Страсть разума.

      — На самом деле, если бы я собрал нечто столь великолепное в собственном гараже, то назвал бы я это в честь Кафки. Начитавшись Кафки, я написал, возможно, первый на своем языке рассказ с тройным онтологическим парадоксом — настолько глубоко проникся Замком. Он чертов гений. И Франц ведь даже не хотел быть найденным, как будто не видел в своих работах ничего особенного… Они были рождены из страдания и страсти разума, это было просто то, что он позволил себе увидеть — все, больше ничего. Только он был на такое способен. Это так красиво, но так больно. За каждый дар нужно чем-то расплачиваться. Ван Гог отрезал себе ухо и покончил с собой, потому что не мог заглушить эту боль, но любовь, контрастирующая на фоне боли, заставляла его видеть красоту, на которую сейчас так модно молиться в картинных галереях. Те, кто смотрят на его работы, хоть представляют себе, каково это было, быть их творцом? Кто-нибудь избрал бы себе такую судьбу по собственной воле? Людям очень повезло, что Ван Гог не потерялся в истории, иначе он так и остался бы просто очередным несчастным сумасшедшим. Хотя… Не знаю даже, лучше ли это. Это лучше не для него, а для толпы, глазеющей на его любовь, застывшую на фоне его боли. Гениев так мало не потому, что мало талантов, а от того, что люди боятся боли. Это не хорошо и не плохо, это просто верно. Не каждый посчитает должным такое терпеть. Никто не обязан такое терпеть.       — Говоришь будто бы со знанием дела. Почему-то мне хочется верить в твой авторитет.       Май слабо улыбнулся, откинувшись на стуле, насколько позволяла длина провода нейроинтерфейса.       — Слышал легенду про Кафку и девочку?       Если даже Пит и слышал легенду, то сейчас он с неподдельным интересом ждал её новой интерпретации.       — Девочка искала в парке свою безнадёжно потерянную куклу, которую любила больше всего на свете, когда Франц прогуливался в парке в Берлине перед скорым отъездом в санаторий. Они встретились совершенно случайно, могли бы просто пройти мимо друг друга, но звезды сложились иначе, и Франц не смог остаться равнодушным, не смог не утешить ее горя, и сделал он это единственным ему доступным способом. Ей одной он показал виденную им красоту, не показывая боли. Он писал письма от лица этой куклы для девочки, подарив этому образу целую жизнь, создав ради него целый новый мир. Такие вещи просто так не делаются. Для этого нужно вложить в них душу, немерено любви и искреннее благое намерение. Откуда взялась эта любовь, из его страданий? За каждой песней и книгой на самом деле стоит своя история. Метаистория. Чего бы стоила куклина болтовня без контекста? В контексте для нас весь смысл. С чего вообще началась та или иная история, с какой идеи? О чем автор думал, на кого смотрел, как её в первый раз услышал и почему решил, что другие тоже должны о ней узнать? Как вообще идея пришла к нему, что вело его? Каждая история, каждая жизнь начинается с предчувствия. Что автор предчувствовал, что хотел сказать на самом деле? Где он был в начале и куда пришёл в конце? Мне это всегда безумно интересно. На самом деле, по мотивам каждой песни можно написать рассказ, и к каждой книге — песню.       — Если бы твой рассказ был песней, то какой?       Май озадаченно почесал затылок.       — Какой… На самом деле, совершенно необязательно, что уже существующей. Эти песни были написаны о другом и для других. Новым рассказам — новые песни. — Май меланхолично шмыгнул носом. — Не знаю, легенда это или нет, но это меня вдохновило. Могу ли я быть Кафкой для кого-то? И где же тогда моя девочка, стоит столбом в парке днями напролет и ждёт меня? Чёрта с два все будет так просто. Едва ли девочка сама ждёт помощи, и в этом главный фокус — проявить верное намерение в верный момент, не пытаясь быть натужно милым или обходительным. Здесь нужно быть честным, смертельно честным, потому что второго шанса на честность может не быть. В любом случае, меня это почему-то не смутило. Я подумал, что как только встречу ее, тут же возьмусь писать письмо, как будто это последнее мое деяние. Вдруг это только так и работает? В таком случае совершенно неважно, кто это будет и чего он будет искать. У всех есть сердце, и неважно, насколько велика голова. Важно лишь то, что любовь всегда возвращается.       — А ты большой ценитель Кафки ко всему прочему, как я могу рассудить.       — Ага. — Май отпил остывшего чаю, не стесняясь громко прихлебывать. — Я его портрет написал. Ну, не совсем написал… Создал репродукцию единственно возможным для меня способом. Потом понял, что тот слишком велик, чтобы висеть у меня на стенке, и отдал портрет другу.       — До старта ты был писателем? Май едва заметно покачал головой, уставившись в пустоту перед собой.       — Нет, не был. Я бы не стал делать это за деньги или что-то вроде… Зачем? Искусство нельзя продавать, Пит. Проданное искусство можно считать в лучшем случае смятым фантиком. Искусство — это подарок человека человечеству. Его можно только подарить. Информация должна быть свободной, особенно та, которая может оказаться полезной. Я просто всегда хотел делать что-то по-настоящему нужное, и не нашел себе применения ни в чем другом. Мне просто нечего больше здесь делать. Думаю, я… Довольно наблюдательный мечтатель. Меня никто этому не учил, этому нельзя научиться, это не навык и не воспитание. Это — всего лишь я. — Май взглянул на наручные часы — было уже далеко за полночь — и с кряхтением забрался на стул с ногами, положив голову на сложенные на столе руки. — На самом деле я научился читать тогда же, когда и заговорил, то есть в три года. Зато до семи лет не умел читать время по часам и до десяти лет не различал право и лево. Уже тогда мне было неважно, сколько сейчас времени и в какую сторону идти, если есть дело, на которое никакого времени не жалко. — Дело всей жизни? — Ага, дело всей жизни. Неважно, в какую сторону ты пойдешь — тебя все равно будет тянуть именно к нему. Зачем, по какой причине — не понимаешь, но всегда возвращаешься. Будешь стены головой пробивать, не моргнув и глазом, лишь бы к нему вернуться. Ну, не мне тебе объяснять, главный бортовой штурман. — Когда Май посмотрел на Пита, тот прятал в ладони тихую улыбку. — Свое дело я нашел совершенно случайно. Даже идти никуда не пришлось, на самом-то деле. Однажды у меня была девушка… Вот тебя когда-нибудь бросала девушка?       — Такое ощущение, что нет.       — Везучий ты. — Май снова меланхолично шмыгнул носом. — В общем, у меня была девушка. Она жила очень далеко от меня. Познакомились мы совершенно случайно — я очаровал её своим потрясающим навыком злословия на каком-то форуме. В общем-то, это были отношения исключительно по переписке. Нас разделяло семь часовых поясов. Первый в моей жизни человек, которого я полюбил, и он в двух тысячах километров от меня… Не знаю, почему, но это оказалось взаимно. Иногда, знаешь, происходят такие чудеса… Нас это устраивало, все было как у нормальных людей — мелкие склоки и серенады, полные обожания. Однажды она позвонила мне без предупреждения, я даже её номера телефона тогда не знал, а она как-то нашла мой, и… Господи, как я был счастлив слышать ее, только что не рыдал в трубку. В первый раз в жизни я слышал её голос, и я его любил. Как это вообще работает… — Он молчал добрых три минуты, тоскливо пялясь в стену. — Однажды мы расстались. Такое чувство было… Как будто она страдала меньше, чем я. Паршиво было. После этого чуда я остался один, как будто ничего и не было. И на меня тогда что-то нашло, знаешь. Тогда я впервые целенаправленно написал историю для другого человека. Как будто я должен был подвести итог этого чуда, чтобы отдать какой-то долг. И я написал этот рассказ так, как будто хочу подарить его ей, хотя она его могла и не читать. Я просто писал первое, что приходило в голову, я сам слышал эту историю впервые, пока она творилась моими руками. Когда пришло ощущение, что история закончена, я в первый раз увидел ее целиком и изменил ее финал. От меня в моих рассказах — только последнее предложение, остальное приходит само, на самом деле я это совершенно не контролирую, это чистый поток сознания. К счастью, смысл истории всегда можно перевернуть последним сказанным словом. Обычно я стараюсь оставить финал счастливым и всегда открытым, как будто история продолжится без меня. — Он задумчиво хмыкнул, уперевшись лбом в прохладный стол. — Я ведь никогда не писал больше пяти страниц на одну историю. Если я напишу больше, смогу ли я больше изменить?..       — Как назывался тот рассказ?       — Холодные времена.       — О чём он?       — Человеку нужен человек. Только так холодные времена можно пережить.       — Ты хороший парень, Май. Не понимаю, почему она тебя бросила.       — Да нет, я бываю той ещё сволочью, сам знаешь. — Май вдруг криво усмехнулся, помотал гудящей от недосыпания головой. — Будь Кафка моим современником, он был бы фантастом. На самом деле Кафка — истинный фантаст. Если легенда не врёт, он претворил фантастику в жизнь, не побоявшись рискнуть и проявив удивительную мудрость. Он чувствовал возможность этого и воспользовался ускользающим моментом правильно. — Май задумчиво поджал губы. — Кажется, я только что нашел ещё одно подтверждение моей теории.       — Да, это точно. Фантасты — это те, кто пытаются подогнать под уровень технологического развития прогресс человеческой души. Фантасты — канарейки цивилизации. Без этого они были бы просто футурологами.       — Кем-кем?       — Ты Лема читал когда-нибудь?       — Естественно.       — Солярис, да, как же. — Пит заложил руки за спину, не отвлекаясь от наблюдения за обстановкой за бортом. — Слышал о Сумме Технологий?        — Нет.       — И не мудрено. Это такой огромный ретрофутуристический доклад, пытающийся произвести прогноз развития технологий, написанный так витиевато, что только другой футуролог в нём не сломит ногу. Я как-то раз пытался осилить его… Ты хоть раз видел книгу, в которой пояснений редактора больше, чем оригинального текста? Книгу, в которой эти самые пояснения пытаются с автором спорить, с каждым его тезисом? Вот, это именно о Сумме Технологий. Редактор моего издания оспаривал устаревшие аргументы, вставляя на каждую вторую вторую страницу сноску, занимающую половину листа. Я бросил читать где-то на сотой странице, когда окончательно потерял нить доклада. Всего страниц было более четырёхсот.       — Понимаю твои чувства. — Май согласно кивнул. — Я как-то раз решил поспорить с Сартром.       — Вот как. Оригинально. И кто выиграл?       — Пока неизвестно. Может, потом расскажу, сам ещё не знаю итогов спора.       — Когда Сартр тебе ответит?       — Ответит не Сартр, и… Узнаю, когда вернусь домой.       — Учитывая обстоятельства, я бы предложил тебе поведать твою задумку прямо сейчас. Есть убедительно весомая вероятность, что домой мы не вернёмся.       — Ну… — Поразмыслив немного, Май всё-таки наклонился к микрофону. — Ладно. В общем, однажды я пытался читать Сартра. Экзистенциализм, все дела. Стало просто любопытно, пойму я что-нибудь вообще или нет. А вдруг вселенная теряет столь же великого философа в моем лице?       — Как самоуверенно.       — Кто бы говорил. — Май откашлялся в кулак, нервно ёрзая на стуле. — Я выбрал Тошноту только потому, что только о ней и слышал. Я тогда сидел на работе и плевал в потолок… Решил, что лучше уж потрачу своё время на чтение. Основательно приготовился. Заварил кофе, потупил несколько минут в небо. Знаешь, это странно, но я никогда не пьянею от алкоголя, сколько раз пытался — не выходит. Я пьянею от кофе. Не знаю уж, что с моей головой не так, но… Три кружки кофе залпом — и я готов вершить судьбы миллионов. В общем, я как раз выхлестал вторую кружку кофе, приготовился к тяжести великого философского трактата и принялся читать. Читал, читал, думал, читал… Дошёл до места, где главный герой припёрся в харчевню, чтобы просто попялиться на живых людей, и закрыл книгу. Закрыл книгу, выхлестал третью кружку кофе, закрыл глаза и включил панк-рок в наушниках на полную громкость. После всего почерпнутого из этой книги я понял лишь одну вещь.       — Что?       — Что Сартр — мудак!       — Интересное изыскание. Продолжай.       — Он написал полную херню, Пит. Я тебе такое же напишу прямо сейчас, с закрытыми глазами. Тошнота… Что такое эта его тошнота? Может, ему просто хотелось блевать, когда он это писал? Может, он увидел как кто-то блюёт, и это его вдохновило? Пит дёрнул бровью с прохладным сарказмом.       — Ты ведь даже половины не прочитал.       — И что? Не собираюсь больше прикасаться к этой чуши, даже не пытайся меня переубедить! Тошнота… Что такого ужасного происходит с его главным героем, что он такого может об этом рассказать? Ему просто херово, вот и всё. Мне, допустим, тоже херово, и что, я теперь философ? Ой, надо же, депрессивный мужик сидит на заднице и пялится на себя в зеркало, боже мой, какое откровение! — Май возмущённо всплеснул руками. — Кто виноват, что у него такая хреновая жизнь? Где здесь откровение, в его кислой харе?       — Мне кажется, ты предвзят. Просто что-то в этой книге тебя злит. Что?       — Да, ты прав! Меня очень бесит кое-что! Этот хрен с горы возомнил себя очень оригинальным. О, это предисловие… Рукопись была найдена в развалинах, неизвестный писатель, бла-бла-бла… — Май выдержал паузу и яростно взмахнул рукой. — Полная херня! Так и скажи, что тебе храбрости не хватило отправить свою драгоценную рукопись в неизвестность! Раз ты такой крутой и экзистенциальный, то будь добр продемонстрируй это делом и осуществи свою задумку! Сартр — пустомеля, бездарность и мудак!       — Ого. Сколько экспрессии. — Пит задумчиво почесал щёку. — Я теперь только одного не понимаю. Как тебе с твоей трепетной любовью к литературе хватило наглости надругаться над моими книгами?       — Не знаю. — Май многозначительно дёрнул бровями. — Может быть, я — литературный панк? Первый в мире, и поэтому непонятый. Меня упекут в дурдом, если я покажу своё истинное лицо.       — Довольно высокая оценка своих заслуг, притом, что спорил ты с мертвецом.       — Да. Сам придумал. Очень удобно, правда? Мертвец не сможет набить мне морду, если я назову его во всеуслышание говноедом и растопчу его раздутую репутацию.       Пит смотрел на него немного уязвленно, поджав тонкие губы, до тех пор, пока Май не понял смысла того, что сморозил.       — Очень похоже на логику панка. Ты в курсе, что всё тоже самое может относится к тебе самому?       — Но я-то еще жив! Я ещё могу или оспорить чужое мнение, или переосмыслить своё. На самом деле, я как не прочь сделать как первое, так и второе.       — Ладно, вот ты поспорил с Сартром, ты с ним не согласен. И что дальше?       — Это же очевидно. Я решил проверить свою теорию на практике.       — Как?       — Я написал рассказ и послал его по почте незнакомцу.       Ответом был громкий добродушный смех.       — Гениально! Просто ради того, чтобы заткнуть за пояс несчастного Жан-Поля?       — Да!       — Он умер давным-давно, ты в курсе?       — В курсе. Но… Идеи-то его ещё в ходу. Значит, с ними можно что-то сделать.       — Ладно, ладно. Вижу, ты всё-таки рискнул показать миру своё лицо. И что же это был за рассказ?       Май очень долго смотрел ему в глаза, взвешивая все за и против.       — Потом расскажу, — наконец решил он. — Долгая история.       — Должен признать, что я заинтригован целиком и полностью, до последнего соленоида. Не забудь рассказать, хорошо?       — В качестве затравки могу поведать, что я решился даже на большее, чем гласила первоначальная задумка. Я отправил своё письмо в другую страну. Тот, кто получит его, должен будет перевести мои каракули, чтобы хоть что-то там понять.       — Тебе просто лень было переводить, верно?       — Да. И это тоже. Но… Май поморщился, подперев щёку ладонью.       — Разве так не стало ещё интереснее? — предположил он, словно пытаясь убедить в этом самого себя.       — Знаешь, как бы тебя назвали у меня на родине, Пит?       — И как же?       — Апрель.       — Отличное имя для двухсотлетнего джентльмена. А фамилия бы какая была?       — Фамилию можешь оставить такую же, это же фамилия. Знаешь, я когда-то хотел поменять её. Как будто это просто какой-то аксессуар… Она мне как будто надоела. Слишком обычная, слишком распространённая. Однофамильцев в своей жизни я встретил больше, чем потерял друзей. Как будто я… Просто часть толпы. Ведь столько есть хороших фамилий прекрасных людей! Я рассуждал об этом так, как будто хотел, не знаю, набить тату или что-то такое. Моего отца звали Станислав, и я подумал — если я сменю фамилию на Лем, я буду таким крутым…       — Поменял?       — Нет, передумал. Когда писал письмо… Ну, то самое, литературно-панковое. Заполнил конверт, проверил, ничего ли не забыл. Посмотрел на своё имя и на имя адресата. Понял, что ничего не хочу менять.       — Ваши имена чем-то похожи, да?       — Немного. Немного… реверсивно. Имя к фамилии, фамилия к имени. На самом деле, просто количество слогов совпало, произносится немного похоже. Может, мне это просто показалось… Мозг постоянно ищет закономерности, вот я и нашёл ещё одну. Как бы то ни было, эта закономерность сохранила мне имя. Во всех возможных смыслах.       — Ты его знал вообще, своего адресата?       — Задача была в том, чтобы написать незнакомцу. И хотя задачу я эту себе поставил уже после того, как начал писать письмо… Мне показалось, что я его знаю — всего на секунду, но это была очень правильная секунда. Я же всё-таки рассчитывал на что-то. Возможно, даже на ответ.       — Интересный у тебя взгляд на мир.       — Ага. Я вообще странный. Для меня нет знакомых и незнакомцев, иначе как бы я вот так просто сел за этот стол и начал так смело пить твой чай? А знаешь, что самое смешное? Это на самом деле забавно.       — Что?       — Он был твоим тезкой. — Май сел ровно, разминая закоченевшие без движения руки. — Вот ты бы ответил на моё письмо? Вот представь, что меня не знаешь, не слышал и не видел меня никогда, и вдруг получаешь моё письмо. Ты бы ответил мне?       — Ну… А прямо сейчас не отвечаю разве?       — И то верно. — Май размышлял над чем-то всего секунду. — Хочешь расскажу, почему меня теперь так зовут?       — Валяй.       — Моя мать не хотела, чтобы я рождался в мае. Мол, быть рождённым в мае — плохая примета. Она противостояла этому всеми силами, и в итоге я родился в последний день весны, и я был мёртв. Но меня вернули. Я — утопленник в мире живых. Мне кажется, с тех пор я не живу, а ищу причины, чтобы остаться на берегу ещё немного. Иногда нахожу. Вот, наконец этот корабль нашёл. На самом деле, все, что я делаю в этом мире — это иду туда, куда меня тянет, и делаю то, что считаю верным, и смотрю, что из этого может получиться. Мне больше ничего здесь неинтересно, это и есть дело моей жизни. Поэтому я выбрал это имя. Оно честное. Из него следует всё, чем я являюсь теперь.       — Слушай, я ведь не говорил тебе своего имени. Его нигде нет. Но ты всё равно зовёшь меня по имени. Откуда ты его знаешь?       — А не мог я просто знать его? Просто почувствовать его, увидев тебя? Узнать тебя, просто услышав твой голос?       — Это всё кажется менее вероятным, чем взломать базу данных и подсмотреть моё имя там.       — Я бы не смог. Я не хакер. Ненавижу математику. — Май пожал плечами. — На самом деле, я даже не механик. Абсолютно ничего в этом не смыслю.       — Ты когда-нибудь признаешься, как ты вообще попал сюда?       — Наверно, я просто очень сильно этого захотел. К тому же, дверь была открыта, и это уже вопрос к тебе. Ты почему её не закрыл, Пит? Вдруг кто-то бы действительно захотел устроить диверсию? Где эта твоя хваленая ответственность вообще, системный администратор?       — Дурной пример заразителен.       — Но ты ведь не знал меня тогда.       В ответ Пит просто посмотрел ему в глаза, вложив в этот взгляд всю свою тихую загадочную мудрость.       — Ты устал, Май. Спать не хочешь?