даже минута ощущается как бесконечность).       — О, — глубокомысленно ответил Нобу, выражаясь даже слишком красноречиво для Учихи, — Ты… Эээ…       — Ясно, никакой от тебя помощи. Лучше заткнись, и дай мне подумать, — не сумев сдержаться, зашипела злая от нехарактерной для Нобу тормознутости Момо. Она не могла сейчас просто встать и осмотреться, но думать ей пока никто не запрещал.       Кавагучи точно не ожидала, что проснётся где-то, кроме палаты — стандартная процедура после травматического ожога СЦЧ обязывала пациента находиться на длительном стационарном лечении. Ей не хотелось звучать, как привилегированная клановая сука, но фамилия Кавагучи и статус невесты Учиха обязывали дать ей палату даже после катастроф, которые оставляли госпиталь переполненным — таких, как нападение Лиса на деревню, например. Пусть не личную, а общую, или даже закуток, огороженный ширмой, но Нобу выбил бы ей хоть какое-то подобие больничной койки и маломальскую медицинскую помощь. Значит, что-то пошло не так, и она понятия не имеет, что именно.       Впрочем, простой ниндзя предполагает, а Каге располагает, и лежит девушка точно не на знакомой до боли в закостеневших суставах стационарной койке. Уж это Момо могла утверждать со стопроцентной точностью, потому что частенько ленилась ползти через всю Коноху к себе домой после особенно ужасных трудовых будней и заваливалась в палату к коматозникам поспать. Оттуда её выгоняла Асами-сан, которая приходила раньше всех на работу, будучи ответственным трудоголиком с самыми трудными пациентами — молодыми мамочками. Последние были хуже даже матёрых Анбу, и поэтому у Ишикавы были пудинговые привилегии в столовой — сочувствующая повариха выдавала измождённому педиатру целых три упаковки вожделенного десерта.       Так что Момо, к счастью, не понадобилась даже толика ума (потому что в её текущем состоянии у девушки могли бы спросить её собственное имя, и она ответила бы «люби меня, как каппа любит огурцы»), чтобы сделать простейший вывод — раз задницей ощущаются не знакомые бугры скомкавшейся набивки больничных матрасов, а твёрдая, как камень, холодная поверхность, значит что-то пошло не так, и есть вероятность, что у неё начались галлюцинации и последние часы бодрствования она просто пускала слюни в потолок пещеры, а не ждала, пока неизвестная Узумаки выпустит всех из вынужденного заточения.       Вопреки всем канонам мелодраматичного пробуждения, Кавагучи не горела желанием сбежать из палаты и найти приключения на Врата Чуда, аргументируя свои проблемы с головой словами «я же куноичи, мы не умеем отдыхать!» или «мне ужасно скучно лечить травму, которая положит конец не просто моей карьере, но и жизни в принципе». Не-а. Момо умнее, чем может показаться на первый взгляд, она не будет рисковать собой понапрасну.       Может, стоит попытаться воспроизвести последние события, которые помнит Кавагучи и проанализировать их? Галлюцинации, как и особо сложные гендзюцу, при отсутствии чакры или компетентного ирьенина, разрушались логическими выводами — если есть хоть одно несовпадение с реальностью, мозг тут же ломал стройную картину, которую ему внушили, и обнажал порой отвратительную, зато абсолютно реальную правду. Конечно, в силу отсутствия у большинства ниндзя такой страшной болезни, как логика, метод был непопулярным, но Момо решила рискнуть. Итак, что было до того, как Кавагучи окончательно отключилась от мира?       То, что Момо могла признать пользу целебного транса, совсем не означало, что он ей должен нравиться, ясно?! В любой свой паршивый день она бы предпочла тупейшего из костоправов Хи но Куни, чем эту дрянь. Самогендзюцу делает разум вялым и сонным, а самого ниндзя практически слепым к восприятию вражеской чакры — на поле боя такая зацикленность на себе самом обычно заканчивалась летально. А если пробудешь в таком состоянии больше шести — десяти для самых стойких, часов, вдобавок к состоянию нестояния организм одарит тебя многочисленными галлюцинациями от вполне безобидных до настолько жутких, что Шинигами впечатлится. Единственное, что удерживало девушку от суицидального «дотерплю до гроба» — это защита Нобу от условно-враждебных гражданских недоумков и забота о Моти-чан, которую она боялась бросить одну.       «Вот кстати, глюки звучат как очень даже жизнеспособная версия» — решила было Кавагучи. Наверное, она переборщила с лечением и теперь недалека от момента, когда ей начнут чудится Второй с Третьим в обнимку, поющие матерные серенады самому Мадаре! Да, точно! Значит, надо прервать технику… ах да, мигрень! Мигрень, она же гемикрания, которая исключает галлюцинации — любая боль в области серого вещества в черепной коробке, и человека выталкивает из самогендзюцу, если он такой дилетант, как Кавагучи! Версия с побочными эффектами транса Цунаде отпадает, вспоминаем дальше!       Трансу в обязательном порядке обучают каждого ниндзя, достигшего ранга чуунина — и естественно, что Момо не смогла отвертеться от этого, если не хотела потерять свой жилет, добытый ценой потери первой команды. Подобную практику ввели по настоянию Сенджу-химе (и даже назвали в её честь, благодаря заслугам и отсутствию даже капли оригинальности у патентного бюро), которая любым способом старалась уменьшить потери на Второй войне — даже если приходилось силком вбивать в членов Совета свои предложения по оптимизации медицинской помощи на поле битвы. Целебный транс представлял собой своего рода самогендзюцу, в котором ты намеренно замедляешь или ускоряешь ток своей чакры, чтобы ускорить своё лечение. Конечно, таким образом нельзя срастить кость или закрыть обширную рану — но замедлить ток крови или ускорить метаболизм по своему желанию тоже очень полезно. Конечно, были и вышеупомянутые минусы, которые делали эту технику крайне опасной в применении, если ты не находишься на условно дружеской территории, но это всё равно увеличивало твои шансы на жизнь в десятки раз. Именно так Момо сумела прожить все три дня под обвалом, пусть и ценой своих конечностей — но опять же, никто не мог приказать ей любить целебный транс, делающий её больной и оставляющий после себя ощущения, как от курительных смесей Страны Ветра.       Чиба-чан настойчиво рекомендовала Момо стараться как можно дольше сопротивляться желанию уснуть, не выходя из целебного транса — подобная глупость часто заканчивалась комой для ниндзя-неудачников. Сейчас единственный госпиталь Конохи наверняка не просто переполнен, а забит под самую завязку и чуть-чуть ещё пациентами со всеми возможными травмами, и никто не позаботится о дуре, которая сама себя вогнала в состояние овоща. Но почему никто не предупредил её, что когда ты проводишь последние пару часов с влажным полотенцем на глазах в попытке уменьшить головную боль, и зудом по всему телу, то сон превращается в самое заветное твоё желание? Момо считала, что это очень подло и несправедливо, заставлять её балансировать между сознанием и бессознательностью, но с приказом врача, даже такого крохотного, спорить не разрешалось.       Из-за сонливости после усиленной медитации, куноичи совершенно потерялась в своей голове — и поэтому для неё полнейшей неожиданностью стала закаменевшая спина Нобу — позвонки под её щекой выступили сильнее, когда он сгорбился в защитном жесте, готовый к резкому броску на противника. По этой же причине она едва успела подавить желание облизать кожу между выступающими косточками шеи Учихи — от подобной ласки у того всегда вырывался пронзительный скулёж удовольствия. Конечно, время для прелюдий было максимально неподходящее, но попробовал бы кто-нибудь объяснить это самой Кавагучи, которая не могла контролировать порывы своего либидо в таком состоянии.       Из-за своего состояния, Момо, временно ослеплённая, также не могла полагаться на свой слух — она совершенно не понимала, что говорят окружающие, поэтому приходилось ориентироваться наобум. Например, Нобу пришлось самому сцепить её руки между собой, чтобы она догадалась, что он просит её держаться самой. А сейчас она никак не могла понять, почему Учиха вообще остановился и напрягся. Кажется, какая-то женщина что-то сказала ему. Точнее, злобно спросила, тоном, подразумевающим немыслимые муки в случае, если ответ будет неудовлетворительным.       Момо не могла это так оставить. Конечно, из неё сейчас воин, как сенбон из шампура для якитори, но будь она сожрана Шинигами, если позволит Нобу остаться один на один с человеком, который вынес двери убежища, запечатанные одной из сильнейших фуин, с одного мощного удара. Вряд ли дело дойдёт до битвы — после атаки кордон Анбу перекрывал границы поселения, и даже условные союзники не могли проникнуть в деревню, пока та наиболее уязвима, а потому незнакомку можно было классифицировать только как «внутренние силы, совершенно безопасна».       Женский голос, принадлежащий их спасителю, которого Момо так и не увидела, потому что провела последние пару часов с влажной повязкой на глазах в попытке уменьшить боль от мигрени, что-то зло спросил у Учихи. Тот пожал плечами, от чего голова Кавагучи слегка дёрнулась от движения, и головная боль тут же вернулась, резанув по измученным нервам втрое сильнее, чем раньше. Не успела куноичи дать понять Нобу, что за такую глупость он получит двойную порцию тумаков, как перед глазами вспыхнул и погас золотой свет, забирая с собой в темноту едва способную мыслить от агонии Момо.       Собственно, на этом воспоминания и заканчивались. Мдэ, негусто –подвела своеобразный итог импровизированной инспекции куноичи. Она не ожидала, что ответ упадёт ей с неба, посланный меткой рукой Мудреца Шести Путей, но хотелось побольше конкретики, кроме общего недовольства ситуацией и жалобами на собственную реакцию на осточертевшую технику, прерванные появлением агрессивной незнакомки. Бесполезный хлам, прям как она сама сейчас.       — Ты только не волнуйся, Момохиме-чан, — прервал размышления девушки напряжённый голос прямо рядом с её головой. Пока Кавагучи размышляла о важном, оклемавшийся Нобу сумел отскрести себя от пола и уложить ноющую голову рядом с подушкой куноичи. К сожалению, о своём перемещении он предупредить не додумался.       Момо вскрикнула от неожиданности и чуть не свалилась на пол, дёрнувшись всем телом прочь от вторженца в личное пространство. Ей бы хотелось высказать своё мнение по поводу тупиц, которые лезут к нервным больным куноичи под руки, но она смогла только глотнуть сжавшимся от боли горлом холодный воздух и подавить желание зарыдать и убить кое-кого. Она вслепую отбила настойчивые руки Нобу, который в панике попытался ощупать задыхающуюся Кавагучи.       — Идиот! — зашипела она едва слышно, тратя драгоценный воздух на то, чтобы чётко донести своё мнение об Учихе, который, очевидно, потратил последнюю мозговую извилину на придумывание прозвища своей девушке и теперь пытается забрать её с собой в могилу, потому что боится, что вместе с нейронами у него исчезли базовые рефлексы, доставшиеся от обезьяньих предков и теперь он не умеет жевать.       Обозлившаяся на Нобу, на себя, на четыреждыблядского Кьюби и на медсестёр, которым пора бы отреагировать на шум в палате (её не покидала надежда, что она всё-таки где-то в больнице, и рядом есть компетентные специалисты), Момо, мотивированная, как никогда раньше, решительно потянулась к собственному очагу, придушенному техникой Сенджу. Раз — стимулировать выработку чакры, плевать, какой именно, два — притушить яркость. Теперь ещё разок! Аааргх, как же жжёт! Чёрт, голова! И — финальный!       Есть! Три мигания очага — и отсчёт пошёл! Через десять секунд транс прекратится — и она сможет открыть глаза, чтобы самостоятельно оглядеться, потому что от Нобу совершенно никакой помощи не дождёшься!       Десять.       — Ты в порядке? Ответь мне!       «Подожди, идиот, я занята.»       Девять.       — Мне ужасно жаль, я позову кого-нибудь! Дать тебе воды?!       «Какая вода, ты в своём уме?! Я только продышалась, а ты меня топить собрался!»       Восемь.       — Ответь, Момо! Я сейчас же позову заведующего, если ты будешь молчать!       «Не надо никого звать, истерик! Подожди, ты у меня сейчас получишь!»       Семь.       — Прости! Прости меня, мне очень жаль! Ты сильно злишься?! Момо? Момо!       «Да, и тебе очень повезло, что ты хорошенький и не дурак — или я бы осталась вдовой, не став женой, стоило мне встать на ноги…»       Шесть.       — Самое время напомнить, что Фугаку-доно знает, где я! Я отпросился на час к тебе в гости, и он скоро пошлёт кого-нибудь за мной! Момохиме-чан, я умоляю о снисхождении!       «Не дождёшься.»       Пять.       — Ты меня очень сильно пугаешь, Момо-чан! Я твой начальник! Я твой жених! Момо-о-о!!!       «Надо же, пошёл с козырей, значит, чувствует, что если не уговорит меня сейчас, то лишится верхней или нижней головы!»       Четыре.       — Подай хоть какой-нибудь знак, или я зову ирьенина!       «Ну хочешь, я тебе через пять секунд промеж глаз врежу — как тебе такой знак, а?»       Три.       — Ну и что, что ты проснулась в морге, тут даже стерильней, чем в коридорах, места вообще не было! Я воспользовался своим положением, да, я знаю, что ты это ненавидишь, но у меня не было выхода!       «Морг?!»       Два.       — И я найду твою Моти! Её забрала какая-то Узумаки, но не волнуйся, они родственницы! Хиро в педиатрии, вместе с Этсу! Ну скажи хоть что-нибудь!!!       Один.       Всё, на что хватило Момо, это набрать побольше воздуха, и, распахнув налитые кровью и сияющие первобытной злобой глаза, заорать так, что по всей прозекторской, разграниченной временными печатями приватности для других пациентов, загуляло эхо:       — ГДЕ МОЯ МОТИ-ЧАН?!

***

      Харуно Акахана не зря считалась когда-то одной из самых трудных для общения куноичи из Узушио. Среди темпераментных Узумаки она носила прозвище «Чи но Акахана» — «Кроваво-алый цветок». Чужеземцы могли бы решить, что таким образом соплеменники выражали свой страх перед беспощадной куноичи — однако каждый из настоящих племенных членов деревни Водоворота знал, что это выражение уважения перед женщиной, её титул, который даётся в качестве признания заслуг. О, как гордилась юная-тогда-ещё-Узумаки Акахана, впервые услышав из чужих уст «Чи но Акахана»! К сожалению, теперь её называют так только враги Конохи и иногда идиот-Данзо, который вечно пытается её хоть как-то задеть. Уже седины больше, чем волос, а всё пытается задираться, как молокосос-генин!        В своё время именно её посылали для общения с людьми, которых Узу но Куни Даймё планировал устрашить мощью и безумием ниндзя Водоворотов и заставить передумать насчёт любых планов, включающих в себя использование кого-то из Узушио в своих корыстных интересах. Фирменный вспыльчивый характер Узумаки, доставшийся от матери, причудливо переплетался с отстранённостью отца, полученной от его иностранки-матери и загадочностью клана супруга, давая взрывоопасную смесь в виде женщины, которая точно знает, насколько она великолепна и в чём, а потому не позволит ни одному мужчине доминировать над ней больше, чем она сама позволит. Для своих детей она была той, кто любит, но не одаряет сладкими словами и объятьями. Для этого у неё был Йоши, лучший муж и отец из возможных — и будь она проклята, если не скучает по своему сюдзин каждую минуту своей жизни. Сейчас Харуно требовалось найти в себе хоть каплю той теплоты, которая была у её дорогого мужа и излить любовь на очевидно травмированную Сакуру — когда та закончит притворяться. Просто поразительно, насколько талантлива её милая Сакура-маго, раз уже пытается обмануть свою соба!       «Сакура-чан вырастет замечательной куноичи» — с гордостью подумала Акахана, сдерживая желание засмеяться над демонстративно спящей девочкой. Малышка могла сохранять безмятежное выражение личика с приоткрытыми губками бантиком, как у фарфоровой куклы, но пока не научилась замедлять ток чакры в ритм дыханию и сердцебиению. Такая игра убедит разве что гражданского — но даже такая слабая актёрская игра уже считается настоящим достижением для шестимесячного ребёнка. Что ж, если Сакура-чан хочет изобразить опоссума в глубоком обмороке, то пусть развлекается, для Акаханы так даже удобнее — чем расслабленней реципиент, тем легче снимается фуин.       Говоря о фуин — снимать то, что ошмётками свисает с очага внучки, Акахана будет только у себя дома в личном кабинете. Во-первых, бегать с ребёнком на руках с неизвестным состоянием здоровья через пол-Конохи, мешая рабочим и спасателям попросту глупо. А во-вторых, никогда в здравом уме Харуно не потащит Сакуру в тот гадюшник, который она называет работой — только ленивый не попытался бы сунуть слишком длинный нос не в своё дело, подсматривая чем она там занимается. Акахана не могла винить других ниндзя за их любопытство, но за постоянные попытки выяснить секрет её фуиндзюцу она не постесняется демонстративно укоротить самые назойливые из шнобелей. Всему, что могли исполнить дуболомные бездари, она их научила — а что не могли, то и не смогут, как бы не пыхтели, потому что нужно быть Узумаки, чтобы владеть искусством запечатывания. Клана больше нет — не будет и фирменных фуин, и никто её работать на износ заставить не сможет. Даже Хирузен. Особенно Хирузен.       За дорогой можно было не следить — какая из неё куноичи, если простейшие препятствия могут помешать добраться ей до своей цели? Настоящий ниндзя знает в своём поселении каждый уголок — и пусть поселение было чужое, но последние десять лет Акахана жила здесь и не выучить карту деревни не могла. Пусть ландшафт изменился благодаря лисьей заднице, снёсшей треть зданий — но для женщины, способной бежать по воздуху, если она того пожелает, этого не играет никакого значения.       Вот как сейчас — там, где раньше была аллея Каварамы, полная маленьких магазинчиков, теперь была широкая траншея, в которой кусками лежали обломки соседних домов. Клёны с ярко-красными кронами, которые росли вдоль улицы, испарились под действием раскалённой чакры биджу. Завалы уже разбирались, трупы подсчитывались и сортировались. Можно было бы обойти — но для Акаханы это не вариант, когда есть чакра и причина спешить. Она, не потрудившись предупредить плетущегося за ней измотанного анбушника, заставила свою чакру течь быстрее к ногам, пропитывая силой фуин на подошвах чёрных лакированных гэта — и, отталкиваясь от затвердевшего под её ногами воздуха, перепрыгнула сразу через несколько разрушенных улиц.       По всем писанным и неписанным правилам ей сейчас стоило бы разыскать кого-то из безликих собачек старой обезьяны и отпустить их восвояси за ненадобностью. Вот только мальчишка, который должен был быть связным между ней и остальной командой масочников, потерялся, и искать его Акахана не хотела. Если он такой разиня, пусть теперь побегает в поисках временного начальства — это не её проблемы, что остальные четыре идиота тратят время зря.       В порядке необходимости Харуно определила следующие цели: снять сломанную фуин на очаге внучки — то, что подавитель был сломан, было бы ясно даже её тугодумам-коллегам — если бы печать работала, то Сакура в восприятии ощущалась бы как чёрная воронка, засасывающая в себя чужие чакра-эманации; найти нормального педиатра, который проведёт диагностику правильно, а не как прошлый — опять же, чувствовалась внучка более чем здоровым ребёнком; для порядка поискать хоть кого-нибудь из выделенных ей масочников; забрать девочку домой и выплакаться в одиночестве.       Так получилось, что третья задача была выполнена раньше первых двух — по дороге домой ей всё-таки встретился один из анбушников, который разве что на пол не валился от усталости. «Наверное, один из тех, кого я послала расспросить кланы», — решила Акахана, не особо обдумывая эту мысль. Как будто она заботилась о том, чтобы помнить, кого и куда именно она послала — пусть они на пути хоть передохнуть скопом, Сакуру-чан она сама нашла, без помощи много о себе мнящих мальчишек. Тоже мне, лучшие ниндзя Конохи — от простейших фуин обездвиживания валятся, как тренировочные макивары.       Не дав раскрыть рта попытавшемуся доложить о результатах шиноби, она коротко приказала ему валить к Сарутоби и остальным сказать, чтобы к ней не совались ещё дня три, только если на маленьком Намикадзе фуин не затрещит по швам. У неё ещё дел полно.

***

      Моти осознала горькую правду — короткие моменты бодрствования, заканчивающиеся драматическим обмороком, уже становятся традицией. У некоторых, например, принято есть на завтрак яичницу с беконом и чеддером каждый вторник, а у неё смертельная опасность каждый раз, когда она пытается исследовать новый мир — есть чему позавидовать скучным любителям банальных завтраков. Девочка уныло подумала, что сейчас не отказалась бы от бекона. И зубов. Да, последнее было бы очень кстати — зубастым детям грудь не дают, а то откусят что-нибудь ценное.       Моти считала себя признанным авторитетом по техническим особенностям реинкарнации — хотя это было громко сказано, но за отсутствием других людей, готовых взять на себя бремя просвещения тонкостям воскрешения в другом теле, она милостиво готова взять на себя ответственность. И как эксперт, она могла сказать следующее — перерождение это пятьдесят процентов скуки, тридцать процентов неприятностей и двадцать процентов риторических вопросов, на которые она хочет, но не может найти ответа. Хотите доказательств?       Случайность выдергивает её из лимба — ой, смотрите-ка, кругом геенна огненная с пламенем негасимым и шумом невыносимым. А ещё вопросы, целая куча вопросов без ответа. Хорошо, попытка номер два — держите массовую панику, где каждый из многотысячной толпы нацелился на Моти и её опекуншу. И вопросы, куда же без них. Вдобавок ко всему вышеперечисленному, в последний раз девочку вырубил не просто шок. Нет, это было бы скучно. Внутри как будто созрел плод, состоящий из чего-то гудяще-вибрирующего, колючего и тягучего, будто сок шаровой молнии выварили в сироп и пустили ей по венам вместо крови. И, словно перезревшим плодом была сама Моти, она взорвалась, изливая электрический сироп во все стороны, выжимая себя до смятой кожуры. Было так больно, как будто её засунули в соковыжималку и дважды прокрутили.       К тому же, доступные ей для обозрения локации были на диво разнообразными — тряпка на лице, пещера, голая женская грудь, пещера, зеленые инопланетные волосы, ещё немного пещера, японский айдол, и, конечно же, самое интересное — пещера. Пока что новая жизнь выглядела так, словно в Апокалипсисе выжили только спелеологи и теперь они строят новую цивилизацию путём насилия и генетических модификаций. Моти почитала бы такую книгу, может, даже посмотрела бы экранизацию от Нетфликса — но если кто-то хочет поменяться с ней жанрами жизни, то она рассмотрит вариант с бытовой заурядностью или классической романтикой.       Принимая во внимания тот факт, что каждый опыт взаимодействия с окружающим миром заканчивался болью и новыми вопросами, на этот раз Моти решила перехитрить систему и просто не приходить в сознание. Провести пару лет в коме, чтобы можно было проснуться и на своих ногах свалить из места, где всё вокруг пытается убить маленькую милую девочку. Звучит, как отличный план — осталось только задушить неуёмное любопытство и терпеливо переждать, пока у реальности не закончатся способы причинить ей неприятности.       Ещё одной веской причиной на чаше весов выбора между сознательной комой и изучением новой жизни был тот факт, что Момо куда-то исчезла, пока девочка лежала в отключке. Теперь, когда она очнулась от уже привычного покачивания в чужих руках, то сразу поняла, что её передали кому-то за пределы пещер и теперь правила игры снова изменились и нужно всё рассчитывать по новой.       Как младенец, который даже глаз ещё не успел открыть, смог узнать всё это? Элементарно, Ватсон, по запаху свежего воздуха вокруг. К тому же, от Момо шёл специфический аромат горьких трав и полироли для дерева — а тот, кто нёс Моти куда-то, пах как морская вода, тушь для каллиграфии и кровь. Помимо того, что Моти бесконечно раздражала мысль о том, что для местных она как будто модный аксессуар, который передают из рук в руки, она так же понимала, что высказывать своё недовольство человеку, который пах, как убийца, очень плохая идея. С Момо можно было покапризничать — она с удовольствием подчинялась требовательному нытью. А вдруг Моти сейчас взвизгнет и ей за это проделают в черепе непредусмотренную конструкцией дырку?       Вот видите, новые вопросы. А она ещё на старые не ответила! И задать их кому-то, кроме себя, невозможно. Во-первых, языковой барьер никуда не делся за периоды бессознательности. А во-вторых, даже Момо, к которой Моти самую малость успела привязаться, не выглядела как человек, с которым можно поговорить по душам и ненароком поинтересоваться, так, между делом, точно ли ножи в твоей напоясной сумке не для готовки, и почему ты зеленоволосая, как кикимора болотная?       Спрашивать что-то у моряка-писца-мясника, который теперь отвечал за переноску Моти, она побоялась. Можно было сколько угодно шутить про сладостное освобождение от мук приключений путём добровольной комы, она не могла так поступить с собой. Пусть всё, что она видела до этого, не было похоже на её прошлый мир — цивилизованный, прилизанный и чистый, как сын маминой подруги, но прошлого мира не было. И если в этом месте не изобрели межпространственные порталы в другие Вселенные, то надежды увидеть Землю тоже нет.       А значит, нужно смириться с тем, что расти Моти придётся в обществе, которое допускает существование молодых ветеранов-инвалидов, отвратительные бункеры против «кьюби» и передачу маленьких девочек кому-то, пахнущему как приморский маньяк-каллиграф.       Наверное, пора открывать глаза.

* * *

      Дом Акаханы был единственным целым во всём районе — а сейчас даже он требовал ремонта. Да, косметического, в отличие от остальных, которые были практически вплавлены в землю под давлением чудовищно-огромных лисьих лап или демонического огня — но всё равно, жить в доме, где дверь уже не закроется никогда из-за сломанного от излишнего энтузиазма косяка, Харуно как-то не прельщало. Конечно, дверь она же и испортила, стремясь добраться до Сакуры-маго как можно быстрее — попробуй масочная псина хоть скол на её чашке оставить, она бы вернула его макаке в шляпе в коробке из-под бенто.       Последнее, что заботило женщину сейчас — это грабители, которые могли позариться на заманчиво распахнутые недра дома мастерицы фуиндзюцу. Шинигами ради, её фуин выдержали натиск пяты Кьюби, любому незадачливому воришке придётся искать Цунаде, чтобы та собрала из месива хоть какое-то подобие человека. Пара безмозглых болванчиков Данзо как-то попытались шпионить за химе клана Узумаки (она была, есть, и будет химе Узумаки Ичизоку, даже если носит другую фамилию, чтобы кто не говорил) — и Акахана не постеснялась принести Шимуре то, что осталось от его подчинённых и устроить грандиознейший скандал, потому что они испортили ей сад, забрызгав кровью всю плитку от калитки и до дома, и пусть он теперь хоть лично всё убирает, но чтобы к вечеру её дорожка снова сияла чистотой.       Сейчас Акахане не было ровным счётом никакого дела до плитки, дорожки и калитки, которые выглядели целыми, когда она пришла сюда сегодняшним утром. К сожалению, её лихорадочный забег не только оставил в косяке и двери дырки — Харуно не озаботилась такой банальщиной, как ключи, и выбила дверь с ноги, не выпуская из рук заветной фуин. Сад тоже был слегка потрёпан от энтузиазма — пара декоративных горшков с разноцветными камнями опрокинулись, рассыпав своё содержимое, несколько клумб вытоптали ретивые анбушники. В целом, ущерб был минимальным, и через час уборки никто бы не сказал, что здесь пробегала сумасшедшая Узумаки и истеричные масочники.       До подвала, где располагалась рабочая зона, Акахана шла, оглядывая степень повреждений — пострадали в основном, сёдзи, через которые она прорывалась, как бешенный носорог сквозь заросли бамбука. Неудивительно, что её первыми словами стали «Шинигамьи сиськи, я и забыла, что тут бардак!», когда она вошла в свой кабинет и увидела его состояние. Столешницу из чистого гранита с выгравированными вспомогательными фуин было не видно вообще — её погребло под обрывками бумаги, насквозь мокрыми от пролитых чернил тряпками, грязными кисточками всех размеров, исчерканными свитками, справочниками и недоеденными фруктовыми батончиками. Всё это месиво плавно перетекало нв пол — если бы Харуно не знала, что стол вообще был, то она бы приняла его за особо массивную гору использованной бумаги. Чашек не было, потому что анбушнику приходилось их мыть — в доме было всего три чашки, и больше Акахана заводить не собиралась.       «Ничего, разгребу всё потом», — решила она, движением руки смахивая всё со стола на пол. Конечно, квалификация позволяла куноичи разбирать фуин всех уровней сложности в полевых условиях — но для собственной внучки стоит использовать только лучшее. А эта гранитная столешница была не просто лучшей — она была единственной в своём роде, и больше таких не сделают никогда. Чёрный матовый камень словно поглощал свет, выглядя абсолютно ровным — даже она сама не знала, как мастерам-артефакторам удалось выгравировать фуин внутри камня, без склейки фрагментов или дзюцу. Великое искусство, ныне утерянное, увы.       Сакура решила, что сейчас отличный момент, чтобы проснуться и заёрзала в хватке Акаханы, словно проверяя, насколько та хорошо удерживает свою драгоценную ношу — и очевидно, намереваясь вновь исчезнуть, стоит чужим рукам разжаться. Женщина, больше не собираясь ждать, пока то, что осталось от фуин подавления на очаге не решит произвольно активироваться, попыталась раздеть девочку. Ключевое слово — попыталась, потому что та завопила так, что будь в комнате окна, стёкла бы полопались.       — Сакура-чан, быстро прекрати! — Акахана, не собираясь так просто сдаваться, уложила внучку прямо на стол. Для того чтобы осмотреть печать, ей пришлось задрать грязное платьице до подбородка ребёнка, умудряясь при этом зафиксировать маленькие ручки, которые норовили врезать ей по лицу в приступе истерики, над детской головой. Не давая Сакуре шанса очухаться, она быстро схватила первый попавшийся кожаный шнурок, свисавший с ближайшей полки и обмотать получившуюся смирительную рубашку для буйной пациентки в несколько рядов.       Девочка, почувствовав, что её лишили возможности самовыражения путём бессмысленного насилия, поступила достойным Узумаки образом и заорала ещё громче, доходя до невиданных ранее децибел. Харуно, имевшая в своё время трёх детей, которые были Узумаки во всём, крое имени, не собиралась сдаваться под напором, поэтому, придерживая извивающуюся на холодном граните, как угорь в кадке, Сакуру, дотянулась другой рукой до символа активации.       Сакура тут же замолчала, как будто её парализовало — чего с ней точно не случилось, потому что для ментального здоровья Акаханы было бы вредно думать о её внучке и парализации в одном предложении, после того, как она почти десять часов подряд думала, что ищет крошечный труп, синий от удушения.       От тела девочки, как от камня, брошенного в воду, медленно разошлись жёлто-золотые волны — правильная печать настоящего мастера всегда сияет, как солнце, чем ярче, тем лучше. Наверное, малышку настолько смутило расходящееся по телу тепло от диагностической фуин, что та от удивления забыла, что недавно устраивала истерики из-за голого пуза.       Акахана, не мигая, наблюдала за реакцией диагностической доски — формально, так назывался гранитный стол, потому что изначально это и был просто плоский кусок гранита, пока один гений не додумался прикрутить к нему ножки. Как только засветится каждый символ на поверхности, можно будет приступать к изучению того, что навертела на очаге дурында, которая не лечила, а калечила её маленькую девочку.       Чего женщина не замечала, поглощённая солнечным сиянием фуина, так это того, что на неё, не менее внимательно, смотрела Сакура. Девочка не сверлила взглядом красноволосую незнакомку, словно зная, что та почувствует намерение и посмотрит в ответ, но в полуприкрытых сине-зелёных глазах не слабее ослепительных печатей, мерцал недетский разум, необъятно-огромный и холодный, как океан вокруг Узушио. Точно так же там были свои водовороты, в которые не следовало заплывать, если хочешь выжить — и точно так же на глубине покоились старые кости давно умерших. Скоро подводные течения размоют останки, превратив их в песок на дне моря. А пока, взрослый, ужасно злой и испуганный человек наблюдал за тем, как леди, которая сначала её раздела, а потом связала, заворожённо наблюдает за голограммами на экране, на котором она сейчас лежала.       В это время Акахана изо всех сил пыталась понять, что накрутил местный эскулап — потому что вместо обыкновенной ирьёфуин было чёрте-что и сбоку бантик. То, что осталось от изначальной метки, заставляло сомневаться во вменяемости местных ирьенинов. Стандартная фуин подобного образца должна выполнять несколько функций — замедлять работу очага до минимума, за сутки останавливая выработку чакры, замедлять жизненные показатели, приводя пациента в состояние, близкое к коматозному, снижать естественную пропитку организма чакрой, делая тело восприимчивым к чужим техникам, а также уменьшать чувствительность нервов, обезболивая место, на котором будет проводиться операция.       Эта фуин выглядела, как плод нечестивой связи ужа с ежом — вместо откачки чакры рецепиента, она активно поглощала ян-чакру извне. Зачем-то было прикручены символы катона, иньтона и, что вообще дико, суитона — это только то, что осталось после того, как фуин порвали на мелкие кусочки. Поглощение огня извне? Тушение огня изнутри? Что за дикость вообще?! Выглядело так, словно Ишикава взяла несколько фуин, причём из разных категорий и без задней мысли налепила на Сакуру — посмотрим, что получится.       Получилось, при всей своей абсурдности, довольно удачно. То есть, изначальную функцию, какой бы она не была, та не выполняла — но именно поэтому у Сакуры-маго была возможность пережить три дня в бункере, дыша без боли и судорог. По сути, сейчас фуин выглядела, как тренировочный полигон после Минато-куна — дыр больше, чем земли, и та пара деревьев, что пережили наступление, тоже долго не протянут.       Осталось проверить, можно ли снять это преступление против искусства фуиндзюцу прямо сейчас, без лишних заморочек. Акахана, не глядя, нажала на незаметный выступ в верхнем левом углу гранитной доски — и вся СЦЧ Сакуры засияла у неё под кожей. Символ, которого коснулась Харуно, дословно означал «взгляд изнутри, внутреннее зрение, смотри вглубь», и использовался в диагностических ирьёфуин, чтобы можно было не тратить чакру медика на осмотр всего организма своей Мистической ладонью. Чуть ниже располагался похожий символ, который использовался для тех же целей, но с неодушевлёнными предметами — попробуй использовать такое на живом человеке, и тому покажется, что ему под кожу запихнули килограмм пылающих угольков.       — Да она же вообще никуда не ведёт, что за идиотизм?! — Акахана глазам своим не могла поверить: фуин касалась кожи на солнечном сплетении, куда её прикрепили, и больше ни к чему не крепилась, вися в своеобразном вакууме из ниоткуда в никуда. Даже мелкие капилляры системы циркуляции чакры были не затронуты, не говоря о крупных каналах или очага. Какая-то бессмыслица!       Итого, после изучения фуин, навешенной на её драгоценную Сакуру-маго, можно было сказать следующее: в Конохе на редкость паршивые ирьенины, и если заболеешь, то лучше иди к плотнику за гробом. Но просто так Акахана умирать не собиралась, поэтому нажала на ещё один из иероглифов, которые плотным слоем украшали диагностическую доску, и печать на ребёнке исчезла без следа, смытая потоком чистой чакры из накопителя, прикрученного внизу столешницы. Теперь можно и в госпиталь, который не внушал сейчас абсолютно никакого доверия. И чему их Сенджу в своё время учила вообще?

***

      Моти не была готова к тому, что её новый воспитатель окажется представителем более развитой цивилизации. Практически всё, до чего она смогла додуматься, пялясь на унылые стены пещеры, вылетело в трубу с траурным свистом напоследок.       Девятнадцатый-двадцатый века? Нет-нет, вот вам голографический проектор с сенсорным экраном. Зелёноволосая Момо странный, но единичный случай? Смотрите, у женщины красные волосы, брови и ресницы. Её имя? Слава богам, не пирожок. Нет, всё гораздо лучше — она теперь гордое Вишнёвое Дерево! И не просто дерево, а какое-то особое, «маго»! Это от слова «манго», «маг», «магнит» или «Магадан»? Что за чушь вообще?       Более того, не дожидаясь, пока она сама проснётся, её оперативно начали раздевать, немного грубовато задирая подол платья до самых ушей. МотиСакура хотела бы пояснить, что на неё это самое платье надевали с помощью застёгивания пуговичек сзади и она была бы признательна, если красноволосое чудовище, пахнущее катастрофой, перестало бы тянуть одежду с узкой горловиной вверх, потому что она так задохнётся. К сожалению, словарный запас МотиСакуры сейчас состоял исключительно из «каваи», «биджу» и «ксо», и ничего из этого она не могла произнести. Поэтому ей пришлось совершить самый логичный из поступков — возмущённо завизжать, требуя оставить в покое чёртово платье, пока у неё уши горловиной не стесало до черепа.       Чего девочка не ожидала, так это того, что в ответ на законное возмущение, её свяжут, как телячью ветчину на копчение, и положат на ледяной камень голой спиной. «Ты что, никогда раньше живого ребёнка не держала?! Как можно додуматься младенца связывать и замора…», — не успев додумать, она почувствовала, как от камня, на котором она лежала, начало идти тепло.       МотиСакура даже не знала, что она настолько сильно замёрзла и устала, пока не ощутила успокаивающий жар, от которого её мгновенно сморило. Она мигом успокоилась, убаюканная теплом, от которого хотелось удовлетворённо мурлыкать и, словно организм ждал отмашки, внутри мгновенно что-то завибрировало в резонансе с гудящей панелью под её задом.       Очень хотелось развернуться и обследовать новую технологию, как положено — потыкать кнопочки, покрутить рычажки, ойкнуть, когда тебе в ответ запикают. Однако красноволосая женщина, которая обращалась с ней, как с буйнопомешанной пациенткой Бедлама, не давала крутиться в волю, прижимая к стеклу ладонью, расположенной на солнечном сплетении. К удивлению МотиСакуры, ладонь была не по-женски сильной и мозолистой — как будто бы под грубой кожей располагались не кости, а стальные пруты. На секунду девочка покрутила в голове мысль о том, что её сейчас сканируют при помощи Скайнета, а Момо вручила её Терминатору, но потом вспомнились уродливые светильники, привинченных к грубо вытесанным каменным стенам, и версия резко отпала — ну не может же человечество ходить в плетённых сандалиях и одновременно строить ракеты!       В свете, исходящем от сенсорной панели, на которой лежала МотиСкура, лицо женщины, которой её передали, выглядело слегка демоническим — в зрачках серо-голубых глаз сияли золотые блики, тонкие деликатные черты бледного лица заострились и затемнились, и от этого казалось, что на девочку пялится один из призраков в японских фильмах ужасов, чему не помогало и полностью чёрное кимоно на ней. Помимо пугающего лица, у женщины были не просто красные волосы, а настоящая алая река гладких прядей, длиннее, чем она могла видеть — словно река крови, струящаяся по незнакомке.       Ещё были видны полки из тёмного дерева, забитые книгами и толстыми сероватыми свитками, выступающими из мрака — и только они, потому что кроме небольшого пятна вокруг стола, всё вокруг утопало во тьме, как будто владелица прекрасно видела ночью и ей не нужен был источник света. Вот только МотиСакура отнюдь не кошка и так не умеет. Куда её притащили, в артхаусную библиотеку?!       Всё закончилось также неожиданно, как и началось — многотонная рука исчезла с её тела, сделав странное движение, будто вытирая воду с груди и живота МотиСакуры, и женщина перешла от режима напряжённого внимания к ласковому бормотанию про «Сакура-маго», «Коноха» и «ирьенин» — во всяком случае, именно эти слова повторялись чаще всего.       «Сопротивление бесполезно», — поняла расстроенная донельзя девочка и покорно перетерпела, когда ей наконец-то развязали руки, додумались перевернуть и найти пуговки и всё-таки снять долбанное платье как положено, а не с помощью дури и силы. Столь же покорно она вынесла лишения её всяческого достоинства в виде штанишек и подгузников, ополаскивание в деревянной низкой бочке с тёплой водой, пахнущей сладкой ромашкой и травянистым алоэ и завёртывание в пушистое белое полотенце. Она всё равно ничего не могла противопоставить настроенной решительно незнакомке — если та решит её выкупать, то ничего СакураМоти с этим поделать не сможет.       Когда девочка поняла, что на этом её приключения не окончены, и дальше не следует тревожный сон в компании чужака, к которому ещё нужно привыкнуть, а совсем наоборот, и сейчас её вынесут на улицу, она моментально простила красноволосому чудовищу абсолютно всё — и лишение её общества Момо, и связывание напополам с попыткой оторвать голову, и унизительное смазывание её младенческой задницы жирным кремом. Наружу, наружу, наружу! Наружу, где можно посмотреть на мир вокруг и понять наконец, где она оказалась!

***

      «Жизнь меня ненавидит, и это взаимно», — угрюмо насупилась СакураМоти, которая никогда раньше не чувствовала себя настолько обманутой. Вместо предполагаемого сбора информации, её нарядили в смешную длинную распашонку из необычайно мягкой нежно-голубой ткани, завернули в несколько разноцветных толстых пелёнок и закрыли ей лицо, оставив щёлочку для дыхания. Что за несправедливость! Просто возмутительно!       Хотелось выразить своё возмущение истеричным визгом, душераздирающими воплями или, как минимум, назойливым скулежом — но, как по волшебству, все запасы сил, поддерживающих маленькое тело в сознании, закончились и ей пришлось молча демонстративно уснуть, давая понять, что это ещё не конец и она найдёт способ посмотреть на мир за стенами, чего бы ей это не стоило.       Дремала СакураМоти недолго, проснувшись от того, что очередной незнакомец взял её на руки. Становилось совсем несмешно — она же не эстафетная палочка, хватит передавать её всяким посторонним людям! Неужели никто здесь не слышал о том, что ребёнку нужна стабильная среда для гармоничного развития?!       Вот что показалось ей странным, так это то, что руки нового держателя олимпийского факела тоже были очень твёрдые — как будто её держит машина, которая не испытывает тремора, не путается в жестах, не крутит бессмысленно уголок тряпки в руках, не гладит успокаивающе по голове. Механическое, точно выверенное действие, наполненный смыслом каждый жест — у каждого, кроме Хотару, были руки убийцы, в которых лучше смотрится нож, а не детская ручка.       Если бы сонливость отступила, СакураМоти озаботилась бы тем, куда её притащили на этот раз, но ей было уже глубоко наплевать. Испорченное настроение от нервотрёпки последних часов диктовало ей наорать на всех, потребовать еду и заснуть ещё часов на десять. Чтобы не трогали, не таскали кто попало куда попало, не клали на сканеры, которые заставляют себя чувствовать, как ньютоновская жидкость, которую взбивают миксером, не морили голодом, не связывали, не раздевали и не называли всем подряд безо всякого смысла! Разве она многого просит?!       Наблюдая через полуприкрытые веки, она смотрела, как неразличимое пятно, условно женского вида, одетое в белый халат, проводит стандартный больничный осмотр. СакураМоти не протестовала, когда её переворачивали, сгибали и трогали холодным стетоскопом, слишком уставшая для возмущений. Когда женщина полезла к ней с фонариком и попыталась проверить реакцию зрачка, девочка даже не заворчала в ответ, снося её действия, собрав остатки достоинства в кулак и мечтая о моменте, когда всё это уже закончится.       В какой-то степени СакуреМоти была знакома процедура осмотра — ничего из того, что делал медик (если это всё-таки врач, а не палач), не было неизвестным. Возможно, в прошлой жизни она была больна (катетер в руке, бесплотные синюшно-белые кисти рук, серые стены, душная тишина, в которой пиканье монитора звучит, как набат), и проходила осмотр достаточно часто, чтобы вписать эту процедуру себе в подкорку. Девочка должна быть благодарной сложившимся обстоятельствам хотя бы за то, что больше не будет прикованной к больничной койке обузой — кто бы о ней не заботился тогда, ей было жаль этого человека. Нет ничего ужасней лишиться возможности распоряжаться своей жизнью — прямо как сейчас, но без оправдывающих обстоятельств. Как бы СакураМоти не злилась на окружающих, которые делают с ней всё, что пожелают, она не станет поддаваться унынию и фрустрации оттого, что не всё идёт так, как она хочет. Это было бы неблагодарно с её стороны — жаловаться на грудное вскармливание, когда ещё пара лет и перед ней откроется совершенно новый мир, полный возможностей и радости, где можно начать всё заново, без старых сожалений и страхов, без тягот прежней жизни и памяти       Из раздумий её вывело ощущение, будто через тело пропустили очень слабый и какой-то тёплый ток — как будто окунули изнутри в летний, пропитанный солнцем океан из гроз и грома. Ничего подобного она не испытывала раньше — даже во время истерики в пещере или пребывания на голографической столешнице. СакураМоти поспешно развернулась, насколько смогла, чтобы хоть краешком глаза разглядеть, к какому именно аппаруту её подключили — несмотря на всё желание отстраниться от действий иномирных эскулапов, неуёмное любопытство не дало вновь погрузиться в кисель безразличного созерцания бытия.       Руки незнакомки, расположенные точно напротив солнечного сплетения девочки, которое недавно уже подверглось излишнему интересу со стороны красноволосой женщины, сияли фисташково-зелёным мягким светом, который проникал в СакуруМоти, покалывая изнутри, как пузырики газировки в носу.       Девочка завыла, как коробка трёхнедельных щенков, в паническом ужасе отшатываясь от подкинувшей ей неожиданный сюрприз инопланетянки. Почему никто не вручил Сакуре брошюру на входе, в которой было бы указано, что здесь есть волшебство?!