Глава 2

      В предыдущей главе: Она была слишком занята паникой от осознания того, что её держат в воздухе, как нашкодившего чихуахуа, поэтому все дальнейшие разговоры пролетели мимо. Ну и ладно, она всё равно ничего не понимала, о чём бы эти двое не разговаривали между собой. От неё же не требовали ответа? Вот и замечательно, можно побояться без перерывов на попытки ответить на языке, который весь звучал, как стеклянные шарики, бумажные пакетики и птичьи трели.       К сожалению, побояться у неё не получилось. Мозг, всё ещё работающий сверх предела, сознательно проигнорировал выброс адреналина и продолжил анализировать происходящее с пугающей скурпулёзностью. Раньше она не была таким равнодушным аналитиком… наверное. Спросите об этом позже, когда она сможет назвать своё имя и ответить без перерывов на подумать, кем она была и кто она сейчас.       Мысли о том, какой она была перед смертью были похожи на сбор кубика-рубика в темноте — теоретически можно попробовать покрутить грани, но на выходе получится то же, что и на входе. Некоторые идеи казались чужеродными, как одежда не по размеру — например, попытка начать ныть о своей тяжёлой судьбе тут же завершилась, толком не начавшись. А вот рациональное решение проблем при помощи бесстрастной логики выглядело, как отработанный приём. Хорошая черта характера, полезная для случаев, когда оказывается, что колесо Сансары вполне реально может по тебе проехаться, переломив хребет.       Любой страх давно сменился скепсисом из-за собственных бурных переживаний. И чего такого страшного в том, чтобы быть ребёнком? Да по сравнению с ничем в нигде, любое, даже самое странное тело — уже праздник! Даже если у неё руки, как у логотипа Мишлена, зубов пара штук и языковой барьер на ближайший год! Да если ей придётся пялиться в потолок всё это время, уже веселее, чем не иметь глаз вовсе. Сейчас она с удовольствием посмотрела бы на то, как сохнет краска, все восемь часов, чем вновь распадаться на пепел и прах где-то в лимбе.       Хотя вообще-то, то, как оперативно стихла назревающая истерия, было подозрительно. Конечно, паника по природе своей деструктивна, а значит не поможет в решении проблемы, так какой тогда смысл тратить время зря — лучше сразу перейти к рациональному подходу. Но всё равно, такое точное управление собственными гормонами, как будто в теле есть какая-то кнопка, при нажатии на которую мозг подаёт сигнал прекратить выработку адреналина и угомониться. Странно это как-то, но удобно, так что жаловаться она не собирается, да и некому.       Как только незнакомка уложила её на сгиб руки и ткнула в лицо огромной грудью (а может и не огромной, просто с масштабом пока были проблемы), тело тут же самовольно среагировало и вцепилось мокрым ртом в подставленный сосок, совершенно независимо от желания разума. Разум хотел плеваться от отвращения — не то чтобы ей была противна женская грудь, у неё самой когда-то была такая же. Просто идея того, что она высасывает молоко из другого человека звучала как причина для тошноты.       В любом случае, выбирать ей не приходится — тело от кормушки отказываться не собиралось и для верности уже успело самостоятельно зажать в кулачке какую-то зелёную тесёмку, болтающуюся перед глазами. Ещё перед глазами, помимо тесёмки и груди, было уже привычно огромное лицо, кусок серой стены с жёлтым светильником и, собственно, всё. Она мимолётно подумала, что может быть её восприятие субъективно и тесёмка, стена и лампа могут быть другого цвета, просто она дальтоник, но это только ещё больше её запутало — и она решила считать себя обладателем полноценного зрения и не дурить себе мозги.       Верх одежды женщины выглядел очень просто — однотонная синяя ткань с рядом расстёгнутых мелких чёрных пуговиц из пластика, выглядевшая, как плотная синтетика. Те самые зелёные тесёмки, которые так понравились её телу, опоясывали шею женщины и уходили куда-то вниз — наверное, что-то вроде фартука, который завязывается не только на талии. Значит есть продвинутое производство уровня, как минимум, начала двадцатого века. Можно надеяться на компьютеры (она поверить не могла, что первое, что она вспомнила о ноутбуках, было видео с котиками. Она где-то нагрешила и испортила свою карму?). Есть компьютеры — значит есть доступ к гигабайтам информации о мире. Вдруг окажется, что в глубинах даркнета есть форум для перерожденцев с инструкциями что делать и как быть. Но все еще остаётся неясным, почему из-за головы незнакомки видно грубо обработанную гранитную стену. Это её осознанный выбор — жить в пещере?       Хотя нет конечно, какой выбор, идиотина безмозглая! Кто в здравом уме согласится торчать в сырой каменной яме, где света белого не видно?! Можно списать такую дурость на то, что она осознаёт себя меньше часа, но это так себе оправдание. Нужно прекратить задавать риторические вопросы, которые больше путают, чем помогают.       Она проснулась от того, что вокруг небо упало на землю с обещанным огнём и мечом Апокалипсиса! Это значит, что сейчас она в эвакуационном бункере, рядом с другими людьми, пострадавшими от катастрофы снаружи и скоро их спасут. Тогда возникает вопрос — почему бункер выглядит, как простая пещера, когда прогресс уже дошёл до этапа индустриализации? Воспоминания, связанные с эвакуационными помещениями, предлагали на выбор бетонные коробки и металлические бомбоубежища. Ничего, похожего на пиратский грот с уродливыми лампами. Действительно уродливыми, похожими на плод нечестивой связи керосиновой лампы и пузатого югославского светильника Meblo.       Женщина, которую она пока решила называть Хотаруобасан (очевидно, это было её имя, если она на него откликнулась), выглядела как настоящий человек женского пола, примерно лет тридцати. Она не хотела даже думать о возможной головной боли, если бы вдруг оказалось, что она переродилась, как человекоподобное существо другой расы — эльфом, например. В существование такой расы верилось слабо, но реинкарнация тоже была неподтверждённой теорией. И вот, она всё же здесь, терпит ужас грудного вскармливания от Хотаруобасан. В связи с этим, стоит отложить в сторону скепсис по поводу существования троллей под мостами, космических китов, иллюминатов и второго беспроводного наушника.       Что можно было сказать о внешности незнакомки, помимо того, что она была человеческой? Тёмно-каштановые волосы, узкие миндалевидные тёмно-серые глаза — обыкновенные цвета для одного из рода homo sapiens, никаких странностей. Черты лица азиатские, но больше как у полукровки — плоский широкий нос и маленький рот, но глаза большие, как у европеоида. Это индивидуальная особенность, или все вокруг хафу, японцы-полукровки? И что важнее, можно ли считать такое опознание расы чем-то существенным?       Это давало надежду на то, что она всё ещё на своей родной, любимой и хорошо изученной Земле. Той самой, что располагается в галактической нити Рыб-Кита, сверхскоплении Ланиакея, сверхскоплении Девы, скоплении Девы, местной группе галактик, галактике Млечный Путь, галактическом рукаве Ориона, Солнечной системе, третья планета от жёлтой звезды. Будете без навигатора пролетать, не заблудитесь, следуйте по дороге из космического мусора на орбите.       Ого, сколько всего она смогла вспомнить, всего разок поспав! Ещё пару перерывов на подремать — и можно будет перестать думать о себе, как о ком-то, кто был женщиной с именем и лицом, а теперь просто безымянное тело (звучит как-то чудовищно неправильно, но за неимением лучшей перспективы, лучше не предполагать заранее, что у неё в штанах). Новое открытие так её воодушевило, что она немедленно пересмотрела все вопросы, которые она задала сама себе, отложенные на потом.       Оказалось, что обувь — это элемент одежды, предназначенный для ног. Заодно стало известно значение обувной коробки, с которой она сравнила небытие после смерти — и близко нет ничего общего. Шизофренией называли расстройство личности, и мысли за неё не считаются. Помимо этого, вспомнилось ещё целая куча фактов из самых разных областей науки и социальной жизни, рецепты примерно десяти различных десертов, порода собаки, которая была дорога прошлой-ей — ирландский волкодав, и ноль личных сведений. Видимо, в первую очередь после смерти страдала именно личность, а остальное шло по остаточному принципу.       Она чувствовала себя двояко, думая о той, кем она была раньше. Испытывать сожаления об утраченной жизни не получалось — не за что было зацепиться. Не было никого, по кому она могла скучать — дорогие ей люди были, судя по всему, мертвы, а она сама не могла вспомнить даже своего имени, как бы не старалась. «Что ж, что ни делается, всё к лучшему», — мрачно подумала она, — «Я бы свихнулась, если вместе с подгузниками и отсутствием координации мне пришлось бы иметь дело с душевной болью от потери своего мира. Но всё равно, имя бы не помешало».       Кем она могла быть в прошлой жизни? Очевидно, взрослой — ребёнок так не паниковал бы от перспективы снова побыть младенцем. Она также была умной, может даже гениальной. Сложно поверить, что в ординарной голове могло бы содержаться столько знаний о физике, биологии, почему-то дизайне и даже основах юриспруденции. Больше всего, помимо собственного «я», пострадала география — она могла рассказать пару фактов из культуры многих стран, но где они находились, где жила она сама — нет, пустота. Абсолютно ничего. Хотя она и не собиралась переезжать туда, где жила до смерти, но такая выборочная амнезия раздражала до ужаса.       Знаний о Японии (раз первая, кого она увидела, выглядела полу-японкой) было совсем немного, видимо, нужен был внешний триггер. Пока что она могла сказать с уверенностью только то, что Хотаруобасан звали на самом деле просто Хотару с добавлением хонорифика. Из хонорификов она вспомнила только «чан», «кун» и «сан» — для девочек, мальчиков и уважительно. Так что странное «обасан» всё ещё оставалось загадкой. Ещё были сокровенные сведения о том, что готовят осидзуси при помощи пресса, а не давят сверху поваренной книгой, сдавленно чертыхаясь. И что чаевые официантам давать нельзя, обувь при входе снимают, аниме не только для детей, тануки дерутся при помощи мошонок, от сидения в позе сэйдза, то есть на коленях, ноги могут стать кривыми. На улицах мусорить нельзя, а то оштрафуют на бешенные деньги, роботы повсюду, сакэ на редкость гадкая дрянь — и, в принципе, всё. Ну, теперь можно хоть куда, с таким-то вооружением!       От собственного сарказама её спасла Хотару — и хорошо, а то существовал риск летально отравиться летальной дозой тупости, и на этот раз навсегда покинуть бренный мир. Женщина что-то говорила, похлопывая её по спинке, чтобы она отрыгнула излишки молока. Ну, раз человек так просит, то можно и уступить. Всё равно она уже грызла чужой сосок, блевануть на подложенное на чужое плечо полотенце — пара пустяков.       —Mochi-chan, аnata ga me o samashita koto o totemo ureshiku omoimasu! Momo-chan wa anata no koto o totemo shinpai shite imashita! — радостно, но по-прежнему непонятно воскликнула Хотару, баюкая слегка униженную девочку, которой пришлось не только исторгнуть из себя излишки молока, но и рыгнуть следом, а потом пережить вытирание грязного лица таким же грязным полотенцем.       Она даже не пыталась понять, что ей там рассказывает Хотару. Ясно уже, что на этом языке прошлая-она не говорила. Язык звучал, как японский, но, опять же, ясно, что экспертом по Японии прошлая-она тоже не была, иначе не прессовала бы осидзуси чем попало. Так что сказать точнее был ли язык Хотару действительно японским, или просто чем-то очень похожим, было невозможно. Оставалось только положится на свой быстрый, как гоночный болид, интеллект и попытаться вычленить хоть что-то, похожее на алгоритм или знакомые слова. Было ли это преимуществом чистого, как белый лист, младенческого разум, или последствием насильственного разгона мыслей волевым усилием взрослого ума — непонятно. Но, как известно, не стоит ломать то, что работает, и она не собиралась жаловаться на то, что думает со скоростью сто миль в час.       Что было знакомым? Пара слов, но без какого-либо контекста периодическое «аната» могло значить что угодно. Также она узнала «Момо-чан». Если есть «чан», значит, это женское имя. Обращение обычно идёт в начале фразы. Вывод — так звали того, на ком она проснулась полчаса назад. Не совсем ясно, была ли Момо-чан той, что так истошно кричала там, снаружи. Наверное, нет — после такого мучительного воя тишина звучит не как желание передохнуть и попить водички. Так звучат предсмертные вопли человека, испытывающего неописуемые муки.       Кем была та женщина? Просто незнакомкой? Родственницей? Матерью её тела — или всё-таки её матерью? Была ли она реинкарнацией, или попаданцем? Этично ли, не помня старых родителей, привязываться к новым? Способна ли она вообще на родственную любовь к совершенно незнакомым людям, если уже успела охарактеризовать себя, как рациональную, хладнокровную и интровертную эгоистку? От одной попытки решить ещё и эти дилеммы, глобальные, как дыры в озоновом слое, её голова снова начала болеть. К сожалению, предоставленное оборудование не может обработать поступивший запрос, пожалуйста, обновите процессор. Мдэ, а она ещё радовалась, как быстро у неё мозги работают, а оказывается она просто правильных вопросов не задала.       Поняв, что ранее стройный ход мыслей стал похож на вспугнутых птиц, разлетевшихся во все стороны, она решила остановиться на том, что ранее кричавшая женщина мертва, а она нет. Этому стоит порадоваться. Также есть другие женщины, готовые о ней позаботиться, и плевать ей сейчас, была ли забота о детях частью гендерного разделения труда или нет. Был ли кто-то из них её родственницей, тоже не понятно. Может, Хотару вообще значило «кормилица», а не имя, как она подумала. Кем ей приходилась Момо, которую она пока ещё не видела? И почему на каждый решённый вопрос появлялось три новых?!       Зато был решён один, самый важный вопрос. Следуя тому же алгоритму, методом исключения, было ещё одно слово с приставкой «чан» и не было никого другого, к кому могли так обратиться. Это значило, что она всё-таки девочка, и зовут её рисовый пирожок. Рисовый пирожок с начинкой. Рисовый пирожок! Пирожок! Мо-ти! Что за чертовщина?!       Это игры разума, в котором зияла дыра размером с Гранд-Каньон, или её действительно звали Рисовый пирожок?!

* * *

      Ладно. Понятно. Хорошо, если карма и существует, то она в прошлой жизни украла у больной старушки её любимого пуделя. Иначе как объяснить то, что её действительно звали Моти? По крайней мере, так её называла Момо, которой Хотару вручила сытую и очень расстроенную девочку. Рисовый пирожок с бобовой начинкой, обряженный в серое платьице — просто невозможно смириться с таким ударом судьбы. Она не была в восторге от этого имени и надеялась, что это просто милое прозвище — отзываться на этот позор она категорически отказалась.       Действительно, давайте назовём дочь Картошка Фри, у нас ведь уже есть сын Панкейк и близняшки — Макарошки с Сыром! Какая удача, что благородная дама Пицца Маргарита познакомилась в своё время с добрым сэром Спагетти Болоньезе! Ах, миссис и мистер Болоньезе, у вас такая большая счастливая семья, вам так повезло найти друг друга в мире, где другие родители называют своих детей нормальными именами!       Как оказалось, существование Момо отрицало всю галактическую нить Рыб-Кита и всё, что там располагалось. У неё были ярко-зелёные волосы. Как трава летом, как бутылка Спрайта, как лайм в мохито — зеленее некуда. Моти (она может не признавать этого вслух, но для личного пользования имя «Моти» может быть полезным на первое время) наверняка смотрела на зеленоволосую аномалию, как на демона — та даже спросила что-то у Хотару озабоченным тоном, указывая на девочку в своих руках.       Не поймите неправильно, Моти узнала-вспомнила о существовании краски для волос. Но она не слышала о том, чтобы вместе с волосами и бровями кому-то красили ресницы той же краской на пару тонов темнее. У мутанта, который доброжелательно тискал пухлые младенческие щёки Моти, мало того, что были тёмно-зелёные ресницы, но ещё и медово-карие глаза имели змеиный вытянутый зрачок, который реагировал на свет — точно не линзы.       В остальном лицо было совершенно нормальным, тоже принадлежащим хафу — на этот раз формой лица и губ, глаза тоже были типично-европейские, широкие. Моти смогла покрутиться на руках подвергающей сомнениям реальность Момо, пока та болтала на своём птичьем языке с подошедшим парнем, который наворачивал круги вокруг девушки, как территориальный пёс. Все вокруг — пара подростков, уныло кучкующихся в углу, стайка детей, бегающих друг за дружкой, пара угрюмых мужиков в зелёных жилетках — имели схожую внешность.       Точнее, внешность была разной, хотя такого цвета волос, как у девушки, которая сломала хрупкое мироздание Моти, ни у кого другого не было. У того, с кем ворковала Момо, были иссиня-чёрные волосы, собранные в длинный хвост у затылка, остальные щеголяли каштановыми и тёмно-русыми волосами всех оттенков. Цвета радужек тоже были человеческими, хотя зрение не было идеальным, и с расстояния больше пары метром у Моти начинало мутнеть в глазах. Так что теоретически кто-то за пределами видимости мог иметь радужные волосы и глаза, а у неё просто радар на пришельцев забарахлил.       Говоря про внешность, Моти имела ввиду общий для всех окружающих азиатский фенотип. Кто-то выглядел как идеализированный японец, как парень с хвостиком. У кого-то было плоское круглое лицо, или нависшее веко. Не было ни одного человека, который мог выглядеть, как чистокровный житель Европы или японец — даже у самого близкого к стандартным расцветкам Азии черноволосого и черноглазого Нобу были полные изящно очерченные губы, высокие скулы и узкий прямой нос. Он выглядел скорее, как мальчик-айдол из поп-группы, который вбухал немыслимые деньжищи на пластику, чем как живой человек. Был ли он действительно творением рук божьих, или человеческих, пока оставалось загадкой — синтетика у них была, в отличие от облицовки стен, пластическая хирургия оставалась под вопросом. Действительно, как можно сидеть, прислонившись к холодному грязному камню, как будто у тебя запасной позвоночник на антресолях завалялся?       Больше ничего заслуживающего внимания в пещере не было. Запах земли со сладковатыми нотками, из-за которого Моти решила, что она в лесной норе, оказался из-за гигантских деревьев, растущих по периметру пещеры, которые сводили толстые безлиственные ветви к центру комнаты. Моти не была дендрологом (кем только Моти, оказывается, не была! Отличный способ найти себя — метод исключения, всего лет пять-десять, и ты определишься с профессией, очень круто), но знала, что даже за пятьдесят лет никакое дерево не вырастет до такой высоты. Или формы — как плоские колонны. Деревянный Атлант держит на своих плечах плохо оштукатуренное небо, картина маслом.       Как только информация для анализа кончилась, Моти начала скучать. Всё, что можно, она уже оценила, разложила по полочкам, рассмотрела под метафорическим микроскопом и навесила ярлыки. В итоге можно было с уверенностью заявить о следующем:       Первое: с местом, где проснулась Моти, случилось что-то, называющееся «кьюби-но-йокай», «биджу» и «кицуне». Было ли это три разных вещи, или одна, которую называли разными именами — не совсем ясно. Моти поставила бы на то, что это всё про одно и тоже. Оно было страшным и использовалось не только, как определение катастрофы, но и как мат — Моти лично слышала, как кто-то уронил себе на ногу ящик и сказал что-то в духе «тыры-пыры биджу в дыры эту коробку» или как-то так.       Второе: Момо она нравилась. Прям настолько, что та отказывалась спускать девочку с рук, и начинала озабоченно стрекотать, когда Нобу или Хотару отбирали Моти, чтобы девушка могла поесть и размяться, не вставая с широкой деревянной лавки. Нобу она тоже нравилась, хотя он держал её, как кота — закинув на плечо и придерживая под попой. В такой позиции было очень неудобно вертеться, но можно было спокойно дёргать прямые гладкие волосы, собранные в хвост до самых ягодиц. А ещё он пах, как угли в костре, и от такого сильного аромата Моти хотелось чихать. Поэтому каждый раз она затихала у него на плече на пять минут, а потом начинала ужом выворачиваться из неловких мужских рук.       Третье: у Хотару был свой ребёнок — Хиро, похожий на мать, как две капли воды, которым она занималась в свободное от пригляда за остальными детьми время — так что может Моти подпадала под её юрисдикцию по возрасту и ничего личного за кормлением не стояло. Хиро был липким, как кленовый сироп, и очень громким, если его отпихнуть. Моти не горела желанием ни с кем общаться, поэтому вызвала поток слёз у мальчишки дважды, прежде чем Хотару додумалась растащить их по разным углам. Если в дальнейшем Момо попробует социализировать Моти, пусть принесёт кого-нибудь менее слюнявого.       Четвёртое: Момо не вставала с лавки, потому что у неё не было ноги, зато была деревянная кисть. Причём не просто какая-то уродливая болванка, которая призвана имитировать конечность, не выполняя своей функции, а настоящее произведение искусства. Протез был похож на те, что Моти могла видеть в фантастических фильмах, только сделан был не из металла, а из светлой лакированной древесины. Каждый сустав двигался, кисть сгибалась в запястье и вообще, если бы не разница температур и слишком гладкой поверхность, она бы ещё не скоро догадалась, что перед ней ненастоящая рука. Никто на Момо пальцем не тыкал, так что дискриминация по эйблизму в этом обществе отсутствовала. Или просто левые конечности считались не такими важными, как правые, попробуй отгадай.       Также Моти была уверена, что руки и ноги у Момо нет по причине того, что кто-то её их насильственно лишил. С чего она взяла? Оружие, припрятанное в самых разных местах на теле Момо, да и Нобу тоже — эти двое шли комплектом, отказываясь отлепляться друг от друга, когда Нобу возвращался из своих периодических отлучек. Моти успела рассмотреть у девушки прикреплённую к поясу сумочку, когда та полезла туда за баночкой с чёрными шариками, которую она вручила Нобу.       Помимо баночки, там были металлические ножи с длинным треугольным лезвием и петлёй на конце рукояти, диски с четырьмя лучами и дыркой посередине, иглы, заточенные с двух сторон, куча пузырьков и рулончики широких бумажных полос с красной окантовкой. Такая же сумочка была на бедре у Нобу. Моти не знала, что должны делать бумага и пузырьки, но остальное точно предназначалось для того, чтобы ранить себе подобных. Остальные на сумочки внимания не обращали, значит это было нормой — носить с собой оружие. Получается, что такие, как Момо, были здесь в порядке вещей, и кровавые сражения не были табу. Доходило ли до убийства — уже другой вопрос.       Пятое: одежда Хотару и одежда Момо различались по эпохам. На Момо была вполне современная футболка-безрукавка чёрного цвета, облегающая тело и плотные фиолетовые легинсы, обувь осталась где-то со второй ногой. Моти подозревала, что серо-синяя скомканная тряпка, на которой девушка лежала, как на подушке, тоже была частью её гардероба, но какой точно — сказать не могла. Хотару носила тёмно-синее платье ниже колен с рядом пуговиц от шеи до живота (разглядеть точнее получилось только когда женщина сняла фартук) и плетённые соломенные тапочки, выглядя типичной домохозяйкой из шестидесятых. Многие взрослые вообще были одеты в подпоясанные короткие халаты и широкие штаны, на некоторых были длинные халаты без штанов вообще. Нобу носил странную футболку с очень широкими горлом и рукавами, узкие штаны и белые бинты от середины икр до ступней. Такие же штаны были на мужиках в зелёных жилетках. Дети были одеты с таким же сбивающим с толку разнобоем. Что означало такое различие в гардеробе, Моти не знала — может, разные сословия, но тогда остаётся вопросом, кто выше по статусу?       Шестое: все, кроме Момо, Нобу и угрюмых мужиков были медленными, или это они были слишком быстрыми для остальных. Сама Моти спокойно успевала за Момо — та, устав от болтовни с другими, решила сыграть с девочкой в игру, где нужно было успеть хлопнуть по чужой ладони, пока та не отдёрнулась. Моти ловила чужую руку каждый раз, пока Момо звучала всё веселее и веселее с каждой удачной попыткой, называя её «youji kunoichi». Нобу, который присоединился к веселью, ловить получалось гораздо реже, но на каждый успех он реагировал, как будто Моти его не по руке шлёпала, а по голове. Для сравнения, Хиро, напросившийся в игру, ни разу не поймал даже кончиков пальцев и очень расстраивался, пока не получил в руки шнурок из причёски Момо.       Седьмое и последнее: другой мир оказался японоязычным, к её огромному удивлению. Помимо хонорификов, весь язык звучал как японский, который Моти могла услышать в аниме, кулинарных шоу и из песен вокалоидов. Ещё Момо постоянно щипала её щёки и называла «кавайи», то есть «милой». Сообразив, что культура тут тоже азиатская, Моти распознала халаты медленных людей, как простые кимоно, или юкаты. В целом, другой мир оказался не таким страшным, когда у неё получилось найти аналоги из своего старого.       В общем, выводы следующие: Моти теперь быстрая, ловкая, молчаливая по личным причинам и очень кавайная девочка, которую спасла зеленоволосая леди, чьей профессией было причинять боль себе подобным и парень, который был здесь главным, судя по тому, что все обращались к нему «Учиха-сан», когда он приказывал окружающим. В данный момент её жизни ничто не угрожало, и обстановка была признана условно-дружественной.       В течение дня Моти всяческим образом давала другим людям намёки на то, что общаться она не хочет. На попытки Момо поговорить она отвечала разворотом головы в сторону, и кроме девушки, ни у кого на руках сидеть не хотела. В ладошки-ладушки поиграла полчаса, прежде чем взять перерыв на послеобеденную дрёму. С Хотару тоже взаимодействовать отказалась.       Девочке нужно было взять перерыв — последние пару дней выдались настолько утомительными и богатыми даже не на события, а просто на размышления, что хотелось, чтобы от неё просто отстали и дали полежать в одиночестве. К сожалению, такого удовольствия ей пока получить не удастся — отпускать от себя младенца Момо отказывалась, и на твёрдую низкую лавку, на которой сиротливо лежала импровизированная подушка из грязной тряпки, класть её тоже не хотела.       Она как раз собиралась в очередной раз поспать, как вдруг раздались истошные вопли. Орали так, будто снова случилось «биджу». Момо, навалившаяся на присевшего рядом с ней Нобу и укрытая той самой тряпкой, распознать которую всё ещё не получалось, тут же рывком поднялась и напряжённо зашарила сузившимися глазами по пещере. Моти, которая от таких движений чуть не свалилась на пол, возмущённо взвизгнула на ухо девушке и вцепилась в её футболку всеми конечностями.       Орали из другого конца пещеры, но зловещее «кьюби» вроде было не слышно. Моти в который раз пожалела, что не понимает японского — сейчас это было бы гораздо полезнее, чем всё, что удалось отвоевать у Бездны до этого. Вопли шли волнами по нарастающей, заражая всех вокруг. Хотару встала перед испуганными детьми, в тщетной попытке заслонить сразу пятьдесят с гаком зарёванных мордашек от любого, кто на них покусится.       Милая и славная Момо, которая недавно дулась на отказ Моти поиграть с ней, внезапно как-то по-звериному вытянулась всем телом в сторону шума, ощерившись странной зубастой ухмылкой. Руки, до этого нежно обнимавшие Моти, свернулись вокруг детского тельца стальным волчьим капканом, сворачивая в компактный клубок — девочка даже запротестовать не успела. Моти показалось, что она услышала вибрирующее шипение из глубин горла девушки — как будто человеческий разум откинули в сторону и на освободившееся место пустили кровожадную тварь эпохи плейстоцена.       Так как перед глазами Моти были только её собственные руки, ноги и серое платье, то приходилось ориентироваться на слух. Пока что были слышны топот, удары, и даже немного стонов — кого-то уже ранили? Гвалт стоял такой, будто вся многотысячная толпа в едином порыве решила спустить пар, накинувшись друг на друга. В цивилизованном мире паникующую толпу разгоняли водомётами, но что-то Моти сомневалась, что в этой пещере есть телефон, по которому можно набрать 911 и вызвать копов.       Момо над ней что-то орала, поминая Нобу через слово, используя его имя вместо ругательства. Девушку трясло, как от лихорадки — и Моти трясло вместе с ней. Она не знала, чего боится человек с острыми ножами, которые можно воткнуть в чью-то слишком агрессивную задницу, но она сама безумно испугалась, что вот сейчас точно настал конец её второй жизни. Это было просто несправедливо! У неё даже шанса нет на спасение, она просто беспомощный младенец! Почему не лет через двадцать, когда она сможет на своих ногах убраться из людской бури?!       Шум как будто сконцентрировался вокруг Момо, кричащей всё громче и громче с такой злостью, что Моти хотелось спрятаться уже от самой девушки. Нобу тоже приказывал что-то охрипшим голосом — но всё было бесполезно. На её глаза непроизвольно навернулись слёзы, которые девочка не могла сдержать — рыдания были такими же бесполезными, как и паника, но на этот раз никакого щелчка внутри не происходило.       Моти услышала, как испуганно кричит Хотару — звонко-обречённо, как птица в силках. Крик оборвался хрустом и ударом чего-то тяжёлого об пол.       О мой бог, её убили?! Что с Хиро?! Почему Нобу ничего не делает — он же главный, чёрт побери!       Она не может так умереть, не может, не может, не может!       ОНА НЕ УМРЁТ ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС!!!       Моти вздохнула поглубже, силком заталкивая рвущийся наружу вой. Это не поможет. Успокойся, дыши четыре на четыре — вздохни, досчитай до четырёх, выдохни, продержись четыре секунды, промой и повтори. Дыши, у тебя есть лёгкие, лёгкие это хорошо, ты прошла через смерть и пустоту, ты собрала себя по кусочкам, ты пережила биджу, чем бы это ни было, ты сможешь, только дыши…       Не помогало. Руки продолжали трястись — или она вся тряслась? Из сжатых губ рвался жалобный скулёж — пожалуйста, помогите, пожалуйста! Остановите это всё!       Совсем рядом кто-то рявкнул что-то совсем дикое, даже не похожее на речь — просто вопль первобытной незамутнённой ярости. Момо оторвала одну из рук от Моти, и ударила в направлении кричавшего, развернувшись всем телом. На них плеснуло чем-то горячим и мокрым, и раздался звук, как будто кто-то дул в трубочку в стакане с водой.       Моти вдохнула тяжёлый железо-солёный запах, осмотрела своё серое платье, залитое чужой кровью, лившийся из перерезанной глотки. И завизжала.

* * *

      Момо, вялая от по-прежнему заживающих ожогов СЦЧ, пропустила начало бунта. Как ей потом рассказал Нобу, чёртовы гражданские взбесились из-за того, что пострадавшие были чьими-то родственниками, и как только один из пациентов испустил дух, какая-то ополоумевшая баба тут же заголосила «Убийца! Ты убил его!», бросаясь на отдыхающего на футоне ирьенина. Тот, очумевший от истощения очага, не сообразил, что это не нападение, и пинком отшвырнул истерически кричащую женщину куда-то в толпу.       Этого было достаточно для того, чтобы голодные, страдающие от недосыпа, истерзанные страхом за тех, кто не успел добежать до убежища люди бросились в атаку. Сразу же нашлись враги, привилегированные ниндзя, которые, конечно, были во всём виноваты — это же их поганый демон вырвался! Это они его выпустили, а страдают мирные жители!       Но пока что Момо не имела понятия, что происходит. Она подорвалась с насиженного места, как только раздались первые крики и приготовилась задорого продать свою жизнь. Её разум, всё ещё не проснувшийся до конца, даже не разбирал, где свои, где чужие — сейчас она была на поле битвы, где кругом враги, и нельзя расслабляться ни на секунду.       Из боевого транса куноичи вывело тихое пыхтение у груди. Кавагучи быстро, боясь упустить врага из виду, опустила глаза вниз. Откуда здесь ребёнок? На войне не было детей без защиты, тут все, даже десятилетние генины, были в фирменных жилетах — кто вообще позволил младенцу находиться на границе Кусы, где каменщики установили свои блядские ловушки на каждом квадратной метре?!       — Моти-чан, — сами собой шевельнулись её губы, — Крошка Дайфуку Моти…       Этого хватило, чтобы развеять остатки сна-видения — младенцев на войне действительно не было. Границу отбили год назад, а Иванины дорого заплатили за попытку откусить кусок больше, чем они могли проглотить. Сейчас была новая опасность — долбанный Кьюби, который почти три дня назад ворвался в деревню. Неужели повторное нападение?       Нобу скользнул рядом, стараясь не попасть в слепую зону, чтобы не нервировать Момо больше, чем она уже была. Куноичи радостно кивнула ему, благодарная за защиту. Гордости не было места на войне — ты либо работаешь в команде, либо умираешь один. Сейчас, когда из оружия у неё была только пара кунаев и несколько сюрикенов, помощь была как никогда кстати. В конце концов, она собиралась за этого мужчину замуж, прикрывать ей спину была его прямая обязанность.       — Эти придурки убили нашего ирьенина! — заорал Учиха на замешкавшихся подростков, — Отряд, построение Свиньи!       Генины, чьих имен Момо узнать не потрудилась, послушно образовали круг вокруг воющих, как сирены, детей. Тётушка Хотару передала Хиро-куна кому-то из старших, и встала перед трясущейся в ужасе малышнёй. Защитница из неё была аховая, но в качестве моральной поддержки сойдёт. Чуунины, Ичиро и Ниро, встали позади генинов, чтобы иметь пространство для манёвра.       В маленьком бункере будто открыли филиал Джигоку — обезумевшие от стресса гражданские кидались друг на друга, забивая слабых и больных, затаптывая упавших. Момо, не отрываясь, следила за каждым, кто посмел бы приблизиться к их углу, где пока царило относительное спокойствие. Пока что, насытившись кровью несчастного медика, имя которого Кавагучи тоже не могла вспомнить — только усталое, осунувшееся мужское лицо, — с остервенением рвали друг друга на куски вдали от нее.       В своей звериной жажде насилия, некоторые уже начинали сходить с ума — то и дело раздавался безумный хохот, от которого куноичи хотелось передёрнуться. Она заметила краем глаза, как распаленные мужчины утащили куда-то вопящую девушку, с которой уже успели содрать косимаки — бедняжка наверняка была из традиционной семьи, раз носила нижнее бельё, которое даже Хьюга не требуют одевать, под простеньким зелёным фурисодэ.       Больше всего Момо злило, что она не может встать с постели и самой разобраться с творящимся вокруг хаосом — без поддержки чакры или Нобу она даже шага сделать самостоятельно не могла. Хорошо хоть, что сейчас куда-то идти было не обязательно — всё самое важное происходило на расстоянии в пару метров.       Но вот кто-то обратил внимание генинов, которые стойко держали позицию Свиньи — традиционную защитную формацию, которой в первую очередь учат каждую команду сопровождения, чтобы охранять своего клиента со всех сторон. Кто-то заорал «это вы во всём виноваты!», и другие тут же подхватили, будто это был лозунг, «ваша вина, ваша вина!». Как будто это Нобу или она лично Кицуне выманили из джинчурики! Скудоумные паразиты! Момо в ярости зашипела на них, распахнув рот, готовясь укусить и сожрать каждого, кто к ней сунется. Она сдохнет, но не пустит врагов к детям и её сестрёнке!       Нобу тут же крикнул подросткам «Держать строй!», как будто те могли куда-то сбежать из закрытого помещения, и отошёл влево от Момо, прикрывая её слабую сторону. Он ещё раз попытался продавить авторитетом Учиха из главной ветви идущую на них кровожадную толпу, и всего, чего он смог добиться, это летящих в его сторону камней. И где только взяли, твари безмозглые…       Дальнейшее было похоже на попытку волны разбить скалу. Даже неопытные молокососы-ниндзя могли без проблем справиться с огромной толпой слабых гражданских. Там, где мелкий генин мог поднять вдвое больше, чем вес своего тела на вытянутой руке, гражданские с трудом поднимали хотя бы тридцать килограмм. Поэтому каждый удар даже куноичи, которая выглядела тощим задохликом, попадая в цель, ломал прущим на таран простым людям руки, ноги, рёбра, а иногда и шеи.       Проблема была лишь в том, что шеи ломать было нельзя — каждое убийство простого жителя Конохи рассматривалось Гражданским Советом, зачастую не в пользу ниндзя. Каждый убитый здесь и сейчас означал для генинов как минимум, штраф, а как максимум отстранение на неопределённый срок от активной службы — и если у вас не было финансовой подушки безопасности, то за простой можно было отощать на десяток кило и потерять результат многолетних тренировок тайдзюцу. Или того хуже.       Момо по-прежнему не расслаблялась, укрывая малышку в тисках собственных рук, так, чтобы одна не перекрывала другую, и можно было бы мгновенно взять лежащий рядом кунай. Ну и что, что она была левшой, и не могла точно прицелиться правой рукой? За год тренировок с Нобу, который как и все Учиха, славился своей меткостью, она научилась сюрикендзюцу лучше, чем до потери ведущей конечности!       Моти-чан неожиданно начала трястись в её хватке, как будто у неё начался приступ эпилепсии — этого ещё не хватало! Как ей сейчас помочь, в центре бойни, да ещё и без медика?! Кавагучи крикнула Нобу «защита на тебе!», и перевела внимание на ребёнка. Слегка ослабив защитное объятье, она быстро проверила малышку — глаза, остекленевшие от ужаса, по маленькому лицу текут целые ручьи слёз. Бедная крошка Моти-чан… В остальном, она была в порядке, ничего, похожего на эпилепсию. Слава Духу Огня, Ками и всем мелким божествам, что Моти-чан не нужен ирьенин, которого у них теперь не было — спасибо гражданским!       Отвлечение от поля боя никогда не было хорошей идеей. Вот и сейчас куноичи оторвали от проверки состояния Моти-чан вопли генинов. Один из них умудрился подвернуться под руку какому-то мужику, который тут же рванул на себя мальчишку, выворачивая ему руку, держащую кунай, заставляя уронить своё оружие. Вот идиот! Ниндзя, потерявший оружие — это не ниндзя, а бесполезный мясной щит! Чему генинов сейчас в Академии учат?!       Второй рванулся на защиту товарища, открывая правый фланг, и туда тут же проскользнул второй такой же громила, похожий на первого, как две капли воды. А ещё он походил на тех, которые увлечённо насиловали где-то девчонку в зелёном фурисодэ — видимо, вся семейка не отличалась законопослушностью. И как их Учиха упустили? Может, на этих уродов так вседозволеность подействовала?       Он, по примеру своих братцев, тут же направился навстречу невинной женщине — тётушке Хотару. Ни Ичиро, ни Ниро не успели отреагировать, когда мужик подхватил закричавшую от страха Камату-сан, и потащил её в толпу, пятясь. Чуунины, слишком занятые сдерживанием орущих от ненависти людей не успевали ничего сделать — убивать, не щадя, своих они не могли, а ранить, не убивая, в такой сутолоке не получится.       — Спаси её! — заорала она на Нобу, который тоже стоял, как статуя, у левого плеча Кавагучи и, не отрываясь, сканировал толпу Шаринганом.       — Не могу, он голову прикрыл! — заорал он не менее агрессивно в ответ, — Если я его раню, этот гад ей шею свернёт!       — Ты же долбанный Учиха, сделай что-нибудь!       Не дожидаясь, пока двое вышестоящих ниндзя закончат ругаться, один из генинов, который пытался закрыть прорыв справа в формации, кинул сюрикен наобум, попав в плечо неадекватному селянину. Тот тут же развернулся к мальчишке, опрометчиво подставляя беззащитный затылок и шею Нобу. Учихе хватило времени, что мгновенно прицелится, и кинуть кунай точно между позвонков мужчины, подрубая позвоночный столб.       Гад рухнул, как подкошенный, так и не выпустив Хотару-обасан из рук. Оцепеневшая Момо наблюдала, как обмякшее тяжёлое тело придавливает собой женщину, мгновенно ломая ей шею.       — Нобу-кун, ты идиот! Защищай детей! — решив, что позже отругает своего парня за слишком сильный бросок, она резко мотнула головой в сторону громче прежнего заголосивших малявок, — Я справлюсь!       Нобу посмотрел на неё алым, будто залитым кровью, Шаринганом, и резко кивнул. Он так делал каждый раз, когда они расставались дольше чем на пару часов — смотрел активированным додзюцу на её лицо, чтобы запечатлить в своей памяти каждую черту «Персиковой химе-чан». Момо огорчённо вздохнула — как же хорошо начинался день, и как же хреново всё обернулось сейчас. Может, не стоило ей так игнорировать окружающий мир, хотя чем она вообще могла помочь людям, когда даже чакру не могла разогнать по телу…       Взвизгнула от боли десятилетка-куноичи (она действительно должна узнать их имена после боя), пропуская метнувшегося вперёд ещё одного гражданского. На удивление быстрого и сильного — наверное из тех, кто не прошёл финальный экзамен в Академии, и устроился на простую работу, злясь на каждого шиноби за не исполнившуюся мечту.       Кавагучи скривилась. Неудобно идёт, с левой стороны. Ничего, и не таких самоуверенных уродов убивали!       Как она и думала, у бешенной собаки и то мозгов побольше будет — придурок встал перед ней, лишаясь преимущества внезапной атаки, и решил поговорить.       — Я тебя сейчас, сука порубленная… — что он её сейчас, болтливый дебил договорить не успел, подавившись словленным точно в сонную артерию кунаем. Правда, кинула она всё равно по привычке левой рукой, но раз попала, то и претензий к исполнению принимать отказывается.       Момо улыбнулась точному удару — какая же она молодец, что в Суне заказала протез, у мастера-кукловода! А Ишикава тогда ругалась, что Момо на свои прихоти четыре зарплаты спустила! Ха, ну и кто теперь прав, а, Асами-сан? Момо скажет вам, кто — она, Кавагучи Момо, живая и боеспособная транжира!       Молча рыдающая до этого момента Дайфуку Моти на руках у куноичи вдруг прекратила дышать совсем. Не успела куноичи проверить, что не так с ребёнком, как та уже сделала глубокий вдох, набирая полные лёгкие воздуха и закричала, выпуская вместе с воздухом волну чакры, смешанной с ки.       Рванувшаяся во все стороны беспорядочная чакра придавила к земле слабовольных гражданских. Кавагучи тоже досталось — Моти-чан не могла контролировать поток обезумевшей ян-чакры, фонтанирующими скачками переходящей от слабых плесков до необъятного цунами, движимого только одним желанием — немедленно избавиться от того, что напугало источник ки.       Мир прислушался к этому желанию. Люди, минуту назад готовые вгрызться в глотку ближнему своему, повалились на землю в полуобморочном состоянии. Примерно также себя чувствовали слабосилки-чуунины и генины. Только Нобу выглядел таким же непоколебимым, как скала, о которую разбилось даже бушующие озлобленные волны. Момо подумала вдруг о том, что не знала бы, что ей делать на скучной гражданке, если бы не этот великолепный Учиха, обёрнутый вокруг её пальца.       — Хорошая работа, Моти-чан, — Кавагучи поцеловала потерявшую сознание от выплеска чакры девочку, — Ты, оказывается, отлично справляешься с давлением социума.

* * *

      Нобу подавил очередной тяжёлый вздох. Больше всего на свете ему хотелось в комплекс Учиха, к Фугаку-доно в офис, разобрать нескончаемые стопки документов клана. Потом можно зайти в Полицию, и помочь заполнить их бумаги. Ещё можно забежать кратко в свой кабинет, раздать указания подчинённым и перебрать свои собственные документы. Как же он скучал по простым, понятным, любимым свиткам, которые не могут неожиданно сойти с ума, круша всё на своём пути.       Будучи командиром корпуса Чуунинов, Учихе Нобу никогда не приходилось даже повышать голос на других. Генины и другие чуунины стояли ниже его по рангу и считались подчинёнными. Джоунины уважали профессионализм Учихи, который сам не становился джоунином только чтобы остаться на должности командира корпуса чуунинов — почему-то считалось, что высокоранговые ниндзя нужд и потребностей низкоранговых не понимают. Его ценил Фугаку-доно, который приходился ему дальним дядюшкой. Даже Сандайме и Йондайме считались с его авторитетом. Сегодня ему пришлось орать, как крестьянскому мальчишке на таких же крестьян. Позор для Учиха — хорошо хоть никто из клана не видел.       Персиковая химе-чан не оценила его страданий. Она скорчила скептическое лицо на его маску спокойствия, мол, какой ты ерундой занимаешься, Нобу-кун, и продолжила раздавать указания малышне вокруг неё. Сейчас, когда Камата-сан была мертва, роль воспитателя взяла на себя злая Момо, которая с детьми начала общаться два дня назад. Вот и сейчас, она предложила в качестве утешения рыдающим детям, которые наблюдали смерть своего воспитателя своими глазами, резкое «а ну не ныть!» и подзатыльники самым взрослым.       С одной стороны, он хотел бы осудить куноичи за такой подход к травмированным неклановым детишкам, а с другой не мог не оценить эффективность такого метода. В клане тебя с пелёнок учат, что смерть такая же часть существования, как и жизнь, и что сущность шиноби заключается в постоянном балансировании между этими двумя частями. К моменту поступления в Академию клановый ребёнок был готов пожертвовать собой ради благополучия клана и Конохи, или убить по той же причине.       Гражданские, с другой стороны, не имели такого воспитания и становились эмоционально зрелыми примерно к шестнадцати-семнадцати годам. Персиковая химе-чан, как клановая, не понимала, как может десятилетка распускать нюни из-за чужой смерти — она-то в свои восемь лет уже десяток-другой глоток перерезала, и потравила не меньше сотни врагов. Страдать положено молча, в одиночестве и недолго — а пока ты на условно враждебной территории, будь добр, подотри слюни-сопли и следи за своей спиной. Точка. Обсуждению не подлежит.       Повозмущавшиеся для проформы дети получили ещё пару подзатыльников и покорно заткнулись. Кавагучи тут же раздала младших, которые уже могли говорить и бегать, а потому за ними нужен был особый пригляд, старшим, и сказала, что каждый, кто упустит своего делегированного мелкого, получит от неё особое наказание. Какое именно, не уточнялось, но прозвучало страшно, и лишних вопросов не возникло.       Генины Дайки и Горо утешали свою напарницу Этсу, которая сегодня впервые убила и теперь тряслась в шоке. Их сенсея здесь не было — он погиб при атаке Кьюби, и в рядах наивных десятилеток тут же начался разброд и шатание с выяснением отношений. Вот и сейчас, один из мальчишек попытался одновременно обнять Этсу и отпихнуть в сторону второго с такими же намерениями. У Нобу не было ни сил, ни желания разбираться ещё и с переживаниями генинов, поэтому он дал им полчаса на внутренние разборки и пошёл обсуждать план действий с Ичиро и Ниро.       Братья Сакаи в деревне были в какой-то степени знамениты. Не в положительном смысле, правда. Как командиру чуунинов, Нобу приходилось разбираться с назначением каждого подчинённого. В большинстве своём проблем не было никаких — каждые полгода активный чуунин должен был взять перерыв на месяц и поработать внутри деревни, так называемым «деревянным кунаем» или «сюрикеном».       Это делалось для того, чтобы ниндзя не перегорали на работе, получая своего рода отпуск от активной службы, а также для взаимозаменяемости каждого инструмента Деревни — чтобы в один прекрасный день не случилось так, что в Конохе никто не знал, что делать с поступающими запросами на миссии, или держал кунай не той стороной. Так вот, братья Сакаи были теми, кто полгода сидел в деревне, на месяц выходил на миссии, косячил, и возвращался домой с умеренным позором на седины своих почтенных предков (Нобу позволил себе скривиться, подумав, как на его словарный запас повлияла Момо-чан — раньше он сказал бы что-нибудь вроде «доставляли трудноустранимые неудобства»).       Сакаи Ичиро был старшим из двух братьев и тем, кто втягивал в неприятности. Ниро был тем, кто вытягивал их двоих из проблем и отчитывался застывшему от невыразимой злости Нобу о том, что очередная миссия пошла не так, но их вины в этом нет, простите пожалуйста, Учиха-сан, мы больше так не будем! Нобу им не верил, и посылал на самую скучную работу — проверять работу всех печатей в деревне, которые в большинстве своём и так работали идеально, потому что их ставила Узумаки-химе, которая жена Шодая. И если бы семья Сакаи не отвечала уже несколько поколений за эти печати, он бы им поручал очистку канализации, чтобы знали, как сильно они достали Учиху своим идиотизмом. Единственный их плюс, помимо знания барьерных печатей (за то, что в панике они забыли о последнем круге барьерной печати, они уже получили выговор), был в том, что эти двое почти не разговаривали ни с кем, кроме друг друга.       Вот и сейчас, получив задание посменно стоять на страже, огороженной от остальных Дорью Хеки территории, они молча кивнули в унисон, и пропали с глаз.       По правилам, как человеку с самым высоким рангом в экстренной ситуации, Нобу следовало бы сейчас организовать работу не только их небольшого участка, но и остальной части убежища. Однако стоило ему уйти от Момо дальше, чем на десяток метров, как все инстинкты Учихи тут же рывком посылали его обратно, где находилась беззащитная возлюбленная, которая сейчас находилась в худшем состоянии, чем раньше — чужая чакра точильным камнем прошлась по обожжённым каналам и отодвинула восстановление ещё на неделю-другую.       Поэтому он решил не противостоять своему инстинкту Учихи, нашедшего свою пару, и коротко переговорить с успокоившимися гражданскими, не отходя от земляной стены дальше, чем на метр. Не скрывая своего презрительного отношения к слабовольным селянам, Нобу в приказном порядке велел организовать первую медицинскую помощь пострадавшим, положить трупы у дальней стены, раздать медикаменты и урезанный паёк своим согражданам и не подходить к ним ближе, чем на десять метров. Его слабо интересовало сколько конкретно пострадало, а сколько умерло — сжечь катоном хотелось всех без разбора.       Маленький Хиро, оставшийся без обоих родителей (его отец, бесклановый чуунин из корпуса разведки, был убит в ходе миссии уже после окончания войны), проснулся и требовал еды. Стандартный паёк состоял из сушёного мяса, спрессованных рисовых витаминизированных батончиков, простого риса и дегидрированных овощей и фруктов. Можно было накормить кого-то с зубами, но не пятимесячного ребёнка. Пока что его поили водой и рисовым отваром, но долго он так не протянет. Моти-чан не просыпалась после впечатляющего взрыва хаотичной чакры, но больной не выглядела. Её тоже напоили водой из бутылочки, очистили от чужой крови, и оставили дремать на руках у одного из детишек.       Нобу поднял руку, чтобы потереть занывший висок, но вовремя одёрнул себя. Сейчас он был лидером, который должен был руководить сильно поредевшей группой людей, разделившейся на агрессоров и жертв, запертых друг с другом в одной пещере. «Наверное, так же себя чувствовали Шодай и Мадара-доно, когда Коноха только зародилась», — подумал он украдкой, и тут же устыдился своих мыслей, приравнявших его к Богу Шиноби и самому могущественному из клана Учиха.       Этсу наконец-то успокоилась и прекратила поливать слезами своих сокомандников. Как бесклановая куноичи с такими же бесклановыми напарниками, слово которых не имеет веса, она прекрасно понимала, что Гражданский совет не будет снисходителен к таким обстоятельствам, как защита её жизни. За смерть нескольких обезумевших деревенских жителей её могут сослать в «улей» — корпус медовых куноичи, которые работают разведчицами не благодаря своим навыкам, а при помощи тел. Самая позорная для куноичи участь — сказать, что ты «пчёлка», значит признать, что у тебя не было достаточных навыков, чтобы работать в любом другом месте, чем в том, где нужно просто раздвигать ноги по требованию и слушать, что говорят пьяные посетители борделя, в который тебя командировали.       Учиха не умел утешать никого, кроме Момо и покойного кузена Обито-куна — им обоим хватало эмпатии понять, что лицо страдающего запором Нобу — это его сочувствующее лицо, и не требовать большего. Персиковая химе-чан, поначалу не желающая иметь с ним дела, быстро раскусила, с чем она имеет дело и не смотрела на лицо Учихи в принципе, следя за настроением своего парня по колебаниям чакры, а Обито-отото вырос на его глазах и был самым чутким из Учих.       Этсу такого опыта не имела, поэтому слова «я разберусь с этим», сказанные ледяным, как горные пики страны Железа, голосом восприняла как «я лично отведу тебя в корпус пчёлок, и вручу самому страшному пчеловоду из возможных». Мальчикам пришлось силой останавливать новый поток слёз, на этот раз от страха. Потом девочка конечно, поняла, что страшный Учиха-сама имел в виду и разразилась новыми рыданиями, на этот раз от счастья. Горо, уставший от того, что его постоянно мочат, плюнул на утешения и лег спать, Дайки, попытавшийся демонстративно сыграть на контрасте, тоже долго не продержался и присоединился к сокоманднику — сегодня их решили не дёргать с дозором.       Ночь прошла спокойно — выдохшиеся люди физически были не способны на повторный бунт. Нобу подумал, что было бы неплохо отловить самых активных из «мятежников» и запереть их в пустой кладовке, пока те не решили повторить свой «подвиг», и задавить массой измученных ниндзя. Но потом решил, что если он попробует сунуться в этот котёл с едва перекипевшими страстями, то рискует вновь начать конфликт. Даже в скрытой Деревне всё равно находились индивидуумы, которые приходили на порог к чакропользователям, просили убежище, а потом пытались выбить какие-то привилегии на основании того, что им все кругом должны и они на своих хрупких плечах держат всю экономику Конохи. Те, кто действительно работал на благо Конохогакуре, кстати, таких идей не поддерживали и сами разбирались с самыми голосистыми из протестантов системы.       Утром третьего дня чуунин даже не пытался вмешаться в самопроизвольно возникшее подобие управления у простых жителей. Пара крепких мужиков из тех, которые пытались сдержать особо ретивых, самостоятельно утихомирили тех, кто попытался воспользоваться усталостью остальных и разжиться дополнительным пайком. Они же сами додумались до использования кладовки, как временной тюрьмы, и затолкали туда нарушителей, как маринованные огурцы в банку — впритирку к соседям. Эти же деятельные мужики распределили футоны так, чтобы хватило всем, и разделили пайки на каждого, хотя бы по чуть-чуть. Нобу искренне их поблагодарил и даже соизволил отойти ненадолго от заболевшей вялой Момо-чан, чтобы запечатать трупы умерших от травм при нападении демона и своих сограждан. Ему сообщили, что их было почти полтысячи — восьмая часть всех находящихся здесь людей. Учиха подавил желание передёрнуть плечами, с трудом сохраняя на лице маску вежливого равнодушия.       Больше всего его беспокоила сейчас Персиковая химе-чан. Сегодня ему пришлось нести её на руках до уборной, чтобы она могла умыться и стряхнуть чешуйки крови с одежды — с помощью простейшей манипуляции чакры ниндзя могли избавиться от налипшей на их одежду сухой грязи, и с высохшей кровью этот трюк тоже работал, пусть и частично. Нобу не долго думая, сам провёл руками по футболке — кровь послушно отошла от ткани, собираясь бурой пылью на пальцах шиноби, оставляя заметное алое пятно на месте сухой корки (почему-то цвет крови вымывался тяжелее всего, но зато исчезал запах и звук, которые могли выдать ниндзя на задании). Момо даже не пыталась протестовать, как обычно, болезненно-тяжело дыша ему в ключицу слишком горячим воздухом. Больше всего Нобу боялся, что её высокая температура была вызвана не усиленным исцелением, на которое было способно тело ниндзя даже без участия чакры, а сепсисом из-за отторжения омертвевших каналов чакры. В этом случае требовалось вмешательство специалиста, которого у них не было.       От мыслей о том, что он будет делать, если его дорогая Момо-чан, которой он непременно предложит перенести свадьбу на более ранний срок, как только они отсюда выберутся (он старался не думать о том, что будет, если выберется он один), его оторвало шарканье рядом. Мнущаяся и мямлящая Чиба Этсу, занавесив лицо соломенно-светлой чёлкой и заикаясь, с трудом сумела донести до сведения Учихи-сана, что она просит разрешения помочь Кавагучи-сан, как помощник ирьенина. Нобу едва сдержал порыв обнять генина, боясь, что та от ужаса хлопнется в обморок.       Оказывается, помимо дзюцу бесконечных слёз, Чиба-чан также неплохо владела Шосеном, который уже умела приспосабливать под свои нужды, меняя колебания и плотность потока медицинской чакры для получения нужного ей результата. Сейчас она использовала Мистическую руку вместо гематологического анализатора, рентгена, УЗИ и томографа. Момо-чан морщилась, когда медчакра касалась ноющих каналов СЦЧ, но ничего не говорила, боясь спугнуть нервную куноичи.       — Признаков омертвения чакроканалов не обнаружено. Заражения тканей не обнаружено. Признаков сепсиса не обнаружено. Антитела отсутствуют, — механически надиктовывала Чиба-чан, привыкшая, что каждый раз, когда она использует Шосен, рядом стоит старший ирьенин и записывает предоставленные данные, — Наблюдается лёгкое истощение организма вследствие активного исцеления ян-чакрой пациента, некритичное повышение температуры тела — 37,2 градуса, лёгкая дегидратация тканей. Угрозы жизни для пациента данное состояние не несёт.       Нобу мог не разбираться в ирьёниндзюцу, но слова «сепсис» и «омертвение» в контексте «не обнаружено» звучали очень ободряюще. Из того, что он понял, Момо-чан рекомендовалось побольше есть и пить, поменьше двигаться и терпеливо ждать, пока СЦЧ не заживёт сама. С едой было не очень, но воду он был готов таскать Персиковой химе-чан хоть чанами.       — Благодарю за работу, Чиба-сан, — официальным тоном поблагодарил он краснеющую Этсу. Девочка выглядела так, будто ей ужасно неудобно принимать заслуженные похвалы — вероятно, так было с каждым гражданским ниндзя, которых обычно редко хвалили даже за выдающиеся достижения. Все из-за проблемы системы поддержки кланов, которые пока никто не мог разрешить. Нобу надеялся, что Намикадзе-доно сможет разобраться с притеснением бесклановых, раз он сам происходил из семьи простых джоунинов, которые не могли похвастаться происхождением.       Сияющая даже от такой сухой похвалы Чиба-чан тут же предложила свои услуги, как ирьенина для малышни и людей, оставшихся за стеной дотона. Учиха разрешил ей проверить состояние детей, но запретил выходить к гражданским — лёгкие травмы могли зажить без помощи медика, а сложные она лечить пока не умела, и если кто-то опять попробует сорвать злость на ирьенине, то в этот раз Нобу лично пустит пару Великих огненных шаров по людям, невзирая на последствия.       У большей части малышни были похожие с Момо-чан симптомы без учёта повреждения СЦЧ со всеми вытекающими последствиями — истощение от недостатка еды, обезвоживание, стресс. Пару разбитых носов, исцарапанных коленок и локтей Этсу залечила с лёгкостью, над вывихнутым запястьем замерла на полчаса, потея и тяжело дыша. Закончив с рукой неудачливого шестилетки, она перешла к по-прежнему бессознательной Моти-чан.       Девушка, до этого безвольно лежащая на подложенным на лавку футоне, и наблюдающая за маленькой медсестрой, поднялась на локтях, встревоженно наблюдая за манипуляциями генина. Кавагучи уже считала девочку своей, и Нобу не имел сил ей перечить, даже зная, что она ужасно расстроится, если родители Моти-чан живы и ищут своего ребёнка.       — Она просто устала. Я не вижу признаков даже лёгкого истощения очага после такого сильного выброса ки. Не сказала бы, что у Моти-чан есть хоть какие-то проблемы со здоровьем, — устало отрапортовала генин, которая уже почти исчерпала свой маленький запас чакры. Что ж, это хорошо, потому что, если бы ещё и Моти-чан заболела, у Нобу случился бы инсульт от перенапряжения.       — А что по поводу остатков печати у неё на очаге? Можешь что-то сказать, Этсу-чан? — поинтересовалась оживившаяся куноичи, пытаясь привстать, чтобы понаблюдать за действиями генина. Учиха растерял свой стоический фасад, бросаясь к своей ненаглядной Персиковой химе-чан на помощь.       Дайки и Горо прыснули, наблюдая за тем, как гордого Учиху, который выглядел, как ожившая статуя со своим выразительным обликом, отпихнули раскрытой ладонью, впечатанной в лицо. Нобу в ответ облизнул подставленную ладошку и засмеялся, когда в ответ на него заверещали, и обтёрли слюни о клановую одежду с моном учива на спине. Ну и ладно, для Персиковой химе-чан ничего не жалко, тем более после трёх дней эта рубашка всё равно похожа на половую тряпку.       — Печать я не узнаю, но она не подсоединена ни к очагу, ни к каналам. Больше похоже на то, что это остатки диагностической печати, применяемой для базовой проверки состояния чакры пациента. Ничего страшного, опытный педиатр снимет без проблем, — ответила Чиба-чан, приваливаясь к лавке, на которой отдыхала успокоившаяся Момо и улыбающийся Нобу.       Кавагучи ухмыльнулась радостным новостям и затащила к себе на футон, разложенный на лавке (раньше она отказывалась от такой «роскоши» в пользу других, и согласилась только под давлением жениха) пискнувшую от неожиданности Этсу. Теперь, когда куноичи узнала имена каждого генина (в основном, под напором совести, потому что общаться с крикливыми мальками в её состоянии было похоже на визит к Ибики на работу), находившегося под временным командованием Нобу, она была гораздо менее насторожена и охотнее впускала в личное пространство незнакомых десятилеток. Точнее, одну конкретную десятилетку — Чибу Этсу. Горо, относительно тихого и слегка смахивающего на Учиху своей надутой моськой, и Дайки, с волосами чуть темнее, чем у напарницы пока такой чести не удостоились.       — Поспи, Чиба-чан, а потом уже иди к своим. Мальчишки и без тебя справятся, Нобу-кун им спуска не даст, — зевнула во всю пасть Момо-чан, демонстрируя Учихе свои чуть-чуть увеличенные тонкие клыки, об которые он постоянно резался при поцелуях. Нобу перегнулся через генина, стараясь не придавить вытаращившую глаза девочку, поцеловал в лоб Момо-чан и пошёл на следующий обход — оставлять всё на бедовых братцев Сакаи он не собирался.       А вечером их спасли, причём в таком стиле, что и не сразу догадаешься, что это спасение, а не новое нападение.       Дверь, которая по задумке проектировщиков, должна была выдержать прямое попадание биджудамы, снесло с петель от удара красноволосой немолодой женщины, одетой в боевое мофуку. Нобу поначалу принял её за супругу Намикадзе-доно, Кушину-сама, но потом разглядел морщинки в уголках глаз и губ, и понял, что женщине из клана Узумаки перед ним не меньше сорока и до бесконечности — Узумаки славились своим долголетием и красотой, даже в шестьдесят выглядя, как будто и четвёртого десятка не разменяли.       Нобу точно её знал — или думал, что знал. Было что-то общее в лице незнакомки и Узумаки Кушины — форма ли губ, или овал лица? Да нет, Учиха был готов поклясться, что видел незнакомую Узумаки в деревне, пусть и мельком. Как токубецу-чуунин, он просто обязан знать наиболее значимых лиц Конохи — и теперь его начинала бесить собственная выборочная амнезия. Впрочем, если эту куноичи пропустили патрули Анбу, которые рыскали по Конохе, выискивая желающих половить рыбку в мутной воде, то Нобу позволит себе подумать над загадкой личности женщины позже.       — На выход! — зычным голосом рявкнула она на людей, столпившихся в дальнем от двери углу. Очевидно, что желания разбираться с тем, что тут происходит, и почему пещера поделена на части при помощи кривого Дорью Хеки у неё не было. Вообще, она казалась раздражённой на весь мир, который испытывает её хрупкое терпение, и если хоть кто-то попытается сейчас начать качать права, то живым он убежище №4 не покинет.       Люди тонким ручейком потекли за двери, боясь устроить давку и разозлить Узумаки-сама. Нобу подождал, пока выйдут все гражданские, отменил свою технику и закинул на закорки Момо — она смогла сцепить локти на груди Учихи и закрутить ноги вокруг его талии (точнее, обернуть правую ногу вокруг протеза), чтобы освободить ему руки. В освободившиеся руки он взял спящую Моти-чан, которую не посмел бы потерять из виду, а иначе Персиковая химе-чан, как очухается, ему голову отгрызёт.       — На выход. Построение Кролика, — скомандовал он малышне и те послушно выстроились по двое в ряд за братьями Сакаи. Строй замыкали генины, которые обеспечивали прикрытие сзади. Нобу кивнул удовлетворённо — формации Кролика учили каждого жителя Конохи с первого дня в детском саду, потому что именно такая формация использовалась для эвакуации в случае нападения. Покойная Камата Хотару была хорошей учительницей. Учихе стоит зайти в храм Огня и зажечь благовония, чтобы почтить память Камата-сан.       Узумаки-сан стояла в дверях, как страж ворот, и пристально смотрела на каждого выходящего. Под её сверлящим немигающим взглядом никто не смел повысить голоса или начать ломиться вне очереди к выходу. Лицо женщины становилось всё напряжённее с каждым выходящим человеком, и когда подошла очередь Учихи и его подопечных, женщина выглядела так, будто у неё началась сильнейшая головная боль за всю её жизнь.       Нобу тоже прошёл мимо, коротким кивком поблагодарив за спасение Узумаки-сан. Та тоже кивнула условному союзнику, и хотела было перевести внимание на остальных, как вдруг слегка рассеянный взгляд сфокусировался на мгновенно напрягшемся Учихе, точнее на его руках. Ичиро и Ниро, следующие за ним, тоже напряглись, но Нобу только мотнул им головой — не надо, сам разберётся.       — Чей ребёнок? — спросила она у чуунина охрипшим от волнения голосом. Нобу пожал плечами, насколько позволял ему груз за спиной, мол, не знаю. Узумаки-сан выставила вперёд ладонь, на которой светилась золотом неизвестная печать. Нобу недоумённо поднял брови — и что она хотела этим сказать?       — Всё время забываю, какие вы, выкормыши Хирузена, безграмотные. Не могут простейший фуин распознать. Дай мне мою внучку и вали на все четыре стороны, твой глава по тебе уже панихиду устраивать собрался, — противореча открытой агрессии в словах, Узумаки-сан очень нежно взяла на руки дремавшую девочку, боясь разбудить её неосторожным движением.       Нобу покорно кивнул и продолжил путь. Вот и нашлись родственники Дайфуку Моти. Персиковая химе-чан, конечно, будет расстроена, когда проснётся, но он всегда может предложить ей утешительный секс. Или рамен со свининой Чашу. Ещё можно попробовать подать заявку на усыновление Хиро-куна, если Момо-чан так хочется маленького ребёнка, которого можно воспитывать. А после свадьбы он позаботится о том, чтобы своих детей у них было столько, сколько его жена пожелает.

* * *

      Харуно Акахана не была счастлива с момента падения Узушио. У каждого дня находилась причина для того, чтобы она отнесла этот день к плохим — обычно к таковым причинам относились тоска по клану, детям и супругу, глупость Хирузена, глупость Совета, глупость подчинённых или глупость её последнего выжившего сына, Кизаши, который мог побить всех вышеперечисленных по уровню неадекватности поступков.       Последние полтора года она была особенно несчастна. С того дня, как её сын-идиот притащил домой сиротку Мебуки и объявил онемевшей от шока матери, что она его законная жена, и они уже совершили все обряды, а благословение им дал лично Третий Хокаге, разве ты не счастлива за меня, матушка?       Матушка счастлива не была. Матушка желала пойти к старой обезьяне и повыдёргивать ему бородёнку по волоску. Как он посмел одобрить брак, как будто он был самим Узу но Куни Даймё?! Не в его компетенции было решать, кто станет женой Кизаши, и уж точно это не могла быть какая-то безродная девка, которая ничего из себя не представляет! Стоило ей уехать во двор Даймё страны Огня по его, Сарутоби, личной просьбе — «ах-ах, Харуно-сама, Вас так просил лично Даймё, ох-ох, Вы такая великолепная мастерица фуина, ой-ой, во дворце печати уже приказали долго жить, разберитесь с этим, пожалуйста», как всё пошло наперекосяк! Мальчишка уже второй десяток разменял, и всё равно думает нижней головой — как будто не мужчина, а селезень безмозглый, у которого и на чайкин труп член поднимется!       Ещё и подобрал себе в жёны какое-то позорище, на которое взглянуть без слёз нельзя! Да её отец и дед ей на том свете покоя не найдут, а муж лично спросит, как она позволила такой мезальянс между последним принцем клана Харуно и Узумаки и никчёмностью безымянной! Не именем, так хоть умениями бы взяла! Но ведь ни одной фирменной техники, нет звания даже токуджо, нет манер, нет связей, двуличное поведение и ни гроша за душой! Из всех плюсов только смазливая мордашка! И даже потащить этих идиотов в храм разводиться нельзя, потому что у невесты пузо даже под праздничным утикакэ видно!       И дабы не быть голословной, она дала понять Кизаши, что мозгами он уродился не в неё и не в своего покойного батюшку, вышибла с ноги дверь в кабинет Сарутоби, избила нервных масочников, попытавшихся остановить воплощения ярости водоворота, оставила пару синяков на морщинистой морде Хирузена и ушла из деревни в страну Чая в гости к своей давней подруге Мацуи-чан, где и провела почти год. То, что вокруг всё ещё горят последние обескровленные и обессиленные очаги войны на границах, её нисколько не смущало — если бы кто-то даже пальцем смог коснуться бывшей химе Узумаки из главной ветви, её покойный батюшка со дна морского бы восстал, чтобы отчихвостить дочурку.       Она бы и ещё на полгода осталась, отделываясь от жалобных писем Третьего, что ему жаль, и производство фуин затормозило без начальства — Кушина-чан, её милая племяшка, была неспособна к тонким манипуляциям чакры из-за статуса джинчурики, а Намикадзе готовили как преемника и тот не мог разорваться надвое, даже с помощью теневых клонов. Акахана на слёзливые уговоры отвечала лаконично — фуином с функцией записи голоса, где она, не стесняясь в выражениях, посылала каждого, кто допустил брак её сына с безмозглой шалавой. Обычно такой терапии хватало на пару недель, прежде чем у окна появлялся очередной сокол с посланием.       Вернуться Харуно заставило три вещи. Первая — рождение внучки, которое она неохотно посетила — несмотря на то, что это была родная кровь, половину генов ей дала отвратительная Мебуки, и пересилить ненависть к невесте была не в силах даже вбитая на подкорку верность семейным узам. Сейчас она об этом горько жалела, но порой один миг дороже сокровища — и она свой миг упустила, не сумев унять гордыню и обиду.       Второй раз она вернулась ради инаугурации Намикадзе Минато, на которой она коротко, но сердечно поздравила светящихся от счастья Кушину и Минато — последний даже расплакался от того, что Харуно-сама его обняла и поцеловала по-матерински в висок. Куши-мэй попыталась извиниться за расчувствовавшегося мужа, но Акахана только отмахнулась — в такой день можно и всплакнуть. Уходила она, не прощаясь и не встречаясь с сыном и невесткой, не желая лицезреть перед собой порождение чрева Мебуки.       Третий повод был гораздо трагичнее. Когда Хирузен снова послал ястреба с посланием, Акахана хотела было привычно кинуть свиток в огонь, не раскрывая, пока не увидела чёрную траурную ленту вместо традиционной голубой, оборачивающей послания личного назначения. Она задрожавшими руками сняла с лапки птицы свиток и развернула его, всем сердцем надеясь, что никто важный для неё не умер.       Надежда не оправдалась — в день отправления письма умерли Минато-кун и Куши-мэй. Харуно, сухо сглатывая и давя накатившие на глаза слёзы, читала краткий отчёт о том, что роды у джинчурики прошли не по плану и фуин, сдерживающая биджу, была сломана. Как могла Шишо Фуин, устойчивость которой она лично проверяла, быть сломанной от родовых схваток?! Кто, чёрт возьми, следил за родами Кушины-чан?!       Акахана была в такой ярости, что непроизвольно наложила слабенькую кибаку фуда на свиток. Перетирая в руках пепел от мгновенно сгоревшего послания, она костерила на чём свет стоит старую обезьяну с его Советом, весь Совет Кланов, Гражданский Совет и каждого биджу на свете вместе, по отдельности и попарно. Она ведь предлагала Куши-мэй приехать и проконтролировать её роды! Но нет, Харуно-сюкубо, мы с Минато не хотим вас беспокоить, вы и так нам очень помогли с изолирующими фуин, мы вас очень любим, пришлём фото сына! Надо было не слушать малолетних идиотов и приехать, наплевав на любые обиды! А теперь нет и Кушины-чан с мужем и неизвестно, что с их сыном!       По приезде домой в рекордно короткое время — всего за сутки, Акахану встретила разрушенная Коноха. Чудом уцелел и её дом с садом, и корпус фуина, который был под её началом — ну, как чудом, при помощи многослойных барьерных фуин, но кому какая разница?! Ребёнок Куши-мэй был жив и здоров, нарушая тишину корпуса фуин горластыми криками и щеголяя фуин Восьми Триграмм на животике. Акахана бесцеремонно отпихнула суетящихся вокруг новорожденного Намикадзе Наруто дилетантов и лично проверила каждый знак, каждую черту, каждый круг Триграммы внутри и снаружи, чтобы убедиться, что фуин стабильна.       Фуин была мало того, что стабильна настолько, что даже ей пришлось бы попотеть, прежде чем взломать хотя бы первый круг, но ещё и забрала с собой жизнь Минато-куна, выполняя затребованное — очищать чакру Кьюби от враждебных эманаций, пока очаг ещё развивается, и выдавать по капле очищенную демоническую чакру, чтобы СЦЧ не перегорела, когда малыш Наруто решит воспользоваться силой своего проклятия. Разум Наруто-куна тоже был защищён от поползновений Кицуне — попробуй лис сунуться к ребёнку во сне, чтобы сломить нежный молодой разум и захватить контроль над телом, и Хакке но Фуин Шики ему так по мозгам даст, что тот последнюю соображалку растеряет.       Акахана уже собралась на выход из своей вотчины, чтобы навести порядок дома перед тем, как забрать туда сына Кушины-чан — конечно она не оставит двоюродного племянника на воспитание Хирузену, тот уже успел вырастить алкоголичку, извращенца и вивисектора, хватит с него педагогических подвигов, как вдруг в кабинет ворвался Кизаши, вместо пижонской причёски собравший волосы в простой хвост. Причёску женщина одобряла — почтение стиля клана Харуно, ушедшего в пучину времён, было приятным, но стояние сына перед зеркалом часами она считала излишним.       — Хаха-уэ, Сакура-чан пропала! — с порога ошарашил он свою суровую матушку, которая могла только молча открывать-закрывать рот, не зная, с чего начать орать на Кизаши.       Наконец, она остановилась на простом и приятном броске металлического пресс-папье в голову идиотского отомусуко. Кизаши не посмел увернуться, принимая с достоинством тяжёлый фигурный кусок чакропроводящего железа на грудь. Охнув от боли, он сполз на пол, держась за ушибленные рёбра, пока Акахана уже бежала на улицу, чтобы вырвать отросшую за год бородёнку Сарутоби. Её не останавливали никакие разрушения домов, улиц и даже кварталов — любой завал она пробивала взрывом, разбрасывая во все стороны кибаку фуда, как соевые бобы на мамэмаки.       Хирузен, расположившийся в кабинете Каге и выглядевший не на пятьдесят с лишним, а на все девяносто, молча указал ей на стоящую около стола, заваленного бумагами по самый потолок, команду Анбу. Да, рук не хватало категорически, и каждый из ниндзя был на вес золота, но спорить с химе клана Узумаки, которая по доброй воле уже успела проверить стабильность фуин джинчурики и развеять опасения Совета, он желанием не горел.       Харуно от такого щедрого предложения отказываться не стала и тут же отрядила пятерых масочников на поиски потерянной внучки. Один отправился в больницу в отдел педиатрии и морг, двое прочёсывали улицы, завалы которые всё ещё разбирались, один пошёл опрашивать глав кланов и последний стал мальчишкой на побегушках. Акахану совершенно не волновала судьба деревни, которая могла бы пристроить эту команду куда-нибудь на патруль границ, или на поиск выживших. Она должна была найти свою внучку или хотя бы её тело, даже если это будет стоить ей смерти других людей, которых могли спасти эти конкретные ниндзя.        Акахана так торопилась добраться до своего кабинета, где были все необходимые инструменты — нечего даже пытаться сравнивать с той нищетой в корпусе фуиндзюцу. Кисти всех размеров, десяток готовых чернил основных типов и ещё полсотни порошков, различные материалы, на которых можно рисовать определённые фуин, справочники, которые стоили в сотню раз больше своего веса в золоте. Содержимое кабинета мастерицы фуиндзюцу стоило как годовой бюджет Хи но Куни, но Харуно, которая обычно обращалась со своим оборудованием с должным почтением, сейчас небрежно развернула свиток из тончайшей рисовой бумаги и положила на уголки свои бесценные книги, не беспокоясь, что может испачкать их чернилами. Ей предстояло рисовать одну из самых сложных и мистических фуин во всей ветви искусства фуин. Легко и просто что-то взорвать, укрепить, запечатать — и очень сложно найти родную кровь, даже не имея направления.       Бывшей химе Узумаки было мучительно тяжело осознавать свою неправоту — она не должна была отмахиваться от Сакуры-чан. Каждому новому члену клана ставился набор фуин — барьерные для тела и разума, индикатор здоровья, поисковый маячок, парочка атакующих фуин для тех, кто покусится на здоровье ребёнка. Она этого делать не стала, и Куши-мэй не позволила, показав таким образом, что клановым ребёнком Сакуру не считает и к Узумаки та отношения не имеет. Ей бы сейчас не пришлось тратить время на поисковую фуин, будь на младенце хотя бы одна фуин её производства — можно было бы развернуть сенсорную сеть и выловить след собственной чакры. Толку теперь жалеть, когда уже ничего нельзя поделать.       Девочка была первым ребёнком её разбалованного, самого любимого, единственного оставшегося в живых сына. Она могла чихвостить непутёвого отомусуко, но абсолютно все знали, что более разбалованного ребёнка в клане Харуно не было. Акахана и так много ему позволяла ещё при жизни мужа и старшего сына, а уже после падения Узушио и вовсе окружила непрерывной заботой, оберегая от каждой мелочи, потому что он был её единственной оставшейся в живых семьёй. И вот чем обернулось такое воспитание — эгоист Кизаши даже не потрудился как следует обучиться клановому мастерству, не став ни мастером фуин, ни мастером суитона или медиком. Фуин, какие только захочешь, хаха-уэ ему сделает по первой просьбе, должность штабного джоунина непыльная — так зачем напрягаться лишний раз.       Мито-хакубо и Куши-мэй тоже были роднёй, и Акахана любила их всем сердцем, просто они не были своими в той степени, какими были островные Узумаки и Харуно. Пока был цел остров, она навещала тётушку пару раз, но дальше этого не зашло — Мито-химэ стала невестой Сенджу Хаширамы, когда Акахана была совсем маленькой и просто не успела привязаться к тётушке. С Куши-мэй она сознательно решила не сближаться — с самого рождения ту готовили, как преемницу Мито-хакубо, да и Акахана к тому времени уже успела родить третьего ребёнка и посвящала всё время младенцу Кизаши.       Женщина никогда бы не признала этого вслух, но она считала и Мито и Кушину в первую очередь куноичи из Конохи, и только потом женщинами клана Узумаки. В их сердцах горела Воля Огня, тогда как Акахана с рождения и до смерти будет принадлежать Крови Водоворота. Почти все, кого она считала своей семьёй, сейчас либо стали морской пеной, либо лежат, неупокоенные, под золотым куполом непроницаемой защиты мёртвого острова. К тому же, слишком сильно привязываться к Узумаки из Листа было попросту глупо и болезненно для её кровоточащего сердца — их отдали как жертвенных агнцев на алтарь храма Огня во имя процветания Конохи, и жизнь их была похожа на цветение ликориса — яркая, но безумно короткая.       А теперь осталась только она, её сын, Наруто и Сакура — если она ещё жива. Цунаде своей роднёй Акахана считала по остаточному принципу — всё время забывала о её существовании, если та не вертелась под носом. Столько лет Сенджу не видела, и хоть бы ещё столько же не видеть. От Сенджу одни беды для её клана. Узумаки для них просто сосуды — из них черпают, черпают, а потом бросают пустыми. Они заключили договор о взаимопомощи, но помощь требовалась только им самим и их драгоценной Конохе. Пусть Хаширама пройдёт все восемь холодных и горячих адов бесконечное множество раз!       Сама Акахана тоже их пройдёт, когда умрёт — за предательство семьи. Узумаки могли быть известны для других наций тремя вещами: фуиндзюцу, обликом и силой, но на своём острове Узумаки Ичизоку был кланом, который образует неразрывные узы. Они считали каждого, кто стал им близок, своим драгоценным человеком, которого они должны защищать даже ценой своей жизни. Акахана от других не отличалась, и со злобой мамы-медведицы бросалась на каждого, кто смел косо взглянуть на тех, кого она считала своими.       Сакура-чан своей не стала — да и как она могла, когда Харуно-сан видела её не больше пары секунд, пока не вышла из родильной палаты Мебуки, не желая оставаться и минутой дольше на этом чужом празднике жизни. Акахане претили разбавленные кровью Мояши розовые волосы девочки (не красные, как ни посмотри, и никогда больше новых красноволосых детей не появится), её голубые младенческие глазки, обещавшие налиться чужеродной зеленью и слегка покатый лобик, как у погани, вцепившейся острыми когтями в сердце Кизаши-отомусуко.       Пора было расплачиваться за свои прегрешения — Кизаши успел поведать о том, что Мебуки отвела дочь к педиатру, который должен был подавить очаг девочке. Если бы Харуно-сан была рядом, то она смогла бы поставить гораздо лучшую фуин, временную пломбу для фильтрации излишков инь-чакры, а когда бы ребёнок дорос до изучения тайдзюцу, то она начала бы постепенно ослаблять оковы по мере физического совершенствования Сакуры-чан.       В больнице Ишикаву Асами — педиатра Сакуры, не видели с момента нападения Кьюби. Шестимесячный младенец с подавленным очагом, неспособный самостоятельно пошевелиться, не проживёт и дня без воды, еды и периодически задыхаясь из-за останавливающих своё движение лёгких. Необходимость прочесать Деревню Листа мелкой расчёской в поисках трупа её первой внучки — вот что Акахана будет помнить наравне с падением Узушио даже на смертном одре.        Харуно утёрла предложенным платком пот со лба. Последние два часа она не отрывалась от бумаги, вкладывая всё больше энергии с каждым росчерком кисти — фуин, которую нужно будет напитать кровью создателя, чтобы найти все сгинувшие в пучине раньше срока родственные связи была почти готова. Молчаливый, но подчёркнуто недовольный шиноби покорно подавал разные кисти, толок чернильный камень, разбавлял полученный порошок дистиллированной водой и приносил по требованию то воду, то протеиновый батончик. Спустя пять часов с момента, как Акахана узнала о судьбе Сакуры, одна из лучших её работ была готова — можно было бы полюбоваться, если не знать, для чего она была создана. Обычно на создание этой фуин уходил весь день, но если Харуно-сан хотела чего-то, она получала желаемое, независимо от того, насколько это физически возможно. Если она хочет эту фуин здесь и сейчас, миру следует заткнуться и снять с неё все ограничения.       Акахана, не подавая виду, насколько ей сейчас тяжело на душе, подала три последовательных вспышки чакры в Шинда Казоку но Фуин.       Ничего. Как будто в пустоту выплеснула четверть резерва.       Ещё раз! Ополовиненный резерв, и молчание от фуин, которая не может быть нарисована неправильно — её Харуно рисовала каждый год в день падения Узушио, чтобы почтить память потерянных родных.       Это могло значить только одно, но Акахана не смела надеяться. Надежда была самым ужасным чувством — она никогда не испытывала такой боли, как в день нападения на её дом. Нет ничего мучительнее, чем молиться Шинигами за жизнь мужа и сына, которые находились во время нападения в их доме в Узушио, и узнать, что они не успели спастись с острова, который они называли родиной, теперь ставшей самым массовым захоронением в истории.       Она потратила ещё четыре часа на новую фуин, противоположную по значению старой — Икитэ Иру Казоку но Фуин, которая показывает исключительно живых родственников. Тоже не так быстро, как хотелось бы — а хотелось сию секунду, но, как и прошлая, такая фуин обычно занимала весь день у мастера.       И она показала ровно четыре нити, светящиеся золотом правильно исполненной фуин Узумаки, которая работает на крови. Самые слабые, едва заметные, вели к именам Намикадзе Наруто и Сенджу Цунаде, которые могли не носить фамилии красноволосого клана, но были прямыми потомками правителей Узушио. Самая яркая, ослепительная нить, похожая на канат — её сын, которого она всё ещё хочет прибить за глупость, и не менее яркая, но не собирающаяся гаснуть связь с живой и здоровой внучкой. По взмаху руки женщины фуин из разложенного на столе свитка перетекла на руку — да, больно, но зато гораздо удобнее, чем бегать с куском бумаги метр на два.       Акахана не помнила, открыла ли она двери в комнате, в которой она безвылазно располагалась последние девять часов, но скорее всего, просто выломала с мясом вместе с косяком, торопясь добраться до девочки, пока подавляющая работу очага фуин не решила, что хватит чудес и не перекрыла Сакуре-утимаго кислород. Пока Икитэ Иру Казоку горит на ладони, даже если золотая нить ведёт к заброшенному убежищу — останавливаться нельзя.       За время добровольного отшельничества вечер успело сменить утро. В сером свете туманной зари разрушения воспринимались гораздо хуже, чем они есть на самом деле — если смотреть сверху, то пострадали пара кварталов, снесённые подчистую, часть леса в южной стороне, кусок стены и десяток улочек. В масштабах всей Конохи, которая только называлась деревней, а по факту была небольшим городом, такой ущерб можно отнести к относительно незначительному. Другое дело, что каждая человеческая жизнь, потерянная в ходе битвы длиной всего в полчаса означала лишний месяц восстановления людских ресурсов, которых и так оставалось немного после Третьей Мировой. Акахану это мало заботило — живы компетентные подчинённые (а некомпетентных не жалко), жив какой-никакой, но сын, жив сын Куши-мэй и пока ещё жива Сакура. Большего она просить у Шинигами не смела.       Убежище оказалось совсем не заброшенным — для знающего лица нетрудно было увидеть, что фуин Четырёхгранника, выгравированная на двух металлических пластинах, прикрученных к двери, была активирована кем-то изнутри — а значит, в пещере была, как минимум, пара чуунинов, которые подняли барьер. Дверь в четвёртый бункер она вынесла с полпинка, даже не потрудившись отключить фуин, как положено. Цепи, послушные её воле, вонзились в самое уязвимое место такой фуин — болты на которые крепился составной барьер, и выдрали их с корнем — ничего страшного, она им таких поделок хоть десяток наклепает, если очень сильно попросят.       Лица, лица, лица. Испуганные, избитые, хмурые, взрослые лица — и ни одного ребёнка. Лужи крови на полу, как на свинобойне, груда свитков для хранения около кладовой, Земляная стена, огораживающая дальний угол — складывалось впечатление, что пока снаружи бесновался Кьюби, здесь внутри была локальная война.       — На выход, — скомандовала Акахана людям, похожим на жертв больше, чем те, кто до убежища добежать не успел.       Не то, не то, не то, не могла же она ошибиться, не то, не то, фуин не может врать, не то, не то, не…       Она.       Маленький, ужасающе тихий ребёнок посреди невольного шума движущейся толпы, которого держал мальчишка Учиха, который командовал чуунинами. Одежда грязно-буро-серого цвета, как будто малышку в красной глине выкупали. Волосы всё такие же розовые, но уже не раздражающие, а просто отмеченные в сознании, как непременный атрибут девочки.       Но это всё не имеет значения. Она живая, живая и дышащая, безмятежно спящая в чужих руках.       С трудом сохраняя подобие вежливости, она с нетерпением, недостойным бывшей химе клана Узумаки и мастера фуиндзюцу, забрала Сакуру-чан у непротестующего Учихи. Платье и лосины оказались бурыми не из-за неудачного подбора цвета, а от засохшей чужой крови — на девочке не было ни царапинки. Как и фуин, которой Акахана так боялась. Собственно, причина ставить ограничивающий очаг фуин тоже исчезла — клановая сенсорика не уловила даже следов переизбытка инь-чакры, как будто ребёнок был совершенно здоров.       Учиха, почувствовав, что больше его не задерживают, быстро смылся с глаз долой, утащив за собой хвост из кучи детей, до которых Акахане не было дела. Никто из них не имел такого значения, как маленькая химе уничтоженного клана Харуно, которая теперь не покинет дом, пока не будет защищена лучше, чем весь Узушио. В этот раз Харуно Акахана лично позаботится о безопасности её драгоценного человека.       — Вот ведь Кизаши идиот, — ругнулась она беззлобно, испытывая неимоверное облегчение от вида безмятежно спящей внучки на своих руках, — Пойдём-ка со своей соба, Сакура-маго, я очень за тебя переживала. Отнесём тебя в больницу, и пусть только попробуют не провести полную диагностику, я им всем устрою!       Сейчас Акахана могла сказать, что она счастлива. Где-то там всё ещё исключительно назло ей тупила старая мартышка, демонстрировали своё старческое слабоумие Данзо, Хомура и Кохару, а главы кланов плодоносили скудоумием больше обычного — но всё это было не важно. Сегодня был день, когда в семье Узумаки появился новый водоворот — а она всегда была, есть и будет Узумаки, какую бы фамилию не носила, чтобы не сотворяла — порождение её чрева в том числе.       Впервые в жизни Харуно ошиблась в своих ожиданиях, а невозможная, несбыточная надежда оказалась явью — никогда раньше её ошибки не доставляли ей столько счастья. Видимо, в этот день покровитель её клана, сам Шинигами-сама обратил свой взор на своих блудных детей.       Пусть завтрашняя Харуно Акахана имеет дело с двуличной Мебуки, обманутым сыном-растяпой и Сарутоби, требующим назад своих масочников. Сегодня она хочет спокойно познакомиться поближе с малышкой Сакурой.