Глава 1

19ХХ Луч солнца лился в комнату, подобно древесному нектару, и озарял зелёный кабинет нежным уличным светом. Блестели полированные стенки шкафов, стол, и ярким оранжевым пятном выделялся ковёр, купленный на базаре— старый, пыльный ковёр, в этот день как-будто очистившийся от грязи под благодатным воздействием солнца. На стене, против окна, висела обширная карта островов: маленьких и больших, круглых или вытянутых, расположенных близко друг к другу и за много-много воображаемых миль. Рядом с картой стоял молодой мужчина, лет тридцати с искрящимися на солнце рыжеватыми волосами. — Галуама в девятиста тридцати милях от порта Эквадории. Это около двух суток на пароходе. — Галуама…Бог ты мой,—у окна, в кресле, сидел ещё один мужчина, с по-детски мягкими чертами лица и черными вьющимися волосами, норовящими упасть на лоб.—На кораблике не отказался бы…пару дней…хорошо. — Вик, это не развлекательный паром, а экспедиция, к которой надобно относиться со всей серьёзностью,—сказал тот, что стоял перед картой. Виктор мечтательно закатил глаза. — Всё одно—море. Синее-синее, как бывалоча серьги моей матушки, красивое, опасное. Оно достойно поэмы, Валя, как ты не понимаешь!—мгновенно с Виктора спала былая робость, и он тотчас же как-будто преобразился.—Это тончайший символизм! Где бишь у тебя листок бумаги? Хочу записать одну чудненькую мысль, пришедшую мне только что в голову. — Второй снизу ящик секретера, по-о правую сторону,—протянул Валентин, поглощенный работой и оттого казавшийся особенно пугающим. — Второй по какую сторону? Валь, тут не разберешься. Я прямо на столе вижу лист, возьму? — Бери-бери,—отмахнулся молодой учёный. Обрадованный Виктор тут же опустил перо в чернильницу и, изящно махнув кистью, прочертил наискосок от нижнего левого угла к верхнему правому своим до крайности витиеватым почерком: Рейки, мачты—полный вперёд! Галума великая ждет! — О, какая красота! Талантливо?—Виктор требовательно указал другу на листок.—Ну погляди. Валентин, отвлечённый безделицей, скептически фыркнул. Виктор держал листок надписью к себе так, что на обратной стороне мужчина совершенно явственно читал свой округлый, немного неровный почерк, выведенный пару дней назад уставшей рукой. — Откуда ты это вытащил? — Листок? Со стола-таки. — Работа моя! Выхватив из рук Виктора бумагу, мужчина сдавленно выругался: — Что капитан скажет, если твою самодеятельность увидит? — Это тот, у которого ты вроде наёмного геолога-картографа? Милый дядька, авось еще похвалит. Валентин предпочёл не отвечать, только раздражённо качнул головой, положил листок к другим листкам в нише под столом и растянулся в кресле. День клонился к вечеру. Сквозь высокое и узкое окно в комнату сочился оранжевый луч света, в пределе которого танцевало скопление крохотных пылинок; они то сталкивались, то отпрыгивали при малейшем дуновении и текли так бесконечным потоком, за которым можно было наблюдать долгие-долгие часы. Друзья, пронесшие сквозь десятки лет способность уживаться друг с другом, застыли в тишине, призадумавшись о сокровенном. И только резвились пылинки в воздухе, похожие чем-то на малых детей. Часы на стене пробили четверть шестого. Валентин, до этого сидевший безмолвно в кресле, зашевелился. — Мне бы на почтамт, отправить письмо с деньгами матери, да за одно навестить капитана для того, чтобы предоставить исследование. — Погода благоволит, можем сходить хоть сейчас,—задумчиво бросил Виктор. — Решено. И снова образовалась в кабинете короткая тишина, затягивающая в свои сети; принуждающая молчать и думать, да смотреть на пылинки, которые кажутся уже совсем не земными, а космическими, очутившимися здесь только по невероятной случайности. *** Эквадорию по праву можно было назвать чудным цветком империи, окруженным пустынями, но в своем сердце сохранившим красоту, богатство и свежесть южных широт. Отличала город, несомненно, броская восточная архитектура запоминающихся деталей, всевозможных цветов и терпких, будоражащих потаенные глубины человеческого сознания запахов специй или сочных плодов. Оранжевые, красные, салатовые жилые домики напоминали широколицых Эквадорианских чертей с квадратными глазами, что ели по ночам у нерадивых торговцев ягоды, а на утро оставляли после себя только обглоданные вишнёвые косточки и пустые прилавки, согласно распространённой легенде. Прочие государственные учреждения, созданные с не меньшим тщанием, в свою очередь, походили на застывших драконов с декоративными минаретами-ушами, колоннами-клыками и узорчатой чешуёй-арабеской. Каждое здание, в независимости от своего предназначения, было живой частью Эквадории; лепестком, таящим в себе глубокую историю, что из уст в уста передавали странствующие бедуины. Друзья шли по брусчатым улочкам к южной оконечности города, где располагались неподалеку друг от друга вокзал с почтамтом. Виктор, идя рядом с Валентином, глядел на крышу почтового центра, торчащую за рядом зданий и грустно щурился. Его кудрявые чёрные волосы, обдуваемые ветром, норовили залезть в глаза, так что приходилось раз за разом их поправлять. В одной лёгонькой рубашке под вечер мужчине становилось холодно, и тот, ко всему прочему, ёжился, хватаясь за локти, и завистливо поглядывал на Валентина, облачённого в тёмно-оранжевый кафтан. — И что же тебе мать пишет?—неожиданно спросил Виктор. — Понемногу справляется о делах, о самочувствии. Пишет внятно, но коротко, отчего я не могу определённо заключить её настроения. Становится изредка неприятно на душе, ну да в первые недели, как десять лет назад мы сюда приехали, она вообще не отвечала,— Валентин говорил тихо и видно было, что у него нет желания рассказывать о своем несчастье.—Я, правда, думаю её навестить, но в разное время всё никак не получается. То учёба, то работа, то вот экспедиции… Совестно ужасно. Чувствую, будто я—не я, а кто-то совершенно бесчеловечный. — Да чего ты, в самом деле,—Виктор вновь передёрнул плечами, но уже не от холода, а от неловкости, навеянной словами Валентина.—Чай не изверг. Все мы тут свои карьеры строим, так кто нам запретит? Нельзя же всю жизнь существовать в рабской психологии. Жёлтый краешек почтамта выплыл из-за угла булочной, и тут же улицу заполнил пока ещё отдаленный людской гомон. Маленькие, словно игрушечные, горожане носились по площади, кто с чемоданами, кто с деревянными посылками. Выходящие с почтамта люди мешались с теми, кто торопился на вокзал. Всё заворачивалось в плотный человеческий ком, сердитый, напористый, пихающийся коленями и локтями. Друзьям ничего не оставалось, кроме как окунуться в это разношёрстное движение, которое, впрочем, и само запросто поглотило бы их, продвинься они к центру площади ещё на один метр. Словно в вихре, обоих закрутило внутри, выплюнуло у почтамта и, только Валентин опустил письмо в ящик, затянуло беспощадно назад. — Слушай,—Виктор, близко придвинувшись к Валентину, начал:—Всё давно хотел спросить. Эти ваши экспедиции… — Кондиции? Толпа ревела, как подстреленный зверь, и все другие звуки сливались с её беспомощным воплем, не доходя до уха получателя. — Экспедиции! — Не слышу ни черта. Как бы отсюда выскочить? На мгновение толпа расступилась, и тут же друзья протиснулись на свет, а оттуда к окраине площади, где людской «зверь» значительно ослабел. Оба, выдохнув, глянули друг на друга и улыбнулись. — Так вот, хотел спросить,—Виктор озабоченно поправил воротник своей рубашки.—Меня всегда интересовала сама идея отправиться в путешествие, особенно, когда я—натура писательская, творческая, а во время таких вот походов особенно ярко проявляется опыт и желание творить. В общем-то, я хотел бы съездить с вами. Глаза Валентина округлились, и он в первое время даже не сообразил, что можно ответить, начав говорить спустя только длительную минуту: — Был бы сейчас пик дня, я бы с уверенностью сказал, что тебе напекло голову. Мы не в отпуск едем, а на работу! Подумай, там будут военные, врачи, переводчики—люди грубые, серьёзные, занятые исключительно делом. Какой резон путаться у них под ногами? Я уже не говорю о том, насколько экспедиции изнуряющи, особенно для тебя, Виктор, тогда как ты не можешь более четырёх суток проводить в вагонном купе! — Я мешать не буду, меня даже не заметит никто, будь спокоен. Тише воды, ниже травы! А к вагонам привыкши! Вот к тётке месяц назад ездил, в столицу! И думаешь ли—ни разу не пикнул и более того, прямо как ты, проникся сией дорожно-вагонной романтикой! — Вот здесь-то романтика чревата. — Что же, без неё тогда! Буду серьёзен, как на войне. Виктор и вправду стоял сейчас, вытянувшись по струнке, как заправский солдат, и вызывающе смотрел в глаза Валентина, так что нельзя было никак заподозрить в нём лоботряса и преферансиста. — Нет, Виктор, это что-то невероятное,—отмахнувшись от друга, Валентин торопливо зашагал восточнее, беря курс на здание военного штаба. — Ну что тебе стоит, Валь, попросить у своего капитана обычнейшего разрешения мне ехать вместе с вами? — А что потом? Может ты заразишься холерой, может окажешься задушенным удавом, а может и вовсе, погибнешь от руки туземца! Нет, друже, исключено. Оба пререкались между собой чуть ли не до самого штаба, но, заметив суровое здание издалека, поутихли. В сердце Валентина забралось уже давно знакомое ему с учебных дней волнение, от которого начинали потеть пальцы, а в голове судорожно проворачивались подготовленные к ответу слова. Виктор же был спокоен, но грустен. Его давняя мечта с каждым разом становилась всё более «дальней», если не совсем беспрецедентной. Здание штаба, несмотря на свой кремово-ванильный цвет, заставляло трепетать перед собой каждого неподготовленного гражданина, потому как все знали о строгости военных, а в особенности военных начальников. Валентин, хотя навещал военцентр довольно часто, до сих пор машинально распрямлял плечи и делал серьезный вид, заходя внутрь, не говоря уже о Викторе, явно поникнувшем перед лицом пока неведомой, но определённо жестокой силы. Продравшись сквозь табачную вонь к дверям капитанского кабинета, Валентин строго отчеканил: — Дальше я один, тебе там делать нечего. — Да и пожалуйста. Виктор был совершенно подавлен, но на сказанное Валентином возражать не стал. *** В темном кабинете пахло табаком сильнее, чем в коридоре. Капитан, сидя за столом, курил сигару и листал документы из замызганной коричневой папки. — Проходите-садитесь, Дягилев,—хриплый голос капитана Толмачевского врезался в мозг глубже, чем пуля маузера.— С бумагами? Хорошо. Вы на удивление вовремя, я именно что через десять минут собирался уходить. Валентин положил перед лицом Толмачевского листы своей работы. — Позвольте начать? — Позволяю. — Галуама находится сравнительно недалеко от Эквадории. Путь до неё составит приблизительно двое суток. На северо-востоке острова располагается весьма крупное месторождение золота. — Таки-прямо золотое месторождение? Молодой ученый судорожно сглотнул и продолжил: — Совершенно верно-с, капитан. Это утверждение абсолютно доказ-зательно, ибо племена, посещающие остров, рассказ-зывали о наличии самородков з-золота, близ-з вулкана. Я сам имел честь видеть своими глаз-зами з-золото и ещё раз-з, в исследовании, доказ-зать, что это именно оно. Некоторым из-з аборигенов удавалось провоз-зить драгоценность с собой и впоследствие из-зготавливать украшения, однако большая часть з-золотого прииска находится в километре от коренного племени. По свидетельству других островитян, жители Галуамы редко выходят на контакт, не торгуют, не воюют с кем-либо. Сложно определить характер этого племени, но… — Наши военные легко с ними справятся, чуть только они начнут ерепениться,—лениво перебил Валентина Толмачевский.—Вы лучше скажите, господин Дягилев, действительно ли там золото? — Да, капитан, я уже говорил вам, что в наличие з-золота можно не сомневаться. Если хотите, в моей работе этот момент описан наиболее детально-с. Толмачевский, высокий и поджарый, поднялся со своего места. — Так это получается первое месторождение золота в Эквадории? — Получается, что так-с. — Исторический момент, господин Дягилев!—капитан всплеснул руками.—Хорошо бы даже было запечатлеть его фотографией непосредственно на месте, но жаль у нас нет талантливого специалиста. Эх, как жаль. Прицокнув языком, капитан обошёл вокруг стола и пожал руку Валентину, застывшему от волнения. — Вы гений, господин Дягилев. Ежели там действительно золото, сам Император должен нас похвалить. А вот с фотографом, конечно, жалко. Нужно, запечатлевать такие моменты, нужно. — Конечно-с, капитан. Валентин почтительно кивнул Толмачевскому, надевшему уже на себя легкое пальто. — Пойдёмте. Капитан, собравший с собой работу Валентина, выскользнул из кабинета и натолкнулся сразу же на Виктора, сидящего в коридоре. Виктор, бледный, но искрящийся каким-то внутренним светом, мгновенно подскочил на месте и уважительно выдал: — Здравия, господин капитан! — Доброго дня, молодой человек,—Толмачевский, было торопившийся, приостановился и глянул на Виктора.—Вы кажетесь мне знакомыми, как ваша фамилия? — Виктор Берг, господин капитан. — М-м, подождите-ка, как там было, м-м. О, так вы заведующий типографии, с коей мы сотрудничали год назад! Очень приятно, как ваши дела? По какому поводу? — Живём, да развиваемся,—Виктор лучезарно улыбнулся.—Не поверите ли, к нам привезли новое оборудование для фотографии. Мне, как истому ценителю, это доставляет большую радость. — Вы ещё и фотограф? — Это моя вторая специальность, господин капитан. — Какое везение!—Толмачевский, покопавшись в карманах пальто, достал бордовую визитку.—Сейчас я тороплюсь и не имею возможности говорить с вами подробно, но что думаете об участии в небольшой экспедиции? Нынче нам нужны специалисты. На визитке мой адрес. Обратитесь ко мне не позднее семи дней. Я буду ждать вас с завтрашнего, с шести до восьми вечера. — С радостью, господин капитан! Приняв из рук Толмачевского карточку, Виктор отвесил низкий поклон и ещё пару раз притопнул ногой уже за спиной уходящего капитана. Проводив Толмачевского взглядом, Валентин обратил своё внимание на Виктора, распираемого от счастья. — Эт-то воз-змутительно! Приз-знайся, т-ты подслушивал под дверью? Хот-тя можешь не говорит-ть, я прекрасно з-знаю, что ровно т-так и было. Да еще и солгал про фот-тографию! — Просто удача на моей стороне, Валь, как ты не понимаешь? Виктор широко улыбнулся и принялся кружиться по коридору, вытанцовывая мазурку. — Сначала к капитану, потом домой—собирать чемоданы и вперед, на остров! Галуама. Звучит!—Виктор хмыкнул.—Милый дядька, и чего их все боятся?