Пролог

18ХХ Привычный пейзаж открывался за окном Валентина. Серые вязкие тучи плыли по небу Империи, покрывая дома, улицы и площади унылой тенью. Редкие прохожие, завернутые в шинели, трусливо пробегали по улицам, кидая озабоченные взгляды то на небо, то на сухую брусчатку, и торопились дальше по своим делам. Дождя не было, хотя каждый ожидал его с минуты на минуту: засасывалось в комнаты невидимыми руками белье, исчезали с уличных витрин товары, головы извозчиков глубже вжимались в свои тулупы, и идущие по тротуару человечки всё чаще подскакивали и ругались на ветер, поддувающих их сзади. В комнате Валентина, маленькой и холодной, было темно, и только на письменный стол, приставленный к окну, падал уличный свет. Все вещи были уже давно собраны и разложены по чемоданам, а все мысли обдуманы и передуманы с десяток раз. Только на столе лежал заготовленный билет и старая картинка, на которой полный румяный мужчина с чёрными усами и широкой улыбкой говорил: «Эквадория—реальная возможность обеспечить себе светлое будущее.» «Тик-так»,—тикали старые карманные часы Валентина. «Тик-так»,—гулко отдавало в голове юноши. На улице мелькнул чёрный цилиндр, исчез под крышей подъезда и вновь показался на тротуаре; простоял с минуту и в конце концов запрокинулся назад, обнажив под собой бледное, но довольное лицо молодого человека. Валентин, заметив его, тут же подскочил со стула, рассовал по карманам бумажки, выдохнул и, взяв в одну руку чемодан, а в другую кожаную сумку, направился к выходу. Мать спала где-то внизу, как всегда грязная и сумасшедшая, давно потерявшая способность человечески мыслить. Трое её детей много лет назад трагически погибли кто в речке, затонув бесследно, кто на заводе, сдавленный толпой и прессом, а кто-то так, совершенно обидно спившись. Валентин в своей семье остался один на один с матерью, совершенно свихнувшейся от горя. Сутками она выла на образа в углу, как обезумевшая волчица, драла на себе кожу и ломала пальцы, надеясь вымолить у бога помощи, но та не появлялась, а наоборот, кажется, уходила всё дальше, теряясь в дымке. Валентин, глядя на Марту, свою мать, и сам порой желал броситься с моста, а может под поезд, не желая выносить более этих мук, но понимал, что лучше этим никому не сделает, а только сам подвергнется незавидной участи. Большую часть своего времени он проводил в гимназии, даже порой оставаясь там на каникулы или воскресные дни— всё, ради того только, чтобы не возвращаться в холодную квартиру и снова, лежа на кровати или сидя за столом, слушать хриплые причитания за стенкой. Окончив училище, Валентин твёрдо решил, во что бы то ни стало уехать в университет в Эквадорию, где непременно его будет ждать некоторое счастье и уж точно не найдётся матери, несущей за собой, как крест, нерадостные воспоминания. Спустившись вниз, юноша остановился. В последний раз он видел эти серые бетонные стены без обоев, скудное убранство и горе, всосавшееся в здешний воздух. Последний раз он видел свою мать. Сердце Валентина сжалось. «Братья! родные! умерли все до единого! А я что же? Мне разве совсем было не больно? Да я сердце с удовольствием вырвал бы, лишь бы не чувствовать всей той горести, бывшей в нем тогда, и не вспоминать ежеминутно о нашей с братьями жизни, пусть и некоторых мне не довелось помнить! Больно мне было! Больно и страшно, когда вот так, одного за другим хоронят в деревянные саркофаги, но ещё больней, когда живые иссыхают на глазах и сушат других, превращая всё кругом себя в пустыню, громадную и бесплодную, на которой ничего ровным счетом не растёт. Разве это хорошо? Жизнь—она, как микстура, которая непременно лечит, хотя зачастую принимать её горько и невкусно, но необходимо. Поэтому мать моя не права. До вечности страдать—самому себе могилу копать, а я раньше времени хорониться не намерен. Сам я о себе вполне позабочусь, а ей буду деньги присылать и письма, чтоб уж совсем не заскучала. Люди все здесь знакомые и за ней приглядят.» Выдохнув, Валентин в последний раз посмотрел в сторону материнской спальни и подошёл к двери на улицу. Несмотря на то, что юноша не раз говорил с Мартой о своём переезде, сейчас всё равно заготовил маленькую записочку, которую положил на подоконник на видное место. «Проснется и обязательно увидит. Должна меня понять, должна, должна, должна. Сколько раз было обговорено, а ведь слушает и не слышит. Хлопает всё своими глазами и норовит обнять, но я же не ребенок, в самом деле, мне девятнадцать лет! Должна увидеть, должна понять, должна, должна, должна.» Распахнулась скрипучая дверь и пахнуло с улицы свежим ветерком. Валентин перешагнул порог и напоследок услышал только, как прокряхтела Марта в спальне. — Поезд ещё чуть-чуть и уедет без нас!—к Валентину подлетел молодой человек в цилиндре, с подрагивающими ладонями и пылающим от нетерпения взглядом. — На вокзал, Виктор. Виктор Берг был близким другом и единомышленником Валентина ещё со школьной скамьи. Молодой человек был обеспечен и жил вместе с матерью и её братом в благоприятном районе империи, однако в душе являлся сущим дьяволом-авантюристом. План Валентина зажег в нем огонёк, быстро разросшийся в лихорадочное пламя; и в конце концов Виктор, поэтичный по натуре, сделал Эквадорию своей музой, к которой непременно нужно стремиться и которую необходимо желать. Валентин смотрел на ухоженное, симпатичное лицо Виктора с правильным носом и высоким лбом и думал, что в столице империи этот юноша наверняка бы зачах, как цветок, без солнца и воды. «Он энергичен и амбициозен. В нём живет страсть на дело, но он придирчив и для этого выбирает только то, что по-настоящему способно получить отклик в его сердце. Эквадория—то место, где его примут, потому что он и сам немного Эквадория. Он луч во тьме, он магнит, притягивающий к себе. А что я? Если бы в моей семье было всё хорошо, я разве поехал бы в Эквадорию? Нет. Я бы остался в столице и сделался, конечно, каким-нибудь чиновничком в канцелярии. Ходил бы постоянно в калошах, чтобы не замарать ноги, и во время каждого обеденного перерыва отдавал честь Императору.» — Тогда чего мы ждем?—Виктор засуетился и выскочил на улицу, даже не оглянувшись. Редкие неприятные капельки посыпались с облаков, возвещая о начале дождя. Прохожие значительно поредели, а вместо них на улицу выплыли чёрные, серые и коричневые зонтики. Друзья, трясясь и подпрыгивая на брусчатке, катили в коляске к вокзальной станции. Виктор нервно поглядывал на свои красивые часики, а Валентин, пристроив сумку на колени, о чём-то угрюмо думал. — Ну никакого такта!—Виктор погрозил кулаком несчастному гражданину на станции, неаккуратно задевшему его саквояж. «Какое-то невообразимое воодушевление закрадывается в сердце, когда оказываешься на вокзале. Везде суета и размеренный гул, а ты стоишь на выходе с кассы, смотришь на это и уже предвкушаешь внутри себя, как окажешься в том месте, куда собираешься, и тогда всё в твоей голове в момент наполняется сплошной дорожной романтикой. Одни граждане, солидные и во френчах, стоят долго перед расписанием и сверяют часы; другие носятся туда-сюда в беспамятстве; третьи наоборот, спокойно отдыхают в буфете с чашкой дымящегося кофе, а четвертые, молодые студентики, здесь как будто теряются в пространстве и с каким-то благосклонным выражением начинают оглядывать перрон, отчего со стороны выглядят весьма забавно.» Дальний поезд на Эквадорию, стальной и пышущий жаром, должен был отправляться через двадцать минут. Друзья переглянулись и поспешили к вагонам. Тихое, комфортабельное купе, отделанное полированным красным деревом, мгновенно ожило, когда в него ввалились запыхавшиеся пассажиры. Друзья рассовали свои чемоданы и присели на места. Виктор достал газету, купленную по пути, а Валентин, подперев кулаком подбородок, принялся разглядывать в окно снующих горожан. Совсем скоро поезд издал громогласный гул; перрон мгновенно застлал дым. Вагон дёрнулся и со скрипом начал свой путь по рельсам. «Вот и уезжаю я из столицы. Надолго ли? Одному богу известно. Может, все мои желания обратятся в прах, и я вернусь сюда уже совсем скоро, поджавши хвост, а может, повезёт, и действительно счастье будет ждать меня в далекой жаркой Эквадории? Внутри отчего-то тоскливо. Я еду сейчас в этом удобном купе, оплаченном папенькой Виктора, и в этот же самый момент моя Марта спит беспокойным сном в холодной столичной квартире. Или уже проснулась, поняла, что меня нет, увидела записку? Забилась в истерике, как было раньше, или может приняла всё должным образом? Теперь я не узнаю.» — Валь, на тебе лица нет,—Виктор опустил газету, мельком пробежался по виду, открывающемуся из окна, и пристально уставился на Валентина, сидящего отрешённо за столиком. За окном плыли городские домишки, все более редеющие и отрывающиеся друг от друга то обширными парками, то прудами, то жиденькими рощами. — Правда?—Валентин слабо улыбнулся.—Как думаешь, а не была ли вся эта затея напрасной? — Ну позволь, сейчас то что об этом думать? Сейчас уже поздно, да и что значит «напрасной»? — Тебе дядя с собой дал денег и рекомендации от профессоров, а у меня ни гроша и диплом несчастный. Виктор подскочил на месте и хлопнул рукой по столику, так что задребезжали стаканы в подстаканниках. — Не изворотничай, Валь. Ты окончил гимназию с блеском, а я-то только на этих фальшивых рекомендациях и держусь, пойми как друг!—Виктор наклонился к Валентину и шепнул,—Да ты знаешь, я меж себя скажу, что во всей столице таких же не найдется. Тебя в Эквадории университеты с мясом драть будут, а на меня только из вежливости посмотрят. — А если коррупционеры? — Обижаешь.—Виктор по-актерски всплеснул руками. Валентин рассмеялся, глядя на юношу. В груди заиграло приятное тепло, вселяющее надежду, и всё кругом немножко преобразилось, став как-будто веселее. «Хорошо всё-таки, когда идешь по жизни с оптимистом. Он и хмурый день раскрасит, и тебя, раскисшего, приведёт в чувство. Ну вот что из себя представляет Виктор? Вся жизнь его не сказать, что сказочная, но гладенькая—точно. Всего понемногу да у него имеется: обувка, одёжка, характер. Я даже думаю, что в жизни ему бы хорошо сделаться декламатором. Со статной фигурой, крепким голосом, он говорил бы и говорил толпе, а та бы его слушала и за ним шла, как за Моисеем в пустыне. Ну чем не дело? Пророк! Или актером. Таким, чтобы играл в комедийных вестернах. Гремели бы выстрелы, раздавалось бы лошадиное ржание, и он, улыбаясь своей искрометной улыбкой, читал бы зрителям, застывшим в зале, искусный монолог. Что из себя представляет Виктор? Он гениальный консул! Совсем не как я. Мне на публику выходить боязно, хотя голос мой вполне силен, а актёр я никудышный, скучный, потому что играл бы одни и те же роли сереньких мыслителей, от которых потенциального зрителя неизменно воротит. Были бы у меня деньги я бы, наверное, стал ещё хуже, ровно как в сказке Кощей. И тоже совсем не Виктор.» *** Из сладкой полудремы, Валентина вытащил громкий хлопок с соседнего места, перебивший сон, что накатился стихийно и так же стихийно ушел. — Через десять минут приедем,—пропыхтел Виктор, доставая из-под сиденья саквояж. — Ужели? Перед глазами Валентина всё плыло в остаточной дымке. Под полом стучали колеса, вагон легонько трясся и норовил убаюкать своим размеренным ходом. Друзья ехали уже пять дней, за которые Виктор успел порядком невзлюбить однообразие купе, а Валентин проникнуться путешествием настолько, что жизнь, бывшая до этого, казалось, померкла в его глазах, как жалкая промокашка, занесённая над свечей. — Все потому что не слюни во сне пускать надо было, а слушать, что говорят проводницы, между прочим, очень хорошенькие молодые девушки. — Я не спал всю н-о-о..,—Валентин ненароком зевнул, припомнив свои ночные любования движущейся за окном луной и бесконечными равнинами, вселяющими в душу светлый трепет.—Всё-таки наша страна не ограничивается одной столицей, застывшей в черно-белом кино. Честно, я не ожидал увидеть всего того, что увидел за окном обыкновенного поезда. Это невероятно: плато, равнины, пустыня с рассекающими её караванами—все живо, ярко, даже ночью! Душа поет. — Успеет напеться. За то время, пока мы здесь будем, она охрипнет и заматереет, романтик! — Ты как-будто совсем не доволен,—съязвил Валентин, начав складывать в свою сумку мелкие вещицы. — Клевета! Я просто не собираю затылком звезды в облаках. — Да кто бы говорил, пять дней назад ты рассказывал совершенно другое. Сборы продлились недолго, и скоро друзья, как дети в зоопарке, прилипшие к стеклу, с любопытством начали разглядывать приближающуюся Эквадорию. Город, ещё не разогретый дневным солнцем, потихоньку начинал свою жизнь. У станции собирались пёстрые торговцы, несущие в руках сумки с прохладительными напитками, тканями и сандалиями. Вьючные животные, пожёвывая овес, лениво наблюдали за вагонами поезда и совершенно не боялись, как-будто привыкли видеть эти гремящие железки каждый день. «Вот я и здесь. Встречай меня, Святой Грааль.» Изрядно помятые толпой, молодые люди всё-таки выскочили на станцию. Свои шинели и тёплые сапоги они давно спрятали в сумки, сменив на легкие рубашки с туфлями. — Я как-будто всё это время сидел в банке с маринованными огурцами и только что вылез на свет божий,—Виктор улыбался, с удовольствием позабыв о недавнем вагонном заточении. Валентин же хранил молчание, потому что всё его внимание было приковано к Эквадории. Огромное небо без единого облачка, какое никогда не встретишь в городе, простиралась бескрайним куполом над людьми, обволакивало теплом, глядело сверху, как око бога. Воздух в городе был чистым, свежим, наполненным запахами пряностей и спелых фруктов с прилавков. Всё вокруг казалось чем-то фантастическим, вычитанным из приключенческих романов, но отнюдь не реальным. Гудели, как рой трудолюбивых пчёл, горожане, шныряли туда-сюда бедуины с блестящими смуглыми лицами, ревели нагруженные ослы—во всём жила своя необыкновенная Эквадория. — Сказка! — Привыкай теперь,—хмыкнул Виктор. «Привыкать. И ни одной мысли в голове…»