Глава 1.18: Тени Гриммо

* Дни перестали отличаться от школьных по своей сути. Заданий и обязанностей навалилось ража в три в больше, а возвращение в школу оставалось на расстоянии месяца, и даже больше. Из дома Регулус почти не выбирался, отчего зеленел и серел не хуже, чем в самый загруженный экзаменационный период в школе. Пропускать что-то, откладывать или хотя бы переносить, было строго запрещено, и о любых несанкционионированных телодвижениях непременно докладывалось отцу. Любую свободную минуту Регулус старался себя занимать. Он не банальной видимости занятости, когда уставал. Мог бездумно держать в руках томик с поэзией, или учебник университетского уровня, но не читать. Мог уходить в зал и открывать рояль, гонять гаммы и этюды, не заботясь о ровности и динамике. И, хотя отец распознавал халтуру на расстоянии километра, Регулус на своем лице выражал неимоверное усердие во всем, что он делал, да с такой правдоподобностью, что сам начал верить в продуктивность своего времяпрепровождения. Но даже несмотря на это напряжение между ними росло. Регулус постоянно замечал на себе испытующий взгляд отца. В его глазах сверкала опасность и интерес. Самого себя Регулус ощущал подопытной крысой. Первая сгинула, не выдержав эксперимента Ориона Блэка, но осталась вторая. Регулус цеплялся за визит в поместье Лестрейнджей первого августа. Место далеко не курортное и не слишком приятное, но сменить обстановку было необходимо. Регулус бы согласился на прогулку до ада, лишь бы выбраться из дома на несколько часов. Регулус коротал время как мог, заставляя себя увлекаться даже тем, что его никогда в жизни не привлекало. Вечер тянулся предательски долго, и только принесенная Кричером отутюженная одежда, готовая к завтрашнему визиту, хоть немного, но радовала глаз. Он почти даже забыл об отце. Перестал реагировать на его пристальные взгляды. Не шарахался, когда его шаги раздавались где-то недалеко. Да и сам Орион не часто обращался к сыну. Погруженный в работу отец лишь изредка вспоминал, что в доме есть кое-кто, помимо его супруги. И когда он вспоминал, то непременно желал о чем-то с ним поговорить. Так Регулус оказывался около отца. И каждый раз внутри него все намертво холодело, потому что нетронутым выйти было трудно. Отец никогда не был скуп на острое слово или подзатыльник Но иногда, словно издеваясь, все обходилось. В тот самый день, когда Регулус мысленно уже находился далеко за стенами Гриммо, отец позвал его к себе. Не сам, а разумеется через Кричера. И вот он снова идет по знакомому коридору, борясь с собственным сердцем, которое никогда не бывает безразлично к серьёзным разговорам. Проходя мимо зеркала, он по привычке поправляет рубашку, убирает со лба волосы, смотрит мельком на свое лицо в целом и убеждается, что выглядит из рук вон плохо. Пока большая часть ребят после каникул возвращаются если не загорелые, то как минимум румяные и отдохнувшие, Регулус выглядит так, словно его держали в сыром подвале. Сейчас это, конечно, последнее, что его волнует. Регулус не смотрится в зеркала, потому что не терпит в них своего отражения по какой-то необъяснимой причине. Он забывает о себе сразу же, как только отходит от трельяжа, в который и смотрелся. Все самоощущение проходит через физику: касание руки позолоченной дверной ручки, холод дерева, кабинетная прохлада. Лицо заливает жаром. Со скрипом дверь отвечает на сильный толчок, открывая библиотеку. Она для Регулуса еще более запретна, чем самая запретная секция библиотеки в Хогварте. Отец стоял около стола, запечатывая в дорогой конверт очередное письмо для нового важного человека. Но стоило Регулусу появиться в дверях, как он сразу же обернулся, заставив растеряться под своим цепким взглядом Регулус был бы и рад сказать хоть что-то, чтобы ощутить свою значимость, чтобы попробовать быть на равных, а не тенью или куклой, но слова исчезли еще до своего появления. Орион отложил письмо, убедившись, что печать стоит крепко. Сделал шаг влево, убрал в стойку перо. Его легкий шаг отдался однако эхом. Ожидание было ужасом. Все в теле сжалось, когда отец прошел по правую сторону, продолжая иногда посматривать на сына. Мышцы, помнящие касания, тычки отцовской руки, непроизвольно мелко сокращались сами по себе, словно рука уже была занесена. Он остался за его спиной, буквально в метре поодаль. Регулусу хотелось обернуться. Затылок почти физически горел от пепелящего отцовского взгляда. Хотелось обернуться, сделать шаг, два назад, а лучше вовсе уйти. — Так и не спросишь, почему я тебя позвал? — спросил Орион тихо. В голосе его привычно не было ни злобы, ни разочарования, ни даже угрозы. Обыденный вопрос, простая интонация, словно ему любопытно, как Регулус себя сегодня чувствует. Для Регулуса этот тон — нейтральный, безвкусный, нечитаемый — был самым худшим. Узнать, что спрятано под этим «безразличием» практически невозможно. Регулус молчал, смотрел под стол, в темноту, в закрытый ящик, в фигурную черную замочную скважину, и мечтал уменьшиться аккурат до ее размеров, чтобы спрятаться в стыках шкафов. — Я вижу больше, чем ты думаешь, Регулус, — продолжил отец. Он все еще стоял за спиной, и хоть голос не давал распознать настроение, как-то чувствовалось, что на губах его слабая улыбка. — Ты не отдаешься целиком тому, чему должен. Ты здесь, но мысленно… явно не близко. Первый рефлекс — сказать уверенное «нет», но с самого детства Регулуса что-то тормозило, когда дело доходило до вранья. Ложь была строго наказуема. Ложь была хуже, чем неповиновение. Это был первый урок, заучиваемый в семье. Ты можешь быть дураком, но врать о своем превосходстве, чтобы скрыть натуру, не имеешь права. Ты можешь не соглашаться с традицией, но врать, что это не так, чтобы угодить, ты права не имел. Так или иначе, борьба с враньем самому себе велась ожесточенная с момента рождения династии. На костном уровне нетерпимость ко лжи просыпалась, даже когда дело касалось легкого обмана. Однако, никто никогда намеренно не учил недоговаривать. Отец отошел. Регулус смог вдохнуть чуть глубже. Он в самом деле на секунду верит, что отец его отпустит, но… начальные слова отца сами за себя дали понять, в какое русло потечет разговор. — Муки выбора иссушают душу, скажи ведь? — Орион отошел к своим полкам, где держал любимые книги. Регулусу было запрещено приближаться к комнате, не то что корешки прочитать. — Ты думаешь, что скрываешься хорошо, но я знаю тебя лучше, чем ты сам. Ты не здесь. Регулус наконец сместил свой взгляд в другое место, немного ближе к отцу, но всё ещё не смотря на него. — Я здесь, — сказал он. Этот голос был не его, мысль — тоже. Но он здесь. Отец коротко посмеялся. Подобная смелость его забавляет. — Я понимаю, что ты еще совсем юный, но не кажется ли тебе, что ты отвлекаешься? – отец подошёл чуть ближе. Горло сохнет. Коленки предательски дрожат. И Регулус взгляд отводит снова, смотрит в пол. — Я не отвлекаюсь, — слабо и смешно звучит это опровержение, и Регулус отдает себе в этом полный отчет. — Братские повадки на тебе выглядят еще смешнее, чем на нем. Будь собой. Эта глупая насмешка заставила внутри Регулуса что-то загореться. С обидой и горечью. Жар отдал в щеки и уши, и ненависть к себе только сильнее заполонила и без того пульсирующий от страха разум. Вовсе он не пытался быть похожим на старшего брата, всеми правдами открещивался… Конечно, отец делал это специально. Выжигал его взглядом, щурился и стоял напротив неподвижно. Под его влиянием секунды растягивались в бесконечные минуты. Встав спиной к свету, своим огромным, по сравнению с Регулусом, ростом он положил на сына густую тень, практически утопив собственное лицо во тьме. Как будто Регулус мог захотеть в него еще посмотреть. Смешно. Регулус смотрел куда-то мимо — на лацканы пиджака, на блестящие темные пуговицы, на складки на руковах, но только не выше. Иногда ему удавалось бросить вызов — поднять голову. Но сегодня сил не было. Почему-то. И как-то Орион это чувствовал. Экстрасенсорно, только так, как могут чувствовать подобное люди, похожие на него. С ленивой медлительностью Орион разнял руки, сцепленные до этого момента в замке за спиной, Регулус содрогнулся, ожидая увидеть в них палочку — но сейчас ее там не было. Отец поднес голые руки к его плечам, дернул за края рубашки, поправляя складки, скользнул чуть выше, грубо убрал невидимую грязь с щеки и, не откладывая, приподнял лицо сына за подбородок. Заставил все же смотреть на себя. Бежать было некуда. Делать нечего. Пришлось смотреть в ответ. — Не хочешь поделиться со мной ни чем? М? — спросил отец, словно не подстрекал его ни к чему. Словно вопрос не содержал в себе обещание беды априори. — Я же не зверь, я все пойму, даже если тебе есть сказать что-то неблагоприятное… Регулус похолодел. В детстве он мог еще сказать многое по собственной воле: Разговаривал с мальчиком-маглом, взял у него конфету. Дядя Альфард рассказывал смешные анекдоты про министров. Я подслушал разговор Меды и Цисси. Наверное, я услышал то, что мне не стоило… — Я знаю, что ты мальчик послушный, мы с матерью доверяем тебе, но… Но иногда мы что-то упускаем. Иногда что-то, о чем ты даже не догадываешься, может косвенно на тебя повлиять. Например, на табель… Тебя устраивает твоя успеваемость? Регулус молчал. Он знал, какой ответ нужен. — Можно лучше, — в полголоса ответил он. Сил было больше, когда вынуждали смотреть прямо в глаза. Отец криво усмехнулся, сбрасывая руку. Но тень прикосновения лежала на коже как след от ожога. Регулус выдохнул на половину. — Да, ты никогда не был многословен в отличие от некоторых, — отец усмехнулся. Сегодня у него было неплохое расположение духа, насколько можно было судить о нем в целом. — Я понимаю, возраст, волнения, лишние переживания, но… Я обеспокоен тем, что на тебя влияет. В последний раз ты читал в саду брошюру. Что это было? Регулуса облило жаром. Он совсем позабыл, что в перерыв между занятиями вышел в сад с книгой для чтения, что называлось, в «удовольствие». Книга эта — обыкновенный философский роман, написанный двести лет назад, что-то из списка классики, из «топ сто книг, которые должен прочесть каждый уважающий себя волшебник», книга, которую Регулус читал с апреля месяца. Проблема была не в ней. Проблема была в тонкой брошюре, напечатанной на полупрозрачной бумаге, разосланная вместе с еженедельным спецвыпуском пророка: «Проблематика деления: утро, день и визит к маглорожденному», которая стала по случайности закладкой в философском романе. Содержание книги вопросов не вызывало, а содержание роковой брошюры Регулусу довелось узнать только на лавочке в саду, этим летом, что было ему так несвойственно: ведь любая бумажка, на которой был текст, должна была остаться прочитанной в тот же день. Но и книжку ту он с апреля не открывал. Как отец узнал? Увидел? Глаз наметан на провокационную газету? Окна его кабинета выходят в сад, и хотя взгляд теряется в переплетенных за окном ветвях высоких лип, разглядеть что-то да можно, особенно одну определенную скамью, на которую Регулус в тот день по глупости и сел. — Там ничего такого не было, честно, — Регулус надеялся, как он надеялся, что отец сегодня расположен к милости. — Да? А я подержал ее в руках и пробежался глазами, когда ты бросил книгу в коридоре на комоде. Опрометчиво для такого внимательного человека как ты, — снова издевается? Регулуса снова швырнуло в жар. Отец же со всем своим невозмутимым видом пересек комнату к своему столу. — Она попала ко мне случайно, ты же знаешь, это «Пророк» разносит по школе, — Регулус следил за его лицом, оборачиваясь на негнущихся ногах. — Апрельский выпуск? Даже если так, почему ты не избавился? — он учтиво чуть наклонился, чтобы лучше слышать. Все это было чистого рода абсурдом. — Я забыл. — сказал Регулус более упрямо. Но на самом деле он даже не думал, чтобы выкинуть ее. Потеря бдительности от духоты и усталости. Непозволительно для жителя Гриммо, но да, случается и такое. — Забыл, — повторил Орион, протягивая каждый слог. — А если бы кто-то другой нашел ее, а не я? — Осведомленным нужно быть и со стороны врага, — промямлил Регулус, повторяя некогда сказанные отцом слова. Он вновь увел взгляд, не заметив, что в руке отца уже давно лежала палочка. — Ты знаешь, что я не хочу этого делать, — сказал Орион, будто даже с сожалением, с намеком на искренность. Свободную руку он тяжело положил на левое плечо Регулуса, чуть надавил и сжал, доворачивая отвернутый в сторону корпус. — Ты же не ждешь, что я захочу перевернуть твою комнату с ног на голову? Ты уже достаточно взрослый, чтобы я рылся в твоих личных вещах. А наверное стоило, учитывая, что ты определенно занят чем-то не тем. Я, кстати, устал слушать, как ты путаешься хронологии древних магических войн, хотя эти темы из года в год мусолят и в школе, и твои личные преподаватели… — Пап. — Лесаро, . Ледяная вспышка, почти безболезненная от своей скорости, скользнула где-то под ногами. По ногам. Регулус почувствовал, как жжение начинает ползти от тонкой, но, вероятно, глубокой ране, вверх и вниз, как редкие капли крови стекают по ноге под штаниной, мерзко остывая. — Это все в порядке вещей, ты не первый через это проходишь, — рукой Орион все еще держал Регулуса за плечо, не сомневаясь, что тот даже не подумает заехать кулаком ему в живот. Регулус и не думал. Регулус сжал челюсть, зная, что это может закончиться либо очень быстро, либо растянуться надолго. Зависит от реакции. Молчи и, может быть, прокатит. — Сомнения, особенно в таком возрасте, это нормально. Даже хорошо, это означает, что в голове есть какой-то мыслительный процесс. Плохо, что пластичному в такое время рассудку угрожает дурное влияние, — отец был спокоен смертельно. Ноги саднило. Кровь, наверное, дотянулась уже до белых носков. Боли даже не было еще. Пока. Однако Регулус оставался напряжен. Не так, как раньше, немного иначе. Руки крепко сцеплены за спиной до побеления костяшек, а мысли все сошлись на отцовской руке, что сжимала его плечо несильно, но достаточно, чтобы хотеть вырваться. Что случайно и произошло. Непроизвольно. Дернулся, в попытке вырваться, хотя еще до самого действия Регулус знал, что из мертвого хвата освободиться с первого раза не получится. — Стоять, — тон моментально поменялся, пригвоздил ноги к полу, и Регулус на момент все же замер еще сильнее, чем стоял до этого. Он не моргал, не дышал и вспоминал только каникулы. Что-то на каникулах произошло. Нужно было повторить, найти силы. — Лесаро. Вторая волна оказалась не легче. Мир поплыл в сторону, но не от боли, а от ярости. Сердце выколачивало протест, будь в руках палочка — она бы разлетелась в щепки от копившейся внутри необъяснимой злобы. — Ты справляешься. Хорошо справляешься, — спокойно комментировал отец, — но когда стараешься, выходит лучше. Однажды тебя может перестать хватать, что будешь делать во взрослом возрасте? Тебя прихлопнут, как полудохлого таракана. Регулус расцепил руки и вцепился в запястье отца, желая отнять то от себя, но в этот же момент Орион поднял свою палочку. Регулус по прежнему смотрел в одну точку. На складки пиджака, тянущиеся от плеча. Он чувствовал виском направленную на него острие палочки в двадцати сантиметрах. Кровь под кожей билась. Руки чуть ослабли, но всего лишь на йоту. От бессилия кружилась голова и звенело в ушах. Ноги дрожали. — Убери руки, — холодно потребовал отец. Мысленно Регулус заставлял себя сделать что-то. Ударить, оскорбить, плюнуть, в конце-концов. Но все это, под направленным оружием, не было возможно. После жара внутри все холодело, покрывалось колкой коркой. — Я сказал, убери руки, — потребовал Орион во второй раз, более настойчиво. Но на просьбу Регулус только стиснул отцовское предплечье еще сильнее, поднял взгляд и посмотрел отцу в глаза сам, встречаясь с самым большим своим страхом. Не так уж он велик, когда осознаешь неизбежность происходящего. И Орион, чувствуя, что сын не сдастся, только сильнее сомкнул пальцы. Его взгляд обжигал своим спокойствием и безразличием, и каждая линия в его лице была ровна. В выражении безмятежном терялись его истинные чувства, но Регулус ощущал, что намеревался сделать отец. В молчаливой паузе, напряженной, как воздух перед грозой, остались невысказанные упреки. Регулус знал: мог бы подсобить, подыграть, обмануть. Ведь тем более честность перед собой никогда не была непререкаемым принципом для Регулуса. Он попытался рвануть — резко и быстро, — и выскользнул из чужой руки. Но тут же был остановлен: — Круцио. Регулус рухнул на колени, пытаясь еще удержаться на руках, чтобы не пасть на пол совсем без сил. Это было смешно. Руки, хоть и были на вид как и раньше, по ощущениям выворачивались, игнорируя возможности суставов. Мышцы сокращались непроизвольно, и довольно скоро Регулус ощутил под макушкой ледяной пол. Ни звука выдавить не удавалось, и даже при огромном желании и усилии, не вышло бы. Он даже не понимал, дышит ли — легкие горели огнем, и каждое движение отдавалось под ребрами жжением, словно раскаленная проволока елозит по костям. Тело потеряло свою целостность и самостоятельность, превратилось в комок чего-то однообразного, безобразного и болезненного. Кожа начинала гореть, а после резко прекращала. Черепную коробку изнутри будто раздувало, а потом начинало стягивать внутрь. Давило на глаза, вызывая полную слепоту. Иллюзия не могла быть реальностью; Ощущения от заклинания иллюзорного не могли оставить реальных увечий, тем более что отец гуманно регулировал напор. Мир начал гаснуть постепенно. Мягкая темнота закрадывалась между беспросветной на первый взгляд боли. В ушах звон и под телом будто не холодный мраморный пол, а что-то мягкое, невесомое. Центр оставался в голове, за глазами, выстреливая в виски. И трудно становилось понять, где находится физическое тело, в какой горизонтали, и сколько времени прошло с момента, как ноги переступили порог библиотеки. Кажется, на плече уже нет отцовской руки. Это хорошо. Почти хорошо. Так утихает боль. Возможно, так ощущается отход в мир иной — отец увел палочку, снизив градус проклятия. Глаза не открыть. Мир вокруг белоснежный. Шум в ушах проходит долго. Слышно, как бьётся сердце. Эхом отдает в голову. Почему так больно. В разрез тяжелым ударам хлопает что-то извне — это отец ушел из библиотеки, оставив его здесь одного. Регулус медленно перевернулся на спину, делая первый глубокий вдох с того момента, как оказался около отца. Глаза были по прежнему закрыты, а руки прижаты к ребрам и животу. Ему не верится, что они нормальной формы. Ему не верится, что ему не выкрутило плечи, локти и фаланги в другую сторону. Сердце колотится так быстро, что тошнит. Лежать больно, но не так, как несколькими минутами ранее. Кости сквозь потную рубашку упираются в пол. Лежать на костях больно, хотя Регулус часто ложится на пол, чтобы успокоить разнывшуюся шею после многочасового неподвижного сидения. Одинокий жалкий всхлип разрезает тишину в библиотеке, и хорошо, что здесь не было отца. Большего унижения Регулус бы не вытерпел, а сейчас можно позволить даже вытереть себе нос рукавом и ладонью размазать по лицу остатки слез, которые все же оказались на щеках. Это все и было сделано. Потолок еще долго кружился всякий раз, когда он открывал глаза. Да и те грозились заслезиться — хватало только мысли, чтобы снова все защипало, а белый свет только бы поспособствовал. Больно и досадно. И жалко. Себя. До чертиков. Он лежал, потому что не мог встать, и потому что не выгоняли. Глубокие раны на икрах помешать ходьбе не могли, в конце концов, кости ему пока не дробят. С этой мыслью Регулус и попробовал приподняться: сначала на локтях, после с опорой на одну руку, потом — на другую. Он отполз, дрожа, к шкафу, чтобы упереться спиной и вновь расслабиться хотя бы на пару минут. Перед глазами стояло лицо отца, спокойное и холодное, и виском Регулус все еще ощущал направленную палочку. Его всего внутри передернуло и на момент показалось, что сейчас его стошнит прямо сюда, под книги, и тогда отец точно прикончит его здесь же, в луже блевотины. Голова кружилась, во рту засуха, вокруг тишина. В десяти метрах от двери библиотеки дверь в отцовский кабинет. Конечно, он знал, что будет сегодня делать, оттого позвал в библиотеку. Не позволит же он сыну валяться под своим столом. Но за временем Регулус не следил, и оставалась опасность возвращения отца в любую минуту. Потому, едва держась на ногах, словно находясь на палубе во время шторма, Регулус поднялся цепляясь руками за полки. Он разрешит себе рассыпаться, разрыдаться и прочее по списку в своей комнате, у себя в ванной, но не здесь. Здесь ему пришлось всего себя перебороть, чтобы не упасть снова: во второй раз он мог в себе сил уже не найти. В голове мешались мысли. Оскорбления, адресованные отцу, сыпались на признания в собственной слабости. Регулус был зол, правда не мог понять, на кого все же сильнее, на себя или на отца. Пока он ковылял, игнорируя рвотные позывы и пульсирующую боль в голове, он вспоминал школу, Барти, Сириуса, даже маму. Встретить ее на пути в свою конуру он желал меньше всего. Не хватало, чтобы она тоже высказала свое недовольство. В остальном… Регулус успел и пожалеть о том, что пошел когда-то в раннем детстве на поводу брата и выбрал комнату на самом верхнем этаже, под самой крышей. Хотя сейчас и хотелось уйти как можно дальше, как можно скорее… Знобило, голова кружилась, и воздуха будто не хватало. Несколько раз приходилось останавливаться из-за налетающей на глаза темноты и наворачивающейся тошноты. К моменту, когда он был около цели, мир вокруг трещал и расплывался. Регулус осознавал, что это последствия магии, что это все — просто иллюзия. Тешил себя, как мог, но все равно страх пробирался под кожу и выворачивал все наизнанку. Из последних сил он преодолел расстояние от двери комнаты до ванной, упал коленями на холодную плитку. Вырвало горькой желчью. Дрожь не отпускала. Стало чуть легче, но лишь на немного. Отполз от унитаза, уперся спиной в бортик ванной. Холод обжигал потную спину. Лицо тоже было мокрым, то ли от непроизвольных слез, то ли от пота. Он заталкивал все беспокойства в самый дальний угол. Нужно было стащить с себя брюки, промыть раны, лечь. Как бы ни хотелось упасть прямо так, на пол, он заставил себя оторвать от ран ткань брюк, мокрыми салфетками стереть кровь. Рядом скопилась гора мусора. Он возлагал на мазь от Меды и обычные обезболивающие таблетки слишком много для человека, получившего долю круциатуса. Но надежда умирала последней. Откинув кучу мусора куда-то поодаль, за раковину, даже не удосужившись дотянуться до мусорного ведра, он снова опустился на пол, лег, уперевшись костлявым плечом в жесткую плитку. Он проглотил больше положенного, но старался не думать. От одного раза ничего не будет. Лицо было холодным, пот струился по лицу. Озноб пробирал до костей. Впервые на себе он ощутил это в двенадцать. Но тогда еще был Сириус. Сириус, схвативший его за плечи, когда Регулусу казалось, что он умрет. Сириус, который еще мог прийти на помощь, хотя уже тогда относился к младшему брату с насмешкой. В груди затянулся болезненный узел. Под закрытыми веками пульсировали воспоминания, и от них озноб колотил только сильнее. Регулус вжался в бортик ванной, у которого лежал, но сменить неудобную позу не мог. Сириус тоже подвергался несколько раз таким методам воспитания. Тогда Регулус… Ничего сделать не мог. Мир плыл, словно он был на борту лодки. Завтра он должен быть в Лестрейндж-мэноре. Завтра первое августа. Никакие отговорки и оправдания не позволят ему остаться дома. Он сможет поспать максимум до девяти, пока его не разбудит Кричер и не позовёт на завтрак. Регулус надеялся, что отец не захочет его видеть, разрешит не спускаться на завтрак. Потому что Регулус не верил, что за ночь успеет оправиться после сегодняшнего дня. Сомневался, что сможет встать. Всю ночь провел в полудреме, то выныривая, то снова проваливаясь в полусон, потому, когда Регулус окончательно проснулся, что случилось довольно рано, ему показалось, что предыдущий день все еще тянется и тянется, и впереди целая ночь. Но это было совсем не так. С удивлением он обнаружил, что стрелки маленьких настенных часов, висящих на стене в ванной, подтягиваются к одиннадцати. В маленькое окошко над ними, единственное в комнате, пробивался серый дневной свет. Его никто не будил, не искал, и вокруг было по прежнему мусорно, так, как Регулус оставил прежде чем отключиться на полу. Значит, Кричер тоже не врывался. В горле было сухо, и голова, словно наполненная ватой, ощущалась чужой. Он медленно поднялся, затекшее тело отозвалось многочисленными спазмами. Память наотрез отказывалась вспоминать, что случилось вчера — думать об этом было нельзя. Пересилив себя, отключив жалость, он поднялся, цепляясь за раковину, словно оторвавшись от нее упадет в бездну. Сегодня вечером большой визит, выглядеть нужно безукоризненно, так, чтобы не возникало вопросов и лишних догадок. Тошнило по прежнему сильно, и в себе сил не находилось, чтобы стереть с лица гримасу из досады и боли. Из зеркала глядел пучеглазый птенец, худой и бледный, зелено-серого оттенка, и не вызывал к себе ничего, кроме чистого отвращения. Регулус отвернулся, уперевшись поясницей в раковину, показывая зеркалу свой лохматый затылок. Отправляться никуда не хотелось. Но все равно раковина набралась воды по край, и тяжелая голова была опущена в ледяную воду. Холод затек в уши и защипал щеки с глазами, но Регулус считал до десяти, задержав дыхание. Что-то внутри остужалось, но что-то… по прежнему скребло изнутри. Столько сил отдать, всего себя, даже тогда, когда не очень хотелось… А прав ли был отец? Он не сказал ничего слишком плохого… Но вот, Регулус снова думает о нем, значит, снова проигрывает. Расчесывая спутанные волосы, Регулус думал о брате. Зачем-то мысли вертелись вокруг улетевшего на свободу Сириуса, зачем-то возвращались к нему. Что бы он сделал? От ледяной воды на щеках выступило что-то похожее на румянец, да и вынутая из заначки шоколадка хоть и была съедена с трудом, но дала ощущение человечности в самом себе. Аппетита по прежнему не было, значит и вечерний банкет, скорее всего, будет проведен без веселья. А жаль, ведь веселая компания с чужими детьми могла бы отвлечь от того, что происходило дома. Пока Регулус с пола в ванной поднимал и собирал рассыпавшиеся таблетки обратно в пузырек, он думал о Барти. Пока залезал с трудом в костюм, он думал об Альфарде. Всего слово стоило бы сказать, может, тогда бы дядя пообещал бы чего-то хорошего. И непременно помог бы. К половине второго Регулус был почти собой, стоял около родителей, пока те говорили о чем-то своем, пока мама перебирала ткань у своего воротника и перекалывала шпильки в волосах. Отец не смотрел на Регулуса, и было спокойнее. Как бы было ужасно, если бы сейчас он засмеялся и напомнил о вчерашнем. Хорошо, что молчит. Он бы хотел быть зол и раздражен, чтобы из них родились силы на какой-то протест, но был просто благодарен, что его не дергали к завтраку. Но в ближайший час вокруг все преобразилось. Особняк Лестрейнджей стоял, как вбитый кол — темный и острый, слишком вытянутый по вертикали и недостаточно широкий по горизонтали. Но нельзя было судить изнутри об этом: широкие залы тянулись один за другим, как во дворце. Запредельная роскошь благоухала, расцветала два раза в год, когда собирались гости. Что было, когда это место пустовало, представить было жутко. Регулус знал, что у него нет с собой ни черта: ни таблеток, ни бинтов на случай, если слабые повязки вновь собьются и начнут тереть особенно глубокую рану. Шум вокруг довольно быстро забрал себе все внимание. Людей разошлось по главному залу под сотню, и странно было знать, что каждый приходится друг другу родственником, пусть и самым дальним. Лица встречались знакомые, кто-то ему улыбался, кого-то Регулус сам был рад видеть, но было ясно отсутствие Крауча-старшего, который всегда являлся в миристерским Пруэттом. Давно не было Дореи Поттер со своим мужем, уже как года три подобные вечера проходили без старой четы Фортескью. Все знали, почему, но никто не заводил разговор. Регулус успел перекинуться парой слов с Теренсом Паркинсоном и Крисом Ноттом. Оба, по их словам, уже умотались, жутко устали, но продолжали шнырять меж людей, в поисках чего-то или кого-то интересного. Теренс рассказал, какой вкусный сегодня был стол. Пирожные с малиновым кремом и фисташкой особенно, и Регулус даже почувствовал зарождение аппетита впервые за двое суток, но тут же его оторвали от веселой компании и повели коридорами неизвестно куда. Регулус шел за отцом, пока тот о чем-то статно беседовал с сопровождающим их незнакомцем, но сути уловить не получалось. Что-то о новом контракте, о бельгийском банке, о счетах и новом благотворительном фонде. Тоска разнеслась такая, что Регулус сразу вспомнил все свои невзгоды: и пустой желудок, и бинты, и как натирали ноги лакированные ботинки, и как он хочет спать. В конце-концов, они дошли до смежной комнаты, чуть меньшей, чуть более темной. Потолок был сильно ниже, Регулус задрал голову, чтобы разглядеть латунные узоры над дверью. Кто-то — кажется, мать, — легонько толкнула его рукой к дивану, и Регулус плюхнулся в него, моментально упирая локоть в подлокотник, и тоскливо подпер рукой голову. Родители стояли около Беллатрисы с Рудольфусом, на них взглядом Регулус долго не задерживался. Он пересекся взглядами с Аргусом Ноттом — отцом Кристиана, его точной копии. Они друг другу кивнули, почти на равных. Регулус повернул голову вправо, почувствовав шевеление: на другом конце длинного дивана сидел Эван Розье. Они безучастно пожали друг другу руки, наклонившись для этого гротескно сильно друг к другу, а после вновь уселись по разные края, забыв о существовании друг друга. Проходя мимо, Рабастан дружелюбно помахал Регулусу и Эвану, и тут же исчез в других дверях. Заносчивая миссис Кэрроу держала своих близнецов Алекто и Амикуса строго при себе. Те стояли по каждую сторону от нее как два трупа, совершенно серые, что дало Регулусу небольшой толчок в сторону позитивного мышления о себе. По другую сторону стояла еще одна пара близнецов – на этот раз двое мужчин, идентичных друг другу, неотличимо уродливых. Их имен Регулус не знал. Внезапно здесь же оказались и Кристиан с Теренсом. Перебивая друг друга в очередном споре, они уселись между Регулусом и Эваном, откинулись на спинки и вытянули ноги. Так и сидели вчетвером, все с одного курса и одного этажа общежития, но каждый о своем. Регулусу снова стало холодно. Он спрятал ладони под бедрами, и на немного стало чуть легче. Ноги жгло опасно, но старался не думать о них. Разговоры текли реками, как и легкая первая выпивка, только четверо одноклассников сидели, как полные дураки, на одном диване, прижатые друг к другу. Регулус закрыл глаза, и сквозь полудрему слышал смех Аргуса Нотта, а после — вторящий намеренно искусственный хохот какой-то противной дамы. — Рад вас всех видеть. Впервые за долгое время мы наконец встречаемся, и теперь вместе с нами новое и поколение, те, кто нас сменят... — Аргус отхлебнул напиток из своего бокала. — Дети будут нас немного стеснять, — перебила его Беллатриса, захохотав, — может, дать им волю заняться чем-то своим? — Регулус посмотрел на неё, а она поймала его взгляд. В ее блестящих черных глазах озорство искрило на полную катушку. Среди трех сестер Белла была самой яркой и взрывной и внешне, и по характеру. Чего стоили одни ее тугие черные кудри, коих не было отродясь ни у кого из ныне живущих родственников. Да и ее круглые глаза выдавали в ней кипящую индивидуальность. Она была до мозга костей Блэк, и в то же время, ее побаивалось даже старшее поколение. Она была очаровательна по своему, но в ее очаровании таилась дикая страсть. Выдержать ее мог, наверное, один лишь Рудольфус. Каким бы диким не казался этот союз сдержанным снобам из высшего общества, все понимали, что это был тот редкий заготовленный заранее брак, вылившийся в самую крепкую любовь. Ни громоздкому, животноподобному Рудольфусу, ни худощавой, тонкой Беллатрисе не нужно было прилагать усилий, чтобы выглядеть эффектно. Лишь стоя рядом друг с другом, в дыхании, во взглядах, они сливались воедино, дополняя друг друга несовместимыми компонентами. Белла с детства была из тех, кто пойдет по шаткому узкому карнизу без страховки, лишь бы добраться до комнаты, в которой спрятано сокровище. Она улыбнулась Регулусу, оголив мелкие зубы. Улыбка, словно нарисованная, неестественно широкая, пугала его с детства, но удержаться, чтобы не улыбнуться ей в ответ, он не мог. — Ничего-о-о, — протянул быстро пьянеющий Аргус, — пусть проникаются! Года два-три, будут стоять среди нас! — Доживи сначала, Нотт! Зал взорвался смехом, Регулус вновь закрыл глаза. — У нас уже на подходе некоторые, — забасил Рудольфус, и все взгляды обратились к вновь вошедшему Рабастану. Тот, ошарашенный внезапным вниманием, заулыбался, засмущался, и легкая краска растеклась по щекам. Теренс справа тихо захихикал в кулак, пинками расшатывая Криса. Тот, почему-то, не смеялся. — Зря смеетесь, — протянул внезапно Люциус Малфой. Теренс поперхулся от неожиданности, хотя ясно было, что слова Малфоя не адресованы никому в личности, — сейчас это самое перспективное, что могут сделать наши дети. За этими юными умами стоит наше общее будущее, будущее нашей страны, нашего мира. Именно нам посчастливилось стать центром мирового движения, восставшего из пепла, так надо использовать эту возможность. За светлое будущее, господа! Кто-то бодро вторил, кто-то уже весьма пьяно и бурно. — Его превосходительство уже осведомлен о наших планах, и многие имена уже ему представлены, — добавил вскользь Люциус, явно уповаясь тем, как завладевает вниманием за короткие секунды, — так что, дерзайте. Он приподнял свой граненый бокал в сторону сидевших на диване, кивнул матери Кэрроу, но взгляд остановил именно на Рабастане. Что было не так уж и удивительно. Знает ли Лорд о нем, о Регулусе? Наверняка, да. Хотя Регулусу бы хотелось оставаться в поле неведения Лорда, чтобы удалось раствориться в воздухе и исчезнуть, как иллюзия. Разве может быть Регулус так важен Лорду? Он-то, боявшийся лишний раз подышать в сторону родного отца, вряд ли когда либо осмелится встать около Темного Лорда. Все это звучало как самый паршивый и издевательский анекдот! Регулус поднял голову к потолку, снова разглядывая узоры. Кажется, что где-то там он разглядел темную метку: череп со змеей, выползающей из его костлявого рта. Либо это разыгравшееся воображение рисует картины везде, где их можно удачно вписать. — …и наши дети должны быть благодарны, ведь пока некоторые лишь мечтают приблизиться, для вас уже заготовлены места около Лорда… Читать как: нам всем заготовлены места в Азкабане. Очень приятно. —... как в свое время была рада мадам Кэмпбэлл, стоило Лигиусу и Морису стать пожирателями смерти, как сразу же… Регулус почти что подскочил на диване, услышав знакомое имя. Где, где, где он мог слышать? Нигде. Он читал. Эдгар Таллеман некогда жил по соседству с Кэмпбэллами. Неужели это в самом деле были те же люди? Оба мужчины выглядели глупо — начиная с одежды и заканчивая выражением лица. Они сидели с бокалами в кулаках, как два истукана, без конца поправляя волосы, более похожие на сено, с красных лиц. Внешне они выбивались, сильно, но чем именно Регулус понять не мог. — Только если бы кого-то из них двоих не скрутил какой-то придурковатый аврор! – крякнул кто-то за столом, снова вызывая смех. — Да ну, глупость, всякое бывает, — начал оправдываться один из братьев, ковыряя в руках серебряную вилку, — Бывает! Разговоры шли долгие. Стало голодно, но заставить себя подойти к столу с угощениями Регулус никак не мог. Согреться не удавалось тоже, хотя все окна высокие были плотно закрыты. И пока Теренс рассказывал, как побывал с родителями в Греции и встречался со старейшими магами, вместо палочек колдующими руками, вечер. Но скука страшная была. От голода и усталости мир снова стал разъезжаться в разные стороны. Перестав слышать рассказ Теренса, Регулус посмотрел на отца, стоящего вполоборота. Тот, будто почувствовав на себе взгляд, обернулся, посмотрел безучастно, и под его пристальным взором Регулус устало поднялся и удалился, даже не думая, можно ли. Ему нужно было найти выход на улицу. Регулус пошел стремительно по коридору, хотя все противилось тому. Ноги дрожали, голова пульсировала, и люди без конца встревали на пути. Он попал в небольшой зал, до выхода оставались считанные шаги, но тут что-то заставило его остановиться. Пробираясь к стеклянной двери, Регулус ощутил на своем затылке пристальный взгляд. Мурашки по коже и холод по позвонку побежали, так что ноги сами остановились, вынуждая застрять в доме еще на какое-то время. Регулус оглянулся, но сперва никого не нашёл, и только в отдалении, среди голов, совершенно незаинтересованных в нем, стоял единственно важный в этом доме человек. Альфард. Дядя подмигнул и улыбнулся в своей привычной манере, отставил напиток в стакане на парящий столик, махнул ему рукой незаметно и, оборачиваясь по сторонам редко, направился к нему. — Ты как? Выглядишь… — Все в порядке. Давай уйдем, пожалуйста, — Регулус договаривал, уже пятясь к выходу, не ожидая приглашения. И стало легче, как только холодный воздух ливнул в лицо, но с такой же силой в голове зазудели мысли. Ноги подкашивались от голода и усталости, и под штанинами щипало неприятно. Он сделал шаг вправо от двери, неуверенный и шаткий, сполз по стене на пол и стало легче. — Ты не болен случаем? — поинтересовался Альфард, усаживаясь рядом, ворча о том, какой холодный пол. — Нет, — Регулус поджал под себя ноги, обхватил колени руками и уперся в них подбородком, — просто душно. — Да, в таких местах редко интересуются проветриванием… Хотя мне было нормально. — Тебе и в бочке с раскаленными углями будет нормально. Альфард засмеялся, вынул из кармана пачку сигарет, но закуривать пока не стал. — Я думал, что ты уехал, — сказал Регулус, не поднимая глаз. — Я тоже думал. Но, как видишь, я здесь. — Понятно. — Посмотри на меня. — внезапно потребовал Альфард. — Что? — Регулус покосился, но не сдвинулся с места. — Посмотри на меня, пожалуйста, — повторил Альфард снова, чуть наклоняясь вперед. — Все нормально, Альфард, чего ты, — Регулус еще сильнее вжался в землю, но в оборону дядя пошел сам. Альфард сам наклонился, не давая возможности отвернуться, и посмотрел с такой серьезностью, что Регулус непременно бы подумал, что он сам где-то оплошал. — Что случилось? Ты весь вечер сам не свой, я следил за тобой, когда ты был в поле зрения, — не отставал Альфард. У него вечер шел на славу: идеальная прическа развалилась и пиджак был оставлен где-то на просторах поместья, на лице органичный румянец от легкой выпивки растекался по щекам и блеск в глазах, которым он цеплял своих собеседников, тоже не унимался. И только сейчас он скинул с себя флер очарования, такой необходимый для светских вечеров. — Да так, — Регулус попытался закрыться, отвернуться, спрятаться за ладонью, вытирающей висок от чего-то несуществующего, — просто. — Просто — что? — С папой поругались. Вот и все, — глухо закончил Регулус. А после он посмотрел мельком прямо в глаза Альфарду, оценивая его реакцию; ничего хорошего там не было. Регулус поджал губы, понимая, что разговор не закончится на этом, закрыл глаза и снова отвернулся. Да, выдавал сам себя. Да, актер из него дерьмовый. Но и Альфард, стоящий над душой, имеет особенный эффект. — У тебя болит что-то? — спросил Альфард. Регулус сначала помотал головой, после пожал плечами, но в итоге решил вместо слов показать, приподняв правую штанину. Под бинтами магические раны вновь кровоточили и первые свежие разводы снова пропитывали ткань. — Так, подъем и в туалет, — Альфард, явно сдерживая комментарии, вскочил на ноги, беспардонно за плечи поднял и Регулуса, потащил практически на себе внутрь дома, но не в зал, а сразу в безлюдный коридор, к ближайшему туалету — не важно, рабочему или нет. — Две минуты, сиди здесь и никуда не суйся. Регулус остался в ванной комнате совсем один, он сполз по стене во второй раз и остался ждать. — Меда была права, когда отправляла меня на курсы целительства, — с ворчанием Альфард завалился в ванную, хлопнул дверью и дернул щеколду, но к бинтам на чужих ногах прикасался аккуратней. — Я думал, она тебя драной метлой гоняла и ты ходил на каждое занятие, — Регулус не смотрел, что происходит с ногами. Он знал, ничего страшного, просто времени на заживление нужно больше. Но не смотрел. — Да… это не то. Я так и не получил лицензии на использование целительных заклинаний. Но дальше разговор не пошел. Регулус молчал и терпел, пока чужие руки хоть и мягко, но ощутимо меняли повязки и оказывали действительно нужную помощь. Альфард ругался сквозь зубы и шепотом, и этот порядок брани, словно поговорку, Регулус знал наизусть. — Хочешь я поговорю с твоими родителями? Хотя бы с Вальбургой, — Альфард впервые поднял глаза. — Нет, нет, нет, с ума сошел? — Вальбурга меня поймет, я же ее брат. — И что? А я ее сын, и ей все равно что ее муж со мной делает. Альфард помолчал, не найдя, что ответить. — И я не думаю, что они будут рады знать, что я тебе жаловался. Что я вообще с тобой говорил. Без обид. Альфард согласился. Все это время он прижимал к ноге тряпку, пропитанную неизвестным лекарством. Держал долго, чтобы убедиться, что кровь не течет, что края стянутся без проблем, что хоть что-то меняется… — Будь ты маглом, тебе бы эту ногу иглой и нитками зашивали. — Чего? — Регулус дернулся, но этого не хватило, чтобы вырваться из хватки Альфарда. Тот глухо засмеялся. — Ничего, тебе это не грозит. Пока, — хмыкнул Альфард, но веселая шутка довольно быстро омрачилась. — Больше ничего не болит? Болело, и еще как! Регулус махнул рукой, снова уткнувшись в свои колени. Но вскоре понял, невозможно сидеть вот так, без действия в совершенной тишине. — На улицу, — буркнул он. — Любой твой каприз, — отозвался Альфард Он выбросил в урну мусор, потянулся после долгого неудобного сидения и верно направился вслед. Регулус шел, словно не было никакого дискомфорта в ногах, а он был. Все жгло и кололо, но ощущалось, так или иначе, правильно. Тугие бинты сдавливали приятно, давали даже какую-то опору, но, оказавшись на улице, Регулус вновь постарался усесться как можно скорее, только теперь на лавочку, в глубине сада, куда его увел Альфард подальше от любопытных глаз. Стоило ему только плюхнуться на скамью, сразу же понурив плечи и подперев голову руками, Альфард кинул ему на спину свой пиджак, оставшись в одной лишь невзрачной рубашке. — Что было тогда? — спросил Альфард вновь. Регулус, почему-то злой до беспредела, молчал. Он боялся сейчас огрызнуться, сказать что-то лишнее дяде, который всегда вытаскивал его с самого дна всех его печалей, и потому молчал. — Ты можешь мне все рассказать, ты же знаешь, — он опустился на корточки, заглядывая Регулусу в лицо. А Регулусу показалось, что сейчас просто взвоет и зарыдает от всего, что в огромной концентрации плескалось в его душе. Потому он не дышал, не двигался, только ждал, пока шею отпустит невидимая клешня. Альфард же тяжело вздохнул, вновь поднялся и сел рядом, перекинул руку ему через плечо, приобнял несильно. Регулус даже не накренился в его сторону, но Альфарда это не смущало. Он держал свою теплую руку поперек его спины и просто молчал, ожидая чего-то. Молчание длилось вечно. Настолько долго, что в какой-то момент показалось: терять нечего. Все сказанное, так или иначе, пропадет в ночной тьме, будет съедено сумеречной тишиной, растворится в прохладном воздухе. Регулус набрал воздуха в грудь первый раз, но в последний момент сдал на попятную. Во второй раз вдох уперся в какое-то невидимое препятствие. И лишь в третий раз, еле еле, словно боялся, что услышать может кто-то помимо Альфарда, сказал: — Просто «круцио». Несильно. Наверное. Не так, как принято. Как бы он ни старался, голос сорвался под конец и последний слог вправду утонул. Альфард все это время не шевелился, но после услышанного что-то в его позе изменилось. Это ощущалось по руке, лежавшей на спине Регулуса. Она не сдвинулась, не сжалась сильнее, но что-то произошло. Регулус не смотрел. Сперва его сердце забилось в самом горле, как при сильной тревоге, словно нужно куда-то рвануть и бежать от опасности. Но вокруг оставалась застойная тишина, весь шум — далеко, в доме, только в траве одинокое стрекотание и шум ветра в листьях над головой. Стало легче. Не менее тоскливо, но гораздо легче. Страх отступил, мысли улеглись в стройную полосу. Но на Гриммо возвращаться совсем не хотелось. Только сейчас Регулус ощутил спокойствие. Их не дергали, никто не искал. Только Альфард вздохнул снова, в этот раз судорожнее и тяжелее обычного.