Боль

Мне было не важно, что изменилось, я просто чувствовал какие-то новые колебания в своём сердце. Они выходили слезами и сдерживаемыми криками. Мне было больно, во мне зарождалась злоба. В моём положении чувства я мог пустить в два русла: в стихи и в свою личность. Рвать бумагу почти сразу же стало однотипно и удручающе, и нисколько не помогало справляться с наплывами эмоций. Тогда я переключился на своё тело.. И душу. Мне нравилось наносить себе увечья, кромсать своё тело порезами и ожогами, укусами и ударами. Я был счастлив в этой боли, был в полнейшем упоении ситуацией, вдохновение сочилось в порезах, вместе с кровью. Вместе с болью, слезами и истериками. Тревога пожирала меня заживо, я был её заточённым, бесконечный страх лишал меня дара речи, подкашивая, склоняя к намеченным кем-то белой линией, грехам. Я молил в своём крике свои стихотворения, чтобы они, гонимые муками, восстали, прочувствовали, добили меня в моём сорванном голосе, в моих извивающихся, колючих и порванных метафорах. Моя физическая боль не заглушила душевную, испугалась её одиночества, её отчаяния, безысходности. И будь моя физическая боль человекоподобным существом, она бы упала на колени перед душевной, оторвала бы себе крылья, зарылась бы пальцами в волосы и в агонии, истошным криком, залезшим под кожу страхом, убила бы себя. И это единственное, что спасло бы от червей под кожей, от наживую разлогающейся плоти, от молчащего и тупого, уродливого отчаянья, от пищащей и душащей безысходности. И это освобождение стало бы моей любовью. Я кромсал своё тело, и чем больше боли испытывал, тем слабее становились швы на моём сердце, и тогда я понял: моё былое счастье и радость стали ритуалом для избиения собственного тела, для боли, вот только каждый порез моего живого тела отравлял двойной болью мою полумёртвую душу.