Глава 4

      С того вечера Гермиона редко пересекалась с Томом. Она всё ещё меняла его пластыри и прикладывала компресс к синякам, как заботливая мать, но делала это в полной тишине и как можно быстрее.       Гермиона не могла сказать, что боялась Тома, но опасение определённо овладевало каждой клеточкой её тела при виде сына. Он и сам, казалось, не проявлял особого стремления к общению с ней после их... после того ужасного вечера. Она не возражала, стараясь не думать об этом.       — Как дела на личном фронте? — Джинни весело хихикнула, когда щёки Гермионы побагровели.       — Джинни!       Она перевела глаза на Гарри, который поправлял свои очки указательным пальцем; недовольство расползлось по его лицу, будто клякса.       — Что-о? — протянула Джинни, пряча улыбку от мужа за бокалом вина. — Я всего лишь спросила, как у Гермионы с Томасом дела, а не сколько раз в неделю они занимаются сексом.       Он прокашлялся.       — Ты же знаешь, Джин, — пробормотал Гарри, не сводя глаз с девушки, — что мы не трогаем эту тему. Всё просто.       Улыбка на лице Джинни чуть погасла, и Гермиона решила, что пора вмешаться. Боже, они серьёзно превратили её личную жизнь во что-то запретное?       — Да ладно, Гарри, всё в порядке, — она улыбнулась своим друзьям и встала с дивана, чтобы принести ещё закусок. Гостиная была соединена с кухней, поэтому ей не пришлось повышать голос или прерываться. — Я не вижу здесь чего-то запретного, просто... некоторые моменты прошлого действительно неприятны, но мы с Томасом вроде как справились с этим.       — Вроде как? — скептически повторил Гарри, не сводя глаз с Гермионы, что поставила давно остывшую пиццу в микроволновку.       Сегодня было воскресенье — день, когда Гермиона встречалась со своими друзьями. Томас был наверху, проверяя работы старшеклассников, а её сын на внеклассных занятиях, посещение которых, слава Богу, не входило в общую учёбу. В этом году он решил выбрать плавание, что сильно её удивило, но Гермиона не стала препятствовать его интересам.       Итак, им никто не мешал.       Томас не любил, когда она обсуждала его или их отношения, поэтому Гермиона благодарила Бога за то, что на втором этаже было почти невозможно услышать чьи-то голоса. В любом случае, она всё равно старалась сделать тон ниже, приглашая кого-то в дом, чтобы не мешать ему работать.       — Никогда нельзя быть ни в чём уверенной до конца, — неопределённо сказала она, обратно устраиваясь на своё место, когда пицца была готова. Сырная, её любимая. — На самом деле, мне кажется, всё не так уж и плохо. По крайней мере, не так, как раньше, — пробормотала она. — В прошлом семестре мне даже удалось заманить Томаса на первые соревнования Тома.       Имя сына ощущалось подобно горечи на языке, но Гермиона лишь отвела глаза, прогоняя эти мысли. Казалось, что если она посмотрит на Гарри и Джинни, они тут же всё узнают.       — Плавание?       — Да, — кивнула Гермиона. — Честно сказать, я немного удивлена.       Гарри вскинул брови.       — Тем, что Том решил заняться спортом или из-за Томаса? — он чуть скривился, произнося имя её мужа, но Гермиона оставила это без внимания.       — И то, и другое. Их отношения, мягко говоря... натянуты, поэтому Том, как мне показалось, расстроился, когда увидел нас с Томасом.       — Они до сих пор игнорируют друг друга? — Джинни выглядела так, будто бы это задело её до глубины души. Возможно, так и было.       — К сожалению.       — Прости, что лезу в дела вашей семьи, — Гарри поджал губы, выглядя смущённым, — но, может, вам стоит сходить к семейному психологу? Звучит резко, я знаю...       — Нет, нет, Гарри, всё в порядке, — вынужденная улыбка коснулась её губ, когда она опустила глаза, покручивая пальцами бусины на юбке. — Вообще, ты прав. Я думала об этом пару лет назад, но, честно говоря, это так и осталось мыслями.       Неловкое молчание опустилось на них, которое Гермиона потратила на мысли, не опоздала ли она.       — Кстати, как он? — спросила Джинни, вновь отпивая из бокала; он был практически пуст. Гермиона вздохнула, подталкивая к ней бутылку с оставшимся вином, и подруга виновато улыбнулась.       — Том?       Джинни кивнула.       — Ну... — Гермиона задумчиво повращала багровую жидкость в своём бокале, чувствуя, как в ней закипает тошнота. Что она сейчас должна сказать? Что её сын предпочитает находиться в своей комнате большую часть дня? Или что он, чёрт возьми, поцеловал её, улыбаясь так, будто это нормально? — В последнее время он стал довольно замкнутым, поэтому мне трудно сказать.       Она резко выдохнула, раздражённая своими словами и мрачной правдой, что тучей опустилась на её хрупкие плечи.       — Чёрт возьми, чувствую себя сейчас такой ужасной матерью. — В этом откровении было что-то... до жути правдивое. Неужели она и вправду настолько плохая мать, что даже не поговорила со своим собственным сыном о том случае, предпочитая игнорировать проблему? Господи.       Джинни звонко рассмеялась, переняв всё мрачное внимание Гермионы на себя.       — Что? Разве я не права?       — Нет, нет, Гермиона, — она покачала головой, всё ещё хихикая; «очевидно, она считает это смешным», — кисло подумала Гермиона, делая глоток вина. К чёрту всё. — Я думаю, ты хорошая мать, просто Том стал подростком. — Джинни начала резко жестикулировать, предлагая: — Ну, знаешь, переходный возраст, гормоны и всё такое.       Гермиона застонала, опуская голову на подушку справа.       — Я всё это прекрасно знаю, Джин. Просто... мне кажется, будто бы он намеренно избегает меня.       — Ну, тебе ещё повезло, — сказал ранее молчавший Гарри, на лицо которого опустилось раздражение. В последние дни он был не в духе. — У нас с Джинни три ребёнка, поэтому мы тебя понимаем, даже слишком сильно.       — Мальчишки могут доставлять неприятности, да, но Лили? Ей ведь всего семь лет.       Её друзья одновременно покачали головами, и Гермиона вскинула брови, радуясь единственному отвлечению за несколько дней.       — Не стоит недооценивать Лили. Мы с Гарри сошлись во мнении, что она — наш последний ребёнок, — сказала Джинни.       — Она выглядит вполне милой, — фыркнула Гермиона, чувствуя, как у неё дрожат уголки губ.       — Она исчадие ада.       Гостиную всколыхнул их общий смех после слов Гарри. Гермиона не чувствовала себя счастливой, и то веселье, что тенями играло на её лице, казалось, было не более чем вынужденной мерой. Она запуталась.

෴✰෴

      Гермиона нервно грызла ногти, измеряя комнату сына быстрыми шагами. Всего их было двадцать пять, хотя, возможно, и больше, если убрать всю мебель. Она редко заходила в спальню в его отсутствие, но этим вечером ноги будто бы сами повели её сюда.       Гермиона не могла остановиться думать о том поцелуе. Боже.       Ладонью она, что была ближе всего ко рту, зажала крепко сомкнутые губы, боясь, что её стошнит прямо на мягкий ковёр, ласкающий чуть огрубевшую кожу ног. Нет, она не могла. Она больше не может вспоминать о том, как и чем Том коснулся её, но мысли были необычайно назойливы.       Ей хотелось верить в то, что произошедшее — чистая случайность.       Гермиона, конечно, со всеми силами и упорством старалась поверить в свои же убеждения касаемо ошибки, однако что-то как будто бы мешало, отвлекало её от этого, как напористая муха...       Она замерла в середине комнаты, омертвевшим взглядом уставившись в образовавшийся вокруг неё вакуум бесконечной пустоты.       — Верно, — зачарованно, будто чем-то необычайным, произнесла она приглушённым голосом. — Ошибка. Это была... просто ошибка.       Гермиона определённо сходит с ума.       — Мама?       Её кожа покрылась мурашками, а кожу сотряс холод первобытного страха. Она резко вскинула голову, чувствуя, как распущенные кудри густыми завитками цепляются за её ресницы, чуть прикрывая взор на Тома. Он пришёл довольно рано.       Том с подозрением, сокрытым в глубине чёрных, как бездны, глаз смотрел на неё на расстоянии нескольких футов, застыв в дверном проёме с единственной накинутой лямкой рюкзака на левое плечо. Он напоминал ей пантеру: изящное, иссиня-чёрное животное со злостно блестящей шерстью, с лукавой усмешкой, привлекающей к себе всё оставшееся внимание, уже готовясь к смертельному, полному сожаления жертвы прыжку.       Том был красив, но его красота пугала.       Тронув костяшками пальцев мягкие волны, упавшие, подобно кудрям Гермионы, на глаза с прищуром, полным пугающего нутро внимания, он смахнул их и шагнул в комнату. Дверь закрылась.       — Мама.       Гермиона выпрямилась, опустив руку с изуродованными ногтями и кожей на левое бедро. За последующий час после ухода Гарри и Джинни она успела переодеться в домашнюю и более удобную одежду, думая, что это поможет ей чувствовать себя более комфортно.       Ну, пришло время поговорить с сыном.       — Привет, дорогой, — слабая улыбка расцвела увядающим букетом роз на её губах, багряных от вина. — Я думала, у тебя сегодня занятие до восьми.       Почему начать диалог было так неимоверно трудно? Боже, она вела себя как школьница, и её это так бесило.       Том моргнул и медленной, усталой походкой побрёл к кровати, возле которой вскоре оказался синий рюкзак с вещами.       — Мадам Трюк отпустила меня домой пораньше после того, как я выполнил все задания, — сказал он, пожав плечами.       Брови Гермионы взлетели вверх, а губы чуть приоткрылись, на которых остался призрачный след улыбки.       — Какие?       — На скорость. Она сказала, — продолжил Том, — что у меня хорошо получается. Я самый быстрый среди всех остальных детей.       В искажённом от боли сердце Гермионы возник лучик света, что постепенно перерос в чистейшее в своём единственном виде счастье. Несмотря ни на что, она всегда будет радоваться его успехам.       Она широко улыбнулась и села на край мягкой кровати сына, забыв о терзающих мыслях. Было приятно отвлечься.       — Ты огромный молодец, Том! — воскликнула она, глядя в блеснувшие в приглушённом свете настольной лампы и разлившемся, как краска, закате глаза. Гермиона сгорбилась, оперевшись на вскинутые вперёд руки, сжавшие в ладонях одеяло. — Это... всё это очень хорошо, я думаю.       Том молча смотрел на неё в течение нескольких секунд, пока скромная улыбка не расплылась на его губах, а щёки затронул лёгкий румянец, что выглядел порядком на несколько тонов темнее из-за освещения.       — Да. Это хорошо.       Он отвернулся от неё и начал раздеваться. Слава Богу, думала Гермиона, чьё сердце дрогнуло в груди, он снял лишь толстовку и кофту, заменив их тонкой хлопковой футболкой с принтом Железного человека. Он не любит подобную фантастическую хрень, и Гермиона не помнит, как этот предмет одежды вообще оказался в его гардеробе.       — Ты...       — Я знаю, зачем ты пришла сюда, мам.       Она замерла. Гермиона не сводила глаз с фигуры Тома, что медленно обернулся к ней; его лицо было непроницаемым, но, несмотря на это, она смогла уловить намёки на эмоции, что были скрыты.       — Я сожалею, что поцеловал тебя в губы во вторник, — Том был спокоен и расслаблен, говоря это, однако Гермиона не разделяла его чувств. Он опустил голову, и несколько волнистых прядей поселились на его веках. — Я... Я хотел поцеловать тебя в щёку, мама, но промахнулся. Мне жаль.       Гермиона не дышала.       — Э-э... Знаешь, Том, — смешок сорвался с её губ, и, казалось, будто бы стало легче дышать, — тебе незачем извиняться. Я не злюсь на тебя и ни в коем случае не обижаюсь. Правда, милый.       — Но я же видел, что тебя это задело, — он нахмурился и убрал руки за спину, выпрямившись. Плечи Гермионы невольно опустились, когда она поняла свою ошибку — Том будто бы видел её насквозь, поэтому ему было бесполезно врать.       Но было ли это ложью? Она не знала.       — Мне было... неловко, я думаю.       Ей было интересно, правильное ли слово она подобрала.       — Ну, — Том начал подходить к ней, — это уже более похоже на правду.       Почему-то по её спине прошёлся холодок. Было такое чувство, будто на мгновение Том стал старше своих лет, разговаривая с ней на равных, как взрослый со взрослым. Это странно.       — Прости, — улыбнулась Гермиона, выпрямившись, когда Том остановился напротив. — Я забыла, что ты видишь меня насквозь.       Она подняла голову, наблюдая, как по его лицу стремительно расползается тьма. Том склонился над ней и, раскрыв руки, заключил её в объятия. Голова Гермионы оказалась прижата к груди сына, что была холодной от покидающего просторы неба солнца.       — Нет, мам, я просто очень хорошо тебя знаю, — он надавил на её голову, сильнее прижимая к себе, и Гермиона почти не услышала его следующие слова. — Лучше, чем кто-либо другой, и тебе стоит поверить мне.