Глава 224. Конец всех надежд (На краю)

Небо над Хогвартсом захлебывалось собственным огнем. Гарри, с сердцем, превратившимся в ледяной ком, смотрел не на знакомый, поруганный силуэт замка, а на зияющую рану в реальности — башню Теслы, что иглой вонзалась в грозовые, истерзанные тучи. Она источала нездоровое, нутряное свечение, словно маяк, указывающий путь в никуда, в самое сердце отчаяния. Исполинские катушки, похожие на обнаженные ребра титанического зверя, гудели от переизбытка краденой небесной ярости, и каждый громовой разряд был очередным отходным псалмом по гибнущему миру. Это был финальный аккорд гения, объятого горем, его личная война с неотвратимостью, его реквием по Гермионе. Внутри этой клетки из раскаленного безумия, в дрожащих руках самого Теслы, угасала она — его Мастер, его единственная опора в этом проклятом мире. Ее дыхание, едва заметный трепет воздуха на фоне бушующей стихии его мощи. Ее кровь — багровый цветок, распускающийся на холодном металле, — и каждый слабеющий удар ее сердца был для него новым гвоздем, вбитым в саму душу. Он видел, как ее суть, ее свет, медленно, мучительно растворяется под его взглядом, отражавшим не просто скорбь, а бездну вселенского ужаса. И тогда из груди Теслы вырвался вой — не человеческий, но звук ломающихся звездных систем, первобытный крик, что заставил саму ткань бытия содрогнуться и воспламенил воздух едким, озоновым предчувствием конца всего. Мир за стенами башни отозвался в унисон. Он рухнул во тьму, глубже любой мыслимой ночи, в пустоту, прорезаемую лишь агонизирующими вспышками разрядов Теслы и неумолкаемым грохотом орудий, терзающих Хогвартс. Это была уже не война — это сам мир бился в предсмертных конвульсиях, и Гарри ощущал себя лишь пылинкой, песчинкой, затерянной в этом всепоглощающем пожаре, на самом краю небытия. Древние земли Хогвартса обратились в выжженное поле, где смерть справляла свой кровавый пир. Почва, некогда укрытая бархатом изумрудной травы, превратилась в вязкое месиво из грязи, крови и каменной крошки, содрогаясь от каждого удара магловской артиллерии. Снаряды, с воем разрывая воздух, оставляли после себя зияющие язвы, из которых сочился смрад пороха и разорванной плоти. Небо, разорванное на клочья алыми и золотыми всполохами заклятий и разрывов бомб, плакало огненными слезами, а воздух звенел от предсмертных криков, лязга стали и густого, тошнотворного запаха смерти — едкой смеси гари, крови и раскаленного озона. Вдалеке, неуклюже переваливаясь, ползли магловские танки, стальные чудовища, изрыгающие огонь из своих жерл, и этот огонь рвал на части гигантских троллей, чьи туши с глухим стуком обрушивались на землю, словно срубленные вековые дубы. Над полем боя, хищными птицами, кружили вертолеты, их тени мелькали среди клубов едкого дыма, а с высоты, словно семена разрушения, сыпались бомбы, обрушиваясь на орды Пожирателей Смерти, чьи черные мантии метались в безумной пляске смерти, в отчаянной попытке прорваться к замку, к его израненным защитникам. И посреди этого ада, на выжженном пятачке земли, где трава обратилась в пепел, а камни раскололись от нестерпимого жара, стояли две фигуры — воплощения несокрушимой мощи и неизбывной трагедии. Жанна д’Арк Альтер. Она возвышалась над полем битвы, словно темный ангел мщения, сошедший покарать этот грешный мир. Ее черные, как сама ночь, доспехи, испещренные золотыми узорами, что, казалось, впитали в себя отсветы пожарищ, придавали ей вид неумолимой, первозданной силы. Длинные, как зимний саван, белые волосы метались на ветру, словно призрачный шлейф, а в глубине ее глаз, обрамленных густыми ресницами, пылал неугасимый огонь — смесь яростной решимости и глубоко запрятанной, почти невыносимой боли. Правая рука сжимала рукоять меча, чье лезвие, казалось, было выковано из самой тьмы и закалено в пламени ненависти. В левой она держала свое знамя, изорванное, пропитанное кровью и магией, но все еще гордо реющее над этим полем смерти. Ее сердце, закованное в броню, все еще билось — неровно, отчаянно — ради Гарри Поттера. Ради любви, которую она не смела назвать вслух, но ради которой была готова обратить этот мир в пепел. Рядом с ней, окутанный аурой ледяной, несокрушимой воли, стоял тот, кого она знала как Короля Артура. Его фигура в темных, почти поглощающих свет латах, казалась высеченной из древних мифов, ожившей легендой о павшем герое. Мифриловая маска с искусно выгравированным львом — символом королевской власти и неукротимой ярости — скрывала его лицо, оставляя лишь узкие прорези, из которых сверкали глаза, холодные и острые, как осколки льда. В руках он держал меч, окутанный клубящейся черной дымкой — Экскалибур, но искаженный, оскверненный, превращенный в орудие разрушения, Экскалибур Морган. Его присутствие давило, угнетало, даже грохот битвы, казалось, стихал рядом с этой фигурой, излучающей ауру абсолютного короля теней. Мгновение тягучей, почти осязаемой тишины повисло между ними, хрупкое, как первый лед на осенней воде. Мир вокруг, казалось, затаил дыхание, грохот канонады и вопли умирающих отступили на задний план, превратившись в далекий, приглушенный гул. Лишь ветер, пропахший кровью и гарью, с воем метался по изрытому полю, трепля изорванное знамя Жанны и играя прядями ее серебристых волос, что выбились из-под шлема. Артур Альтер, скрытый за бесстрастной львиной маской, первым нарушил это зыбкое затишье. Его голос, лишенный каких-либо человеческих интонаций, прорезал шум боя, холодный и тяжелый, как удар молота по наковальне. В нем не было гнева или презрения — лишь ледяное, почти механическое констатирование факта. — Ты полагаешь, — произнес он, и каждое слово, казалось, отдавалось эхом в самой душе, — что твоя воля, воля падшего создания, способна сломить меня? Жанна не ответила сразу. Ее взгляд на миг дрогнул, метнувшись куда-то в сторону, туда, где сквозь дым и пламя проглядывали руины Хогвартса, где отчаянно сражался Гарри. Боль, острая и пронзительная, как заноза под сердцем, кольнула ее, но она тут же подавила это непрошеное чувство, загнав его в самые темные глубины своей истерзанной души. Ее лицо вновь стало непроницаемой маской, а взгляд, устремленный на фигуру в черных доспехах, затвердел, превратившись в сталь. Она сделала едва заметный шаг вперед, и земля под ее ногами, казалось, застонала. Рукоять меча в ее руке была сжата так сильно, что побелели костяшки пальцев. — Я не остановлюсь, — ее голос был тихим, почти шепотом, но в нем звенела такая несокрушимая непреклонность, что она могла бы расколоть горы. Она говорила не ему — она давала клятву самой себе, своему измученному сердцу. — Пока не защищу тех… кого люблю. — Последние слова прозвучали с едва уловимой запинкой, словно ей было физически больно произносить их вслух, обнажая перед этим чудовищем самое сокровенное. — Даже если ради этого… мне придется уничтожить тебя. С последним словом, брошенным как вызов самой судьбе, поле боя вокруг них, казалось, взорвалось новой волной ярости. Тишина лопнула, как натянутая струна, и хаос вновь обрушился на мир, но теперь в его центре пылала новая, еще более страшная искра — искра их неминуемой схватки. Слова Жанны еще не успели раствориться в пропитанном гарью воздухе, как она сама превратилась в размытый черный росчерк, молнией ринувшись вперед. Ее меч, «La Pucelle Haineuse», вспыхнул яростным, почти нестерпимым для глаз пламенем, выжигая кислород вокруг, оставляя за собой обугленный след на истерзанной земле. Знамя в ее левой руке взметнулось, словно крыло разъяренного дракона, и из-под ног Артура с оглушительным ревом, ломая камень и выворачивая пласты земли, начали подниматься огненные колья — острые, как пики, и раскаленные добела. Их жар был настолько силен, что опалял все на своем пути, с неумолимой яростью устремляясь к фигуре в черных доспехах. Тот, кого она считала Артуром, не шелохнулся, лишь едва заметно повернул голову, скрытую под львиной маской, словно оценивая направление атаки. И в тот же самый миг его темный меч, Экскалибур Морган, взлетел навстречу огненному шторму. Движение было настолько быстрым, почти невозможным для восприятия, словно клинок жил своей собственной, зловещей жизнью. Клинки столкнулись. Мир содрогнулся. Звук этого столкновения не был похож на обычный лязг стали. Это был грохот рушащихся гор, треск раскалывающегося ледника, вой самой преисподней. Ударная волна, видимая даже невооруженным глазом как искажение пространства, разметала вокруг пепел и камни, погасила ближайшие очаги пожаров и заставила землю под ногами обеих воительниц треснуть, покрывшись глубокими, рваными ранами, словно древняя твердь не выдержала столкновения их чудовищной мощи. Даже далекие разрывы магловских снарядов на мгновение потонули в этом оглушительном реве. Битва началась. И в этом первозданном хаосе, где магия и сталь, ненависть и отчаяние сплетались в смертельный, безумный танец, судьба Хогвартса, да и всего этого искалеченного мира, повисла на тончайшем волоске. Жанна, не давая противнику опомниться, с яростным криком обрушила на него град ударов, каждый из которых мог бы сокрушить крепостную стену. Ее меч пел песнь разрушения, оставляя в воздухе огненные росчерки, а земля вокруг них продолжала извергать все новые и новые проклятые колья. Артур Альтер парировал эти атаки с ледяным, почти нечеловеческим спокойствием. Его движения были экономны, выверены до миллиметра, но в каждом из них чувствовалась колоссальная, сдерживаемая мощь. Экскалибур Морган в его руках двигался с такой скоростью, что казался лишь черной молнией, пожирающей пламя Жанны и отбрасывающей ее удары с пугающей легкостью. Искры, высекаемые их клинками, были похожи на миниатюрные сверхновые, осыпающие землю дождем раскаленного металла. Поле боя, пропитанное дождем из пепла и крови, превратилось в их личную арену, где сталкивались силы, непостижимые для смертного разума. Магловские снаряды, с оглушительным ревом падающие с небес, продолжали рвать землю на части, но их осколки, еще мгновение назад несшие смерть, теперь бессильно отскакивали от невидимых барьеров, окружавших духовные тела Жанны д’Арк Альтер и фигуры в мифриловой маске. Танк, что в сотне метров левее изрыгнул очередную порцию огня, взорвался у подножия холма, подняв фонтан грязи и камней, но ни одна частица этой земной ярости не затронула двух Слуг, чья сущность была уже за гранью грубой материи. В небе продолжали гудеть вертолеты, их пулеметы строчили по магам и различным тварям внизу, уже не разбирая, где союзники, а где враги. Крики волшебников, разрываемых на куски пулями, смешивались с леденящим душу воем дементоров, чьи призрачные тени метались в клубах дыма. Но весь этот хаос войны был для Жанны и ее противника лишь фоном — он значил для них не больше, чем шелест ветра в пустыне забвения. Жанна, тяжело дыша, стояла в центре выжженного круга, который они сами создали. Ее черные доспехи, некогда символ ее несокрушимой воли, теперь были исцарапаны и покрыты трещинами от бесчисленных ударов темного меча. Из-под разорванного металла на боку сочилась кровь — не обычная, алым потоком стекающая на землю, а мерцающая, словно жидкое пламя, золотисто-багровая эссенция ее духовной природы. Эта рана, нанесенная Артуром в первые мгновения схватки, пульсировала тупой, ноющей болью, но Жанна почти не замечала ее. Все ее существо, каждая частица ее искаженной души, была сосредоточена на противнике. Ее глаза, пылающие неукротимой яростью и отчаянной решимостью, были прикованы к фигуре в маске. Знамя в ее руке дрожало, словно живое существо, охваченное предсмертной агонией, а меч пылал так ярко, что ближайшие обломки камней начали плавиться, превращаясь в лужицы шипящего, раскаленного шлака. — Ты все еще стоишь? — голос из-под маски прозвучал холодно, почти насмешливо, нарушая наступившую на долю секунды передышку. — «Твоя воля впечатляет, дитя ненависти. Но она бесполезна». Жанна не ответила. Ее грудь тяжело вздымалась, выталкивая из легких обжигающий воздух, но в ее взгляде не было и тени страха — лишь огонь, который разгорался все сильнее, подпитываемый мыслями о Гарри, о Хогвартсе, о всех тех, кого она, падшая святая, поклялась защищать до последнего вздоха. Она знала, что где-то там, в этом кровавом месиве, сражается он, Гарри, его тонкая фигурка, сжимающая волшебную палочку, отчаянно отбиваясь от Пожирателей Смерти. Мысль о нем, о его изумрудных глазах, в которых даже сейчас, посреди этого ада, все еще теплилась надежда, подстегивала ее, вливала в ее истерзанное тело новые силы. Она не могла пасть. Не сейчас. Не пока он жив. С криком, от которого, казалось, задрожал сам воздух, Жанна вновь бросилась в атаку. Ее Благородный Фантазм, La Grondement Du Haine, ожил с новой, еще более чудовищной силой. Земля под ногами Артура буквально взорвалась, и из разверзшихся недр вырвались десятки огненных копий, каждое из которых было пропитано древними проклятиями, способными сжечь не только плоть, но и саму душу. Пламя взметнулось ввысь, образуя ревущую стену огня, которая на мгновение отрезала их от остального мира, погрузив арену их поединка в багровый полумрак. Копья, оставляя за собой шипящие следы в воздухе, устремились к противнику, их нестерпимый жар опалял даже духовное тело Слуги, заставляя его слегка дымиться. Но Артур, словно тень, неуловимым движением скользнул в сторону, уходя от прямой атаки. Его движения были нечеловечески точны, почти танцующими в своей смертоносной элегантности, а Экскалибур Морган вспыхнул концентрированной черной энергией, рассекающей пламя Жанны, как раскаленный нож режет масло. — И это ты зовешь силой? — бросил Артур, и его меч обрушился сверху с такой сокрушительной мощью, что ударная волна, прокатившаяся по земле, расколола ее, образовав глубокую трещину длиной в десятки метров. Жанна с трудом успела подставить свой клинок, но сила удара заставила ее колени подогнуться, выбив из легких остатки воздуха. Она чувствовала, как ее духовная энергия стремительно истощается, как жизнь по капле уходит из нее, но ярость в ее сердце, ярость берсерка, защищающего самое дорогое, лишь разгоралась все сильнее. Бой перешел в новый, еще более яростный и безжалостный ритм. Жанна атаковала с неистовством, которое граничило с безумием, ее меч наносил удары, каждый из которых мог бы расколоть гору. Она крутилась, словно охваченный пламенем вихрь, ее белые волосы развевались, смешиваясь с искрами и пеплом, а пламя ее атак сжигало все, что попадалось на пути. Один из таких отчаянных ударов все же задел доспехи Артура, оставив глубокую, дымящуюся борозду на его нагруднике, из которой вырвалась струйка темной, вязкой дымки, словно кровь его оскверненной души. Но Артур не отступал. Его контратаки были молниеносны и смертоносны: он рассек воздух, и лезвие его меча прошло в миллиметре от шеи Жанны, отсекая кусок ее доспеха и прядь серебристых волос, которые, медленно кружась, опустились на землю, вспыхнув и тут же истлев. В этот самый момент, когда казалось, что само время застыло, поглощенное их титанической схваткой, магловский вертолет, подбитый шальным заклятием Пожирателя Смерти, с воем агонизирующего металла начал падать с небес. Его хвост, оторванный взрывом, вращался отдельно, словно гигантский, смертоносный бумеранг. Машина, беспомощно кувыркаясь, рухнула в сотне метров от сражающихся Слуг. Взрыв чудовищной силы поднял в воздух столб огня, дыма и искореженного металла, а ударная волна, прокатившаяся по земле, сбила с ног ближайших волшебников и маглов, заставив их в ужасе прижиматься к земле. Но Жанна и Артур даже не дрогнули. Их бой был уже за пределами этого мира, за гранью магловских машин и даже магии Хогвартса. Однако обломки вертолета, разлетевшиеся по всему полю, словно шрапнель, изменили ландшафт их арены: горящие куски фюзеляжа, дымящиеся двигатели и острые, как бритва, фрагменты обшивки создали новые, смертельно опасные препятствия, мешая Жанне маневрировать с прежней свободой. Артур Альтер, чье тактическое мышление было отточено веками войн и не замутнено эмоциями, мгновенно воспользовался этим хаосом. Он не просто уклонился от летящего в него раскаленного обломка — он использовал его как трамплин, оттолкнувшись с нечеловеческой силой и оказавшись в слепой зоне Жанны. Его прыжок был настолько стремителен, что казалось, он просто растворился в воздухе и материализовался за ее спиной. Экскалибур Морган, окутанный клубящейся тьмой, прочертил в воздухе смертоносную дугу. Жанна, инстинктивно почувствовав угрозу, попыталась уклониться, но ее нога зацепилась за кусок искореженного металла, скрытый в пепле и дыму. На долю секунды она потеряла равновесие, и этой доли секунды хватило. Лезвие Экскалибура Моргана с отвратительным, рвущим душу звуком вонзилось в ее плечо, пробивая закаленные адским пламенем доспехи и разрывая духовное тело. Кровь Жанны — мерцающая, золотисто-алая, словно жидкое солнце, смешанное с расплавленным багрянцем — брызнула на землю, испаряясь с шипением и оставляя после себя лишь слабый запах озона и горечи. Боль, острая, как раскаленный шип, пронзила ее до самого основания души, вырвав из груди сдавленный стон. Но эта боль лишь подхлестнула ее ярость, превратив ее в первозданную, неконтролируемую силу. Она зарычала, словно раненый зверь, и ее знамя, все еще сжимаемое в левой руке, взметнулось, извергая новую, еще более яростную волну проклятого огня. Пламя обрушилось на Артура, заставив того на мгновение отступить, уходя из зоны поражения с той же нечеловеческой грацией, с какой он атаковал. Огонь лизнул его мифриловую маску, и на какой-то неуловимый миг показалось, что металл треснул, покрывшись сетью тончайших, как паутина, разломов, но маска осталась невредимой, скрывая за собой ледяное спокойствие своего владельца. — Ты все еще бьешься за него, — голос Артура стал тише, но в нем появилась новая, едва уловимая нота — не то холодное любопытство, не то затаенное презрение. — Что он для тебя, это дитя? Спаситель? Или просто очередная иллюзия, за которую ты так отчаянно цепляешься? Жанна, тяжело дыша, с трудом поднялась на ноги, ее правая рука мертвой хваткой сжимала рукоять меча, несмотря на то, что плечо горело адским огнем. Ее мысли, лихорадочные, обжигающие, вновь метнулись к Гарри — к его робкой, но такой искренней улыбке, к тому, как он смотрел на нее тогда, в Хогвартсе, еще не зная всей глубины ее чувств, всей тьмы, что жила в ее душе. Она не ответила Артуру. Слова были бессильны передать ту бурю, что бушевала в ней. Вместо этого она вложила всю свою оставшуюся волю, всю свою неистовую, отчаянную любовь и такую же неистовую, всепоглощающую ненависть в следующий удар. Ее меч вспыхнул так ярко, что даже магловские солдаты, уцелевшие в отдалении и завороженно наблюдавшие за этой нечеловеческой схваткой, вскрикнули и прикрыли глаза. Огненный вихрь, сотканный из чистой ярости и боли, закружился вокруг нее, поднимая в воздух пепел, камни и обломки металла. И она рванулась к своему врагу, готовая разорвать саму ткань реальности, лишь бы добраться до него, лишь бы сокрушить эту ледяную, непробиваемую стену. Но Артур Альтер уже не просто парировал. Тьма вокруг Экскалибура Моргана начала сгущаться, пульсировать, словно живое, голодное существо. Меч в его руках перестал быть просто оружием — он становился продолжением его воли, средоточием всей той искаженной, чудовищной мощи, что таилась под маской короля. Воздух вокруг них начал трещать, наэлектризовываться, и земля под ногами Жанны пошла рябью, словно вода. Огромные валуны и куски искореженного металла, разбросанные по полю боя, начали медленно подниматься в воздух, притягиваемые невидимой силой, исходящей от черного клинка. Это было еще не применение Благородного Фантазма, но уже его преддверие — демонстрация того, что Экскалибур Морган способен искажать сами законы физики, превращая поле боя в смертельную ловушку. Тьма, клубившаяся вокруг Экскалибура Моргана, перестала быть просто аурой. Она обрела плотность, вязкость, превращаясь в живое, пульсирующее небытие, которое с жадностью втягивало в себя свет и тепло. Меч в руках Артура Альтера загудел низко, протяжно, словно пробуждающийся древний бог разрушения, и этот гул отдавался в костях, вызывая первобытный, иррациональный ужас. — Ты сражаешься за иллюзию», — повторил Артур, и его голос, усиленный какой-то неведомой магией, теперь звучал не только в ушах Жанны, но и, казалось, прямо у нее в голове, холодный и безжалостный, как приговор. — Он не стоит твоей жизни. Твои страдания бессмысленны. Жанна стиснула зубы до скрипа, отгоняя его ядовитые слова. — Заткнись!» — выплюнула она, и ее голос дрожал от ярости и едва сдерживаемой боли. — Ты ничего не знаешь о нем! И никогда не узнаешь! С этими словами она вновь ринулась в атаку, ее Благородный Фантазм достиг своего апогея. Земля под ногами Артура не просто взорвалась — она превратилась в ревущий вулкан проклятого огня. Из разверзшихся недр вырвался огненный вихрь, сотканный из чистой ненависти и отчаяния La Grondement Du Haine. Колья, пылающие смесью черного и алого пламени, устремились к фигуре в маске, их жар был настолько нестерпим, что даже духовное тело Артура начало испускать легкий дымок, а воздух вокруг них затрещал, словно натянутая до предела струна. Жанна вложила в эту атаку все, что у нее оставалось: свою ненависть к этому искаженному подобию короля, свою отчаянную любовь к Гарри, свою несгибаемую волю к победе. Огненная стена окружила их, отрезая от остального мира, погружая поле их битвы в багровый, пульсирующий сумрак, и на какой-то миг Жанне показалось, что она вот-вот одолеет, что ее ярость сокрушит эту ледяную твердыню. Но Артур Альтер не отступил. Его меч, Экскалибур Морган, взметнулся вверх, и черная энергия, окутывавшая его, взорвалась, разрезая огненный вихрь Жанны, как раскаленный нож режет шелк. Он шагнул вперед, и его движения стали еще быстрее, почти невидимыми для человеческого глаза. Жанна попыталась блокировать ответный удар, но мощь, вложенная Артуром в это движение, была сокрушительной: его меч с чудовищной силой вонзился в грудь Жанны, пробивая ее истерзанные доспехи и достигая самого ее духовного ядра. Кровь — сияющая, эфирная, цвета расплавленного золота — хлынула из раны, испаряясь в раскаленном воздухе с громким шипением. Жанна пошатнулась, ее знамя, символ ее непоколебимой веры, выпало из ослабевшей руки и упало в грязь, но она все еще из последних сил сжимала рукоять своего меча, ее глаза горели упрямым, несломленным огнем. — Ты… не… остановишь… меня… — прохрипела она, и каждое слово давалось ей с неимоверным трудом, вырываясь из груди вместе с кровавой пеной. Собрав последние остатки воли, она нанесла отчаянный, почти слепой удар. Ее клинок, чиркнув по мифриловой маске Артура, оставил на ней глубокую, рваную царапину. Металл треснул с резким, неприятным звуком, и на какой-то миг показалось, что маска вот-вот расколется и упадет, обнажив лицо ее мучителя, но она устояла, скрывая за собой все то же ледяное, бесстрастное спокойствие. И тогда Артур Альтер перестал сдерживаться. Гул, исходящий от Экскалибура Моргана, усилился, превратившись в рев, от которого закладывало уши. Тьма вокруг меча начала закручиваться в чудовищный водоворот, искажая пространство, ломая прямые линии, превращая окружающий пейзаж в сюрреалистический кошмар. Обломки рухнувшего вертолета, гигантские валуны, вырванные из земли взрывами, даже тела павших магов и магловских солдат — все это начало медленно подниматься в воздух, притягиваемое невидимой, чудовищной силой, исходящей от черного клинка. Предметы, весом в несколько тонн, легко отрывались от земли, зависая в воздухе, словно игрушки, а затем с нарастающей скоростью устремлялись к Жанне. Это была не просто телекинетическая атака — это было само пространство, искаженное и извращенное волей Артура, превратившееся в смертоносное оружие. Жанна, истекая духовной кровью и едва держась на ногах, оказалась в эпицентре этого хаоса. Ей приходилось не только отбиваться от молниеносных атак самого Артура, чей Экскалибур Морган теперь двигался с такой скоростью, что оставлял в воздухе лишь черные размытые следы, но и уворачиваться от летящих в нее со всех сторон обломков. Огромный кусок танковой брони, острый, как гильотина, просвистел в дюйме от ее головы. Она едва успела отпрянуть, как на то место, где она только что стояла, с оглушительным грохотом рухнул двигатель подбитого вертолета, подняв тучу пыли и осколков. Артур Альтер, словно дирижер этого оркестра разрушения, с ледяным спокойствием направлял этот смертоносный шквал, одновременно нанося точные, выверенные удары своим мечом. Его атаки были беспощадны, каждый удар был нацелен на то, чтобы сломить ее, уничтожить, стереть с лица земли. Но Жанна продолжала сражаться. С яростью, достойной самого царя зверей, она отбивалась, уворачивалась, контратаковала, ее движения были отчаянными, но все еще полными смертоносной грации. Пламя ее меча и остатки ее Благородного Фантазма сталкивались с искаженной реальностью, создаваемой Экскалибуром Морганом, порождая все новые и новые взрывы, разрывающие и без того изувеченное поле боя. — Ты… не остановишь меня… — слова Жанны были уже не криком, а хриплым, булькающим рыком, вырывающимся из груди вместе с алыми сгустками ее угасающей духовной сущности. Ее истерзанное тело было на пределе, но воля — воля, закаленная в пламени ненависти и отчаяния, отточенная невысказанной любовью, — все еще пылала неугасимым огнем. Она знала, что проигрывает. Знала, что этот ледяной монстр в маске короля медленно, но верно высасывает из нее жизнь. Но мысль о Гарри, о его изумрудных глазах, полных боли и страха, когда он смотрел на нее, сражающуюся из последних сил, не давала ей сдаться. И тогда, когда казалось, что силы ее окончательно покинули, когда шквал обломков, управляемых Экскалибуром Морганом, вот-вот раздавит ее, что-то внутри Жанны сломалось. Или, наоборот, — собралось воедино, высвободив скрытую доселе, первозданную ярость. Ее знамя, пропитанное кровью и ненавистью, взметнулось вверх, и из его изорванного полотнища с оглушительным ревом вырвались не просто огненные колья, а нечто гораздо более страшное. Воздух вокруг нее закипел, и из клубов черного дыма и багрового пламени, с хищным клекотом, начали формироваться силуэты — когтистые лапы, кожистые крылья, зубастые пасти, изрыгающие потоки жидкого огня. Десятки, сотни огненных виверн, порождений ее искаженной души, ее неутолимой жажды разрушения, материализовались из небытия, с яростью устремляясь на Артура Альтера. Это был не просто призыв — это была часть ее самой, ее гнев, ее боль, ее отчаяние, обретшие плоть и пламя. Виверны атаковали волнами, их когти рвали воздух, их пламя превращало камни в расплавленный шлак, их рев смешивался с грохотом битвы, создавая адскую симфонию. Артур Альтер, на мгновение, казалось, был застигнут врасплох этой новой, неожиданной угрозой. Ему пришлось отвлечься от Жанны, его Экскалибур Морган начал вращаться с невероятной скоростью, отбивая атаки огненных тварей, разрубая их на части, но они появлялись снова и снова, словно порожденные неиссякаемым источником ненависти. — Ничтожество! — прорычал Артур, и в его голосе впервые прозвучали нотки неподдельной ярости. Мифриловая маска, казалось, вот-вот треснет от напряжения. Тьма вокруг Экскалибура Моргана сгустилась до предела, превратившись в черную дыру, поглощающую свет. И тогда он нанес удар. Но это был не просто удар мечом. Артур Альтер поднял Экскалибур Морган, и его клинок, окутанный вихрем бездонной тьмы, испустил не луч, а скорее разлом в реальности — концентрированный поток чистой, разрушительной энергии, черный, как сама смерть, и холодный, как лед космоса. Этот поток, сопровождаемый оглушительным, низкочастотным гулом, от которого, казалось, лопались внутренние органы, ударил не в Жанну, а в атакующую ее стаю виверн. Последствия были чудовищны. Там, где прошел луч, не осталось ничего — ни огня, ни дыма, ни даже пепла. Виверны, попавшие в его смертоносные объятия, просто исчезали, аннигилировали, словно их никогда и не существовало. Луч прочертил по земле глубокую, дымящуюся борозду, шириной в несколько метров, расплавив камни и превратив почву в стекловидную массу. Ударная волна от этой атаки была настолько сильной, что даже Жанну, находившуюся на некотором расстоянии, отбросило на несколько метров, и она с глухим стуком ударилась о скальный выступ, едва не потеряв сознание. Воздух наполнился запахом озона и чего-то еще — чего-то древнего, чужого, не от мира сего. Жанна, с трудом поднявшись на ноги, смотрела на это с ужасом и… восхищением? Нет, не восхищением — скорее, с мрачным пониманием. Она всегда знала, что Король Артур был одним из сильнейших Слуг, но это… это было за гранью. Это была сила, способная уничтожать миры. Но даже сейчас, истекая кровью, с разорванным плечом и обожженным телом, она не собиралась сдаваться. Ее глаза, горевшие безумным, отчаянным огнем, вновь устремились на Артура. — Ты… думаешь… это… все? — прохрипела она, и ее голос был едва слышен на фоне затихающего гула Экскалибура Моргана. — Ты… еще… не видел… моей… истинной… ярости! И она снова ринулась в атаку, ее меч и остатки ее призванных виверн, словно фениксы, возрождающиеся из пепла, вновь обрушились на фигуру в черных доспехах. Теперь они сражались на равных. Две титанические силы, две искаженные души, два воплощения разрушения, сошедшиеся в смертельной схватке на руинах Хогвартса. Каждый их удар сотрясал землю, каждое столкновение их воль порождало новые катаклизмы. Это была битва не на жизнь, а на смерть, битва, в которой не могло быть победителей — лишь выжившие, отмеченные печатью этого ада. И Гарри, наблюдавший за этим издалека, сжимал свою волшебную палочку так сильно, что костяшки его пальцев побелели, понимая, что он является свидетелем чего-то поистине эпического, чего-то, что навсегда изменит его и этот мир.

***

Земля под их ногами превратилась в сущий ад. Кратеры, оставленные магловской артиллерией, смешались с глубокими, дымящимися бороздами от луча Экскалибура Моргана и выжженными пятнами от огня виверн. Воздух был густым и тяжелым, пропитанным запахом серы, озона, раскаленного металла и духовной крови, что сочилась из бесчисленных ран Жанны. Ее черные доспехи были изрешечены, словно их прогрызла стая адских псов, обнажая участки ее бледной кожи, уже покрывающейся багровыми ожогами и кровоподтеками. Рана на плече кровоточила не переставая, а пробитая грудь отзывалась на каждый вдох мучительной болью. Любой другой Слуга, любой другой воин давно бы пал, сломленный и уничтоженный. Но это была Жанна д’Арк Альтер. И она смеялась. Ее смех был низким, гортанным, с хрипотцой, но в нем не было и тени отчаяния. Напротив, в нем звучало какое-то извращенное, почти безумное веселье. Ее глаза, золотые, как расплавленный металл, горели неистовым огнем, и в их глубине плясали дьявольские искорки. Чем сильнее давил на нее Артур Альтер, чем ближе она была к полному уничтожению, тем ярче разгорался в ней этот темный, пьянящий азарт. Она всегда была такой — идущей напролом, бросающей вызов самой смерти, находящей мрачное удовлетворение в преодолении невозможного. — Ну что, король? — выплюнула она, утирая рукавом кровь, текущую из уголка рта. Ее улыбка была широкой, хищной, обнажающей белоснежные зубы. — Это все, на что ты способен? Признаюсь, я ожидала большего от того, кто носит имя Артура Пендрагона! Или ты просто боишься испачкать свои королевские ручки об такую падшую тварь, как я? Артур Альтер, казалось, не обратил внимания на ее язвительные слова. Его мифриловая маска, хоть и покрытая царапинами и вмятинами, все еще скрывала его лицо, но в его осанке, в том, как он сжимал рукоять Экскалибура Моргана, чувствовалось нарастающее напряжение. Он понимал, что эта безумная девчонка, эта пародия на святую, не отступит. Она будет сражаться до последнего вздоха, до последней капли своей искаженной души. И это… это вызывало в нем что-то похожее на уважение. Или, возможно, просто усиливало его желание стереть ее с лица земли. — Твоя борьба бессмысленна, — вновь прозвучал его холодный, бесстрастный голос, но на этот раз в нем, возможно, промелькнула тень… усталости? Или это Жанне только показалось? — Ты сражаешься за иллюзию. Он не стоит твоей жизни. — Иллюзия? — Жанна снова рассмеялась, и ее смех эхом прокатился по разрушенному полю. — О, нет, мой дорогой король. Он — единственное настоящее, что есть в этом проклятом мире! И ради него я с радостью обращу в пепел и тебя, и весь твой гнилой порядок! Она знала, что это конец. Знала, что ее силы на исходе, что еще один такой удар, как тот черный луч, и от нее не останется даже праха. Но мысль о поражении была ей отвратительна. Если уж умирать, то умирать в бою, забрав с собой как можно больше врагов. Умирать так, чтобы Гарри, если он выживет, мог гордиться ею. Хотя, какая, к черту, гордость? Она была монстром, порождением ненависти. Но, возможно, даже монстр может любить. И даже монстр может умереть за свою любовь. Ее взгляд метнулся к тому месту, где все еще торчало из земли ее изорванное знамя. Оно дымилось, но не сгорело. Символ ее ненависти. Символ ее отчаяния. И, как ни странно, символ ее последней, отчаянной надежды. Она сделала глубокий, рваный вдох, собирая последние остатки своей воли, своей ярости, своей любви. Золотое сияние окутало ее, становясь все ярче, все интенсивнее. — Пришло время для финального акта, король, — прошептала она, и ее голос, внезапно ставший низким и мелодичным, как погребальный колокол, был полон мрачной решимости. Она подняла свой меч, «La Pucelle Haineuse», и его клинок вспыхнул черным пламенем, отражаясь в ее безумных, сияющих глазах. Ее губы тронула последняя, торжествующая улыбка. — Пойте, мои обиды! Пойте мою ненависть! — ее голос вознесся над полем боя, перекрывая грохот орудий и крики умирающих. — Le Grondement Du Haine! Она вскинула руку, и ее знамя, словно откликнувшись на зов своей хозяйки, взметнулось вверх, охваченное ревущим столбом черного и багрового пламени. — Здесь и сейчас, я испепелю твое существование! — провозгласила она, и ее слова были пропитаны такой несокрушимой уверенностью, такой всепоглощающей ненавистью, что, казалось, сам воздух вокруг них начал плавиться. — Пусть все обратится в пепел! Пусть все обратится в прах! И мир вокруг них начал рушиться. Слова Жанны Альтер, произнесенные с лихорадочным, почти экстатическим блеском в глазах, не были просто заклинанием. Это был приговор. Приговор этому миру, этому королю, самой себе. И мир вокруг них начал откликаться на эту песнь всепоглощающей ненависти. La Grondement Du Haine — Рев Ненависти — пробудился во всей своей чудовищной, апокалиптической красе. Знамя в ее руке, изорванное и пропитанное кровью, перестало быть просто куском ткани. Оно превратилось в эпицентр бури, в черную дыру, изрыгающую потоки первозданного хаоса. Земля под ногами Артура Альтера не просто взорвалась — она взвыла, разверзаясь зияющими пропастями, из которых с оглушительным ревом вырвались не просто огненные колья, а целые легионы призрачных драконов, сотканных из чистейшего пламени ненависти и проклятий. Их чешуя была черна, как сама ночь, их глаза горели багровым огнем отчаяния, а из зубастых пастей извергались потоки жидкого огня, способного испепелить не только плоть, но и саму душу. Небо над ними раскололось, и из багровых разломов, словно слезы скорбящего бога, начали падать огненные метеоры, каждый из которых нес в себе заряд концентрированной злобы. Воздух загустел, наполнился запахом серы и горелой плоти, а рев драконов и вой проклятых душ, рвущихся из недр земли, слились в единый, оглушительный хор разрушения. Это был не просто Благородный Фантазм — это был личный ад Жанны д’Арк Альтер, выплеснутый наружу, готовый поглотить все на своем пути. Даже Артур Альтер, казалось, на мгновение замер, скрытый за своей мифриловой маской, словно оценивая масштаб надвигающейся катастрофы. Но это было лишь мгновение. Затем он поднял Экскалибур Морган. Тьма, клубившаяся вокруг проклятого клинка, перестала быть просто аурой. Она начала сгущаться, уплотняться, превращаясь в нечто осязаемое, в саму материю небытия. Меч в его руках загудел низко, протяжно, и этот гул, казалось, проникал в самые кости, замораживая кровь в жилах. Вокруг него начала формироваться сфера из искаженного пространства, втягивающая в себя свет, звук, саму жизнь. — Ты выбрала свой путь, падшая, — голос Артура Альтера, лишенный каких-либо эмоций, прозвучал как эпитафия. — Так узри же истинную мощь отчаяния. Он поднял Экскалибур Морган обеими руками над головой, и проклятый меч, словно черное солнце, начал втягивать в себя всю тьму, всю скорбь, всю искаженную мощь этого оскверненного мира. Воздух вокруг него затрещал, покрываясь инеем, а земля под его ногами начала крошиться, превращаясь в пыль. — Свет меча поглотит все». — Его голос был подобен грому, раскатившемуся над полем боя. — Пади ниц перед этой безграничной тьмой! Вортигерн…» — начал он, и с каждым слогом мощь, исходящая от меча, нарастала в геометрической прогрессии. — Карающий молот зловещего короля… И затем, с последним, оглушительным словом, он обрушил всю эту накопленную мощь на наступающий огненный шторм Жанны. — EXCALIBUR MORGAN!!! Это был не луч. Это была сама пустота, обретшая форму. Разлом в реальности, абсолютная тьма, несущая в себе холод и тишину небытия. Поток чистейшей аннигиляции, способный стереть с лица земли целые армии, вырвался из Экскалибура Моргана, устремляясь навстречу ревущему пламени La Grondement Du Haine. Два Благородных Фантазма столкнулись. И мир вокруг них перестал существовать. На какой-то немыслимый, бесконечно долгий миг воцарилась абсолютная тишина, словно само время замерло в ужасе перед этим столкновением. А затем… затем последовал взрыв. Взрыв, который невозможно описать словами. Взрыв, который затмил собой все предыдущие катаклизмы этой войны. Взрыв, от которого содрогнулись не только руины Хогвартса, но и, казалось, сами основы мироздания. Столб иссиня-черной энергии, смешанной с багровым пламенем, взметнулся к небесам, разрывая грозовые тучи и достигая, казалось, самой стратосферы. Ударная волна, видимая как искажение пространства, прокатилась по земле, сметая все на своем пути — танки, деревья, остатки крепостных стен, тела павших. Звук этого взрыва был настолько чудовищным, что у тех, кто находился в радиусе нескольких километров, лопнули барабанные перепонки, а земля под ногами пошла трещинами, словно скорлупа разбитого яйца. Огромный грибовидный столб пыли, дыма и раскаленного пепла поднялся к небесам, надолго закрыв солнце и погрузив поле боя в багровый, апокалиптический сумрак. Воздух наполнился запахом озона, серы и чего-то еще — чего-то древнего, чужого, пахнущего смертью и небытием. Когда пыль немного осела, взору немногих уцелевших свидетелей этой титанической схватки предстала ужасающая картина. На месте, где еще мгновение назад бушевала битва двух Слуг, теперь зиял огромный, дымящийся кратер, диаметром в несколько сотен метров. Его дно было покрыто оплавленными камнями и стекловидной массой, а края обуглены дочерна. От Хогвартса, некогда величественного замка, символа магии и надежды, остались лишь дымящиеся руины. Большая часть его башен и стен была сметена ударной волной, а то, что уцелело, было охвачено пожарами. Это была цена их битвы. Цена их ненависти. Цена их отчаяния.

Когда оглушительный рев стих, сменившись воем ветра, проносящегося над выжженной землей, и треском догорающих руин, мир предстал в своем новом, уродливом обличье. Это была уже не просто зона боевых действий — это был пейзаж из самого сердца преисподней, ландшафт, написанный кистью безумного бога разрушения. Огромный кратер, оставленный столкновением двух Благородных Фантазмов, дымился, источая ядовитые испарения. Его дно, покрытое спекшейся, стекловидной коркой, мерцало в тусклом свете пробивающегося сквозь пелену дыма солнца зловещими, радужными отблесками. Склоны кратера были усеяны оплавленными камнями, искореженными останками магловской техники и обугленными фрагментами того, что когда-то было деревьями или, возможно, человеческими телами. Воздух был густым, тяжелым, насыщенным запахом озона, серы, горелого металла и чего-то еще — приторно-сладкого, тошнотворного запаха смерти в ее самом концентрированном, первозданном виде. Ударная волна, прокатившаяся по окрестностям, не оставила камня на камне. Лес, некогда подступавший к самым стенам Хогвартса, теперь представлял собой жалкое зрелище — вырванные с корнем, обугленные стволы, торчащие из земли, словно сломанные кости гигантского скелета. Река, протекавшая неподалеку, изменила свое русло, ее воды, мутные и грязные, несли вниз по течению обломки, пепел и, возможно, тела тех, кому не посчастливилось оказаться на ее пути. Хогвартс… От величественного замка, веками стоявшего несокрушимой твердыней, остались лишь руины. Большая часть его башен, включая Астрономическую и Гриффиндорскую, обрушилась, превратившись в груды камней и пыли. Главный зал, где еще недавно звучали смех и музыка, теперь представлял собой зияющую дыру, из которой валил густой черный дым. Даже подземелья, казалось, не выдержали этого чудовищного удара — из-под земли доносился глухой гул, словно там, в глубине, продолжались невидимые разрушения. Те немногие волшебники и маглы, кому посчастливилось выжить после этого катаклизма, находились в состоянии глубочайшего шока. Они выползали из-под обломков, оглушенные, контуженные, покрытые пылью и кровью, их глаза были пустыми, отражая лишь ужас пережитого. Многие из них были тяжело ранены — обожжены, искалечены, с переломанными конечностями. Крики боли и стоны отчаяния смешивались с воем ветра, создавая душераздирающую симфонию страдания. Магловские солдаты, чья техника была превращена в груды металлолома, потеряли всякую волю к сопротивлению. Они бросали оружие, пытались укрыться в немногочисленных уцелевших воронках, их лица были искажены ужасом перед этой нечеловеческой, непостижимой силой. Волшебники из Ордена Феникса и Министерства Магии, те, кто еще мог держаться на ногах, пытались оказать помощь раненым, наложить простейшие заклятия, но их магия, казалось, ослабела, стала какой-то вялой и неэффективной на фоне этого всепоглощающего разрушения. Даже дементоры, эти вестники отчаяния, казалось, были напуганы. Их призрачные фигуры метались в воздухе, словно потерявшие ориентацию, их леденящее душу присутствие ослабело, словно сама атмосфера этого места стала для них ядовитой. Это была не просто победа или поражение в битве. Это был конец эпохи. Мир, каким его знали герои, перестал существовать. На его руинах, пропитанных кровью и ненавистью, должно было родиться что-то новое. Или не родиться вовсе. И посреди этого апокалипсиса, в самом центре дымящегося кратера, где еще мгновение назад бушевала битва двух титанов, теперь царила звенящая, почти невыносимая тишина. Лишь ветер с воем проносился над выжженной землей, поднимая в воздух тучи пепла и разнося по округе слабый, едва уловимый запах… озона и чего-то еще, чего-то неуловимо знакомого и бесконечно печального. Когда ослепляющая вспышка от столкновения двух титанических Благородных Фантазмов наконец угасла, и ревущий вихрь энергии начал стихать, на истерзанном поле боя воцарилась мертвая, оглушающая тишина. Воздух, густой от пыли, пепла и едкого запаха озона, медленно оседал, открывая взору картину тотального опустошения. В самом центре гигантского, дымящегося кратера, на дне этой рукотворной бездны, лежала Жанна д’Арк Альтер. Ее тело, еще мгновение назад бывшее средоточием неукротимой ярости и разрушительной мощи, теперь было лишь сломленной, неподвижной куклой. Черные доспехи, символ ее бунта и ненависти, превратились в груду искореженного, оплавленного металла, местами обнажая бледную, почти прозрачную кожу, покрытую страшными ожогами и рваными ранами. Из груди, там, где когда-то билось ее неистовое сердце, торчал зазубренный обломок ее собственного, разлетевшегося на куски меча, «La Pucelle Haineuse». Слабые, едва заметные струйки золотистой эссенции, остатки ее духовной силы, сочились из бесчисленных ран, смешиваясь с грязью и пеплом. Она лежала на спине, раскинув руки, словно в последнем, отчаянном объятии, ее серебряные волосы, спутавшиеся и покрытые копотью, разметались по выжженной земле. Глаза были полуприкрыты, и в их золотистой глубине уже не было того безумного, яростного огня, что пылал в них еще мгновение назад. Теперь в них читалась лишь бесконечная, всепоглощающая усталость и… какая-то тихая, почти смиренная печаль. Над ней, несокрушимой скалой, возвышалась фигура Артура Альтера. Его темные доспехи тоже пострадали в этой огненной буре — они были покрыты глубокими трещинами, из которых сочилась темная, вязкая дымка, а мифриловая маска, скрывавшая его лицо, была расколота надвое. Одна половина маски, с выгравированным на ней оскаленным львом, с глухим стуком отвалилась и упала на землю, открыв взору… Холодное, прекрасное, аристократически бледное лицо женщины. Платиновые волосы, выбившиеся из-под остатков шлема, обрамляли ее точеные черты, а янтарные глаза, цвета застывшего меда, бесстрастно взирали на поверженную противницу. Это была Артурия Пендрагон Альтер, истинная Королева Теней, во всей своей леденящей, беспощадной красе. Она молча смотрела на умирающую Жанну, и в ее янтарных глазах не отражалось ничего — ни триумфа, ни жалости, ни даже простого любопытства. Лишь абсолютное, всепоглощающее безразличие, словно она только что прихлопнула назойливое насекомое, а не сразила одну из сильнейших Слуг. Ее дыхание было ровным, лишь легкий пар вырывался из ее губ в холодном, пропитанном гарью воздухе. Экскалибур Морган, все еще дымящийся остаточной энергией, покоился в ее руке, его темный клинок тускло отсвечивал в редких лучах солнца, пробивающихся сквозь пелену дыма. Поле боя замерло в ожидании. Казалось, даже ветер стих, боясь нарушить эту зловещую тишину. И именно в этот момент, когда судьба Жанны, казалось, была уже решена, тишину разорвал отчаянный, полный невыразимой боли крик. — ЖАННА!!! Крик был не просто звуком — он был осколком души Гарри, вырвавшимся наружу с такой силой, что, казалось, мог бы расколоть сами небеса. Он больше не видел ничего: ни дымящихся руин Хогвартса, обращенных в кладбище надежд, ни тел павших, устилавших землю жутким ковром, ни даже фигуры Артурии Альтер, этой мраморной статуи смерти, застывшей над тем местом, где только что угасло пламя титанической битвы. Инстинкт самосохранения, логика, страх — все это испарилось, смытое всепоглощающей волной ужаса и отчаяния. Он бросился вперед. Спотыкаясь о камни, что еще мгновение назад были частью древних стен, его ноги вязли в липкой, кровавой грязи, смешанной с пеплом и дождем, но он не замечал ничего. Лишь бы успеть. Лишь бы коснуться. Лишь бы не опоздать к тому, что уже, возможно, было предрешено. Он добежал до эпицентра взрыва, к краю зияющего кратера, туда, где еще мгновение назад два Благородных Фантазма столкнулись в апокалиптическом танце. И увидел. Она лежала на выжженной, растрескавшейся земле, в луже собственной, быстро угасающей духовной крови, что смешивалась с ледяными каплями дождя и черным пеплом. Ее иссиня-черные доспехи, еще недавно казавшиеся символом несокрушимой ярости, теперь представляли собой груду оплавленного, искореженного металла, местами вплавившегося в ее истерзанное тело. Ее лицо… о, Мерлин, ее прекрасное, гордое, яростное лицо было неузнаваемо, превратившись в одну сплошную, кровоточащую рану, на которую было невыносимо смотреть. Лишь золотистые глаза, подернутые пеленой боли и угасающего сознания, все еще были устремлены в свинцовое, плачущее небо, словно ища там ответ на какой-то невысказанный, последний вопрос. Гарри на мгновение замер, его разум отказывался принимать эту чудовищную реальность. Воздух застрял в легких, превратившись в раскаленный уголь. А затем ярость, первобытная, слепая, всепоглощающая, затопила его, выжигая все остальные чувства. Он резко обернулся к Артурии Альтер, что неподвижно стояла в нескольких шагах, ее платиновые волосы, не тронутые ни огнем, ни грязью, развевались на пронизывающем ветру, а янтарные глаза, холодные и пустые, как зимнее небо, бесстрастно взирали на эту сцену агонии. — ПОШЛА ПРОЧЬ!!! — взревел Гарри, и его голос, сорванный, хриплый, был полон такой жгучей, испепеляющей ненависти, какой он никогда прежде не испытывал ни к кому, даже к Волдеморту. — УБИРАЙСЯ ОТСЮДА, ТВАРЬ!!! СЛЫШИШЬ МЕНЯ?! ВОН!!! Он лихорадочно огляделся, его взгляд наткнулся на камень — большой, увесистый, с острыми, рваными краями. Схватив его дрожащими руками, он со всей силы, вложив в этот бросок всю свою боль и ярость, швырнул его в Артурию. Камень, просвистев в воздухе, с глухим стуком ударился о ее темные доспехи и отскочил, не причинив ей ни малейшего вреда, оставив лишь едва заметную царапину на полированном металле. Она даже не повела бровью. Не дрогнула. Не изменила позы. Лишь спустя долгую, мучительную секунду, словно очнувшись от каких-то своих, недоступных ему мыслей, она медленно, почти лениво опустила взгляд на упавший у ее ног камень. Затем так же медленно склонила голову, словно с отстраненным, почти научным любопытством его рассматривая. В ее янтарных глазах не отразилось ничего — ни гнева, ни презрения, ни даже простого удивления. Лишь пустота. Ледяная, всепоглощающая пустота. Но Гарри уже не смотрел на Артурию. Его взгляд, полный невыразимой муки, был прикован к той, что лежала у его ног. Он рухнул на колени рядом с Жанной, его тело содрогалось от беззвучных рыданий, которые он отчаянно пытался сдержать. Руки его дрожали так сильно, что он едва мог ими управлять. Он хотел коснуться ее, осторожно, бережно, словно боясь причинить еще большую боль этому израненному, хрупкому телу, которое еще недавно излучало такую несокрушимую мощь. Штормовой ветер, не унимаясь, яростно хлестал по лицу ледяными каплями дождя, смешанными с копотью и пеплом. Они жалили кожу, застилали глаза, но Гарри упрямо всматривался в ее лицо, пытаясь сквозь кровь, грязь и рваные раны разглядеть знакомые, такие бесконечно дорогие ему черты. Красота Жанны, даже искаженная страданием, казалась ему сейчас еще более пронзительной, еще более притягательной, словно трагический, надломленный цветок, распустившийся посреди этого пепелища. В его душе зарождался дикий, отчаянный крик, готовый прорваться наружу, сметая все преграды разума, но он сдерживался, из последних сил цепляясь за остатки самообладания. Он должен был найти слова. Он должен был что-то сказать. Но какие слова могли описать тот ужас, ту бездну отчаяния, что разверзлась перед ним? Время, казалось, остановилось, замерло, превратившись в вязкую, удушающую массу. Каждая секунда растягивалась в вечность, наполненную болью и предчувствием неминуемой, чудовищной потери. Холод, не только от пронизывающего ветра и ледяного дождя, но и от леденящего душу ужаса, сковывал его тело, пробирая до самых костей. Разум отчаянно сопротивлялся, отказывался принимать то, что видели его глаза. Нет. Этого не может быть. Не с ней. Не сейчас. Ему хотелось кричать, выть, как раненый зверь. Ему хотелось трясти ее, умолять, требовать, чтобы она открыла глаза, чтобы она улыбнулась ему своей дерзкой, язвительной улыбкой, чтобы она сказала, что все это — лишь дурной сон. Но он все еще не мог найти слов. Не мог заставить себя поверить, что она действительно умирает. Что та, которая стала для него всем — опорой, защитой, тайной, мучительной любовью — уходит от него навсегда. Он протянул дрожащую руку и осторожно, почти благоговейно, коснулся ее щеки, убирая с нее спутанную, мокрую от дождя и крови прядь серебряных волос. Ее кожа была холодной, почти ледяной, и это прикосновение обожгло его сильнее любого пламени. — Жанна… — наконец прошептал он, и его голос был едва слышен, слабый, надтреснутый, полный невыразимой боли. — Жанна… ты слышишь меня?.. Пожалуйста… Слова застревали у него в горле, превращаясь в душащие рыдания. Он был раздавлен. Уничтожен. На краю бездны, в которую ему предстояло рухнуть. И тут, сквозь пелену боли, искажавшую ее черты, Жанна улыбнулась. Слабая, едва заметная улыбка тронула ее окровавленные, потрескавшиеся губы. Но в ее золотистых глазах, на мгновение очистившихся от предсмертной дымки, вспыхнул прежний, такой знакомый Гарри огонек — озорной, немного насмешливый, вызывающий, полный неукротимой жизни. Этот жест, эта последняя искра ее несгибаемого духа, словно разряд тока, ударила Гарри, на миг вырвав его из оцепенения, пробудив в нем отчаянную, почти безумную решимость. Он должен ее спасти. Он обязан. Он не позволит ей уйти. И словно в ответ на эту вспыхнувшую в нем надежду, первый робкий луч солнца, пробившись сквозь рваные, свинцовые тучи, коснулся их лиц, создавая вокруг них мимолетное, дрожащее, почти неземное сияние. На мгновение показалось, что сам мир замер, давая им этот последний, хрупкий шанс. И Гарри, вцепившись в этот луч, как утопающий в соломинку, почувствовал слабый, почти призрачный проблеск надежды. В этой игре света и тени, в этой трагической, почти сюрреалистической акварели разрушения, он уловил мерцающий отголосок чуда, предвещающий либо окончательное падение в бездну отчаяния, либо немыслимую, вопреки всему, победу над самой судьбой. Но тут Жанна закашлялась. Сухой, надсадный кашель сотряс ее истерзанное тело, и Гарри с ужасом увидел, как на ее губах, рядом с запекшейся кровью, блеснула свежая, алая капля. Не золотистая эссенция Слуги, а настоящая, человеческая кровь. Это означало… это означало, что ее духовное ядро, источник ее силы, ее бессмертия, было разрушено. Это означало, что она… она умирала по-настоящему. Как обычный, смертный человек. Хрупкая надежда, только что зародившаяся в сердце Гарри, разбилась вдребезги, оставив после себя лишь леденящую пустоту. Слезы, горячие, обжигающие, навернулись ему на глаза, но он яростно смахнул их тыльной стороной ладони. Он не будет плакать. Не сейчас. Он должен быть сильным. Ради нее. Он должен продолжать бороться. Даже если эта борьба была уже безнадежна. Он судорожно сжал кулаки, ощущая, как каждая мышца в его теле напряглась до предела, превратившись в натянутую струну, готовую вот-вот лопнуть. Жанна, его Жанна, его единственная, невозможная, запретная любовь, была на грани. Эта капля крови на ее губах пронзила его сердце острым, раскаленным клинком, пригвоздив его к этой выжженной, проклятой земле. Он боролся с невидимым врагом, с самой смертью, которая неустанно, безжалостно поглощала их мир, их надежды, их будущее. Мрак отчаяния окутывал его сердце, сжимая его ледяными тисками, в то время как руки Жанны мелко дрожали от болезненного, душащего кашля. Это был последний акт в их трагической битве, и каждое мгновение было пропитано страхом, болью и неотвратимостью конца. Дым и хаос клубились вокруг них, создавая жуткий, апокалиптический пейзаж. Обугленные обломки зданий, искореженные останки техники, тела павших — все это было молчаливым, зловещим напоминанием о том, что ждет их впереди, о той цене, которую они уже заплатили, и о той, которую им еще предстояло заплатить. Но Гарри не мог позволить себе сломаться. Он был ее последней надеждой в этом мире, погружающемся в бездну мрака. Он должен был найти решение. Он должен был что-то придумать. Но каждый шаг вперед, каждая попытка найти выход были наполнены всепоглощающим истощением и безысходностью. Силы покидали его с каждым мгновением, и Гарри с ужасом чувствовал, что страшный, неотвратимый конец уже близок. Однако он отказывался смириться с этим. Он не мог смириться. Значимость Жанны в этот трудный, переломный момент была для него абсолютной, и бесконечная, всепоглощающая сила захлестнувших его чувств — любви, ярости, отчаяния, надежды — подстегивала его волю к жизни, к борьбе, к сопротивлению. Он сжимал зубы до боли, до скрипа, подавляя рвущуюся из груди муку, и не отводил от Жанны своих полных слез глаз. Ни на секунду. Ни на мгновение. Она была его ангелом в этом аду, его светом во тьме, его единственной причиной продолжать дышать, и он давно сделал свой выбор: никто и ничто не остановит его в погоне за ее спасением. Даже если это спасение было иллюзией. Даже если это было невозможно. Громы и молнии, казалось, с новой силой обрушились на истерзанную землю, разрывая свинцовое небо на части, словно разгневанный бог метал свое огненное копье в этот проклятый мир. Вой ветра, проносящегося над руинами Хогвартса, наполнял воздух потусторонними криками, сливаясь с далекими стонами раненых и предсмертными хрипами умирающих, создавая зловещую, душераздирающую симфонию отчаяния. — Это… была… хорошая… битва… — прохрипела Жанна, и ее голос, слабый, как шелест осенних листьев, едва пробивался сквозь оглушительный шум бури. Кровь, тонкой струйкой стекающая из уголка ее рта, смешивалась с дождем и грязью, окрашивая ее бледную щеку в багровый цвет. Темные, тяжелые тучи сгущались над ними, словно пытаясь укрыть их от всего мира, от всего этого ужаса, но лишь усиливая ощущение неотвратимости и безысходности. Эпическая битва, бушевавшая здесь еще мгновение назад, оставила после себя лишь смрад гари и смерти, который едкой горечью оседал на языке. Атмосфера была наэлектризована до предела, словно предвещая нечто еще более страшное, еще более окончательное. У Гарри подогнулись колени. Он чувствовал, как нарастающее напряжение, смешанное с всепоглощающим отчаянием, парализует его тело, его волю. Броситься во тьму безумия, отдаться на волю этой всепоглощающей боли, или продолжать цепляться за ускользающие остатки надежды, продолжать бороться, даже если эта борьба уже проиграна? Этот вопрос мучительно бился в его сознании, не находя ответа, разрывая его душу на части. Неистовый ветер кружил вокруг них, словно пытаясь иссушить последние капли жизни, последние остатки тепла. Он проникал сквозь промокшую, изодранную одежду, вызывая мелкую, нервную дрожь, пробирая до самых костей. Гарри чувствовал, как что-то холодное, липкое, чужое пытается проникнуть в самые глубины его существа, словно сама смерть протягивала к нему свои ледяные объятия. Тяжелый, спертый воздух давил на грудь, мешая дышать, словно невидимый барометр отсчитывал последние мгновения перед неизбежной бурей. В этом мире, где еще так недавно царили смех, радость и надежда, наступала новая, страшная эпоха — эпоха тайн, ужасов и невосполнимых потерь. Гарри хотелось бежать, бежать без оглядки, спрятаться от всего этого кошмара, но что-то, какая-то невидимая сила, держала его здесь, рядом с ней, заставляя преодолевать свои страхи, свой ужас, заставляя принять этот последний, самый страшный вызов судьбы. — Ты… ты умираешь… — наконец выдавил он, и его голос, тихий, срывающийся шепот, был полон такой невыразимой, такой всепоглощающей боли, что, казалось, мог бы расколоть камни. — Да… будет… так… — ответила Жанна, и ее голос, несмотря на слабость, был удивительно спокоен, почти безмятежен. Но это спокойствие, это смирение перед неизбежным, лишь усилило муку Гарри. Его сердце, казалось, разорвалось на миллион осколков, превратившись в кровоточащую рану. Мир без нее. Мир, где ее больше не будет. Он не мог этого представить. Он не хотел этого представлять. Его мир до ее появления был серым, пустым, лишенным красок, и только она, эта яростная, непредсказуемая, такая опасная и такая притягательная, раскрасила его яркими, пусть и такими трагическими, цветами. — Слуги… существуют… чтобы… сражаться… и умирать… — продолжала она, и ее голос, слабый, но все еще полный какой-то извращенной, почти фаталистической гордости, резал его слух, словно раскаленный нож. В нем вскипел гнев. Слепой, бессильный, отчаянный гнев. Это было несправедливо! Все это было чудовищно, невыносимо несправедливо! Почему? Почему они должны так страдать? Почему судьба так жестока к ним, к тем, кто уже столько раз платил непомерную цену за чужие грехи, за чужие амбиции? В ответ на его невысказанную, но такую очевидную бурю чувств, Жанна с трудом повернула голову и посмотрела на него. В ее золотистых глазах, подернутых пеленой смерти, мелькнула тень грусти, мудрости и… бесконечной, всепрощающей нежности. — Если бы… ты был… Мастером… Гарри… — заговорила она, и ее слова, тихие, но пронзительные, как предсмертное пророчество, заставили его содрогнуться всем телом. — И скорбел… о каждой… смерти… своих… Слуг… В твоей… жизни… не было бы… и дня… который… не оканчивался… бы… похоронами… Ее взгляд на мгновение затуманился, словно она увидела что-то за гранью этого мира, что-то, недоступное его пониманию, а затем она тяжело, прерывисто вздохнула, и ее тело обмякло в его руках. Свет в ее глазах погас. Исчез. Растворился в наступающей, всепоглощающей тьме. — Нет… — прошептал Гарри, и его голос был полон ужаса, неверия, отчаянного отрицания. — Нет, Жанна… не уходи… пожалуйста… не оставляй меня… Он пытался протянуть к ней руку, коснуться ее щеки, прошептать последние, самые важные слова, те слова, которые он так и не успел ей сказать, но было уже поздно. Трагедия свершилась. Ее больше не было. И ничто, никакая магия, никакое чудо, никакая сила во вселенной не могла вернуть ее к жизни. Тело Жанны в его руках дернулось в последней, едва заметной конвульсии, а затем… начало стремительно растворяться. Не так, как исчезали обычные волшебники, оставляя после себя лишь пустую оболочку. Нет, она истаивала, превращаясь в мириады зловещих, мерцающих искорок, золотисто-черных, как ее ярость и ее боль. Словно проклятая аура, окутывавшая ее существование, ее темная, искаженная святость, наконец, поглотила ее без остатка, забирая с собой в небытие. Гарри потрясенно моргнул, его руки все еще сжимали пустое пространство, там, где еще секунду назад лежало ее тело, такое хрупкое, такое беззащитное. Разум отказывался принимать произошедшее. Этого не могло быть. Это был какой-то чудовищный, затянувшийся кошмар, из которого он вот-вот должен был проснуться. Но холод выжженной земли под его коленями, запах гари и крови, пропитавший его одежду, и эта оглушающая, всепоглощающая пустота в его душе — все это было слишком реально. Когда последние искорки ее сущности растворились в воздухе, оставив после себя лишь едва уловимый запах озона и чего-то неуловимо сладкого, как аромат увядающих полевых цветов, Гарри окончательно осознал: Жанны нет. Ее больше никогда не будет. И тогда первобытный, животный крик расколол его грудь, вырываясь из самых глубин его истерзанной души. Это был крик не просто боли — это был крик отчаяния, бессилия, ярости, крик человека, у которого отняли все, что было ему дорого. Слезы, горячие, обжигающие, хлынули из его глаз, смешиваясь с дождем и кровью, размывая черты этого проклятого, разрушенного мира. Он потерял так много. Слишком много. И теперь он остался один. Совершенно один, брошенный на суд этой жестокой, безжалостной реальности. Весь груз ответственности, вся боль потерь, все то, через что он прошел на этом кровавом, бессмысленном пути за Граалем, обрушилось на него с немилосердной, сокрушительной силой. Дамблдор, с его мудростью и жертвенностью. Снейп, чьи темные тайны ушли вместе с ним. Сириус, так и не познавший свободы. Люпин, чья доброта не смогла защитить его от войны. Тонкс, такая молодая, такая полная жизни. Фред и Джордж, чьи смех и шутки больше никогда не прозвучат в стенах Хогвартса. Гермиона, его верная, умная Гермиона, чей гений не смог спасти ее от жестокости этого мира. Рон, его лучший друг, его брат, чья преданность была непоколебима. Фуджимару и Маш, эти странные, но такие отважные гости из другого мира, пришедшие спасти его, но погибшие сами. И теперь Жанна. Его Жанна. Его яростная, непредсказуемая, такая опасная и такая притягательная. Его любовь. Его боль. Его надежда. Все они погибли. Все они были принесены в жертву на алтарь этой проклятой Войны за Святой Грааль. И он, Гарри Поттер, Мальчик-Который-Выжил, остался один. Один на один с этим разрушенным миром, с этой невыносимой болью, с этим проклятым, все еще манящим его Граалем. Вокруг него вспыхнули темные, клубящиеся облака, словно само провидение, издеваясь над ним, предвещало грядущую катастрофу, еще более ужасную, еще более окончательную, когда уже и сам мир, возможно, прекратит свое существование. Гарри ощутил, как пронзительный, ледяной ветер шепчет его имя, словно призывая его к какому-то последнему, самому страшному испытанию. В его внутреннем мире, на руинах его души, разгорелась отчаянная, безнадежная битва между остатками смелости и всепоглощающим отчаянием, между призрачной надеждой и леденящей душу безысходностью. Внезапно земля под его ногами дрогнула, словно пробудилось какое-то древнее, спящее чудовище. Пустота и безмолвие, воцарившиеся вокруг, лишь отражали его собственную панику, его собственное бессилие перед лицом этой неотвратимой, всепоглощающей трагедии. В его душе все еще горел слабый, трепещущий огонек — смесь страха и решимости, отчаяния и упрямства, — но он был так слаб, так уязвим. Как долго он еще сможет выдержать эту невыносимую тяжесть? Как долго он еще сможет продолжать этот мучительный, бессмысленный путь? Огромный, неподъемный груз ответственности лежал на его плечах, словно упавшая на него гора. Он знал, что этот путь, путь за Граалем, ведет к какой-то страшной тайне, к какой-то немыслимой расплате. И тогда, в этот бесконечный, мучительный момент абсолютного одиночества и всепоглощающей пустоты, слова, полные отчаяния и горькой иронии, сорвались с его губ, пронзая воздух, наполняя его ужасом и безысходностью. — Как же ты дорог, Святой Грааль! — прошептал Гарри, и его голос был хриплым, надтреснутым, полным невыразимой муки. — Когда же… когда же мы заплатим за тебя сполна?.. Кричал ли он в пустоту? Или кто-то, невидимый, беспощадный, внимал его отчаянным мольбам, его горьким вопросам? Его голос, пронесшийся сквозь тьму и разрушение, отражал всю глубину его безысходности, его отчаяния, его ненависти. Каждый его крик, каждое его слово отдавалось холодным, бездушным эхом в этом разрушенном мире, словно сама вселенная смеялась над его бесполезными стараниями, над его тщетными попытками найти смысл в этом кровавом хаосе. Он бился в плену инфернальной, всепоглощающей мощи Грааля, пытаясь справиться с тем ужасом, который она пробудила в его душе, пытаясь найти хоть какой-то ответ, хоть какой-то проблеск света в этой беспросветной тьме. Но в ответ ему было лишь мрачное, гнетущее молчание. Ни шороха. Ни дуновения. Казалось, вся вселенная замерла в ожидании, призывая его к какому-то последнему, самому страшному сражению. Гарри почувствовал, что если есть кто-то или что-то, что свыше наблюдает за ним, испытывая его силу, его дух, его волю, то все его страдания, все его отчаяние не остались незамеченными. И вот тогда он открыл свою душу. Изверг ту бурю эмоций, которая так долго таилась, копилась, сжигала его изнутри. Все его страхи, вся его боль, вся его ярость, вся его любовь — все это вырвалось наружу, словно некая первозданная, неконтролируемая сущность, жаждущая отмщения, жаждущая справедливости, жаждущая… хоть какого-то смысла. Каждое слово, каждая слеза, каждый мучительный вздох стали живыми, наполнили пространство вокруг него, создали опасную, наэлектризованную ауру. Он был готов. Готов встретиться лицом к лицу со своими внутренними демонами, со своими страхами, со своей болью. Готов проложить свой собственный путь, даже если этот путь вел в самое сердце преисподней. Ночь окутала его свинцовой, непроглядной завесой, сжимая сердце ледяной хваткой, темной и безжалостной, как сама смерть. Зловещая тишина повисла в воздухе, словно черное крыло неведомой, хищной птицы, послушно подчиняясь всемогущей воле Грааля, и плетя кнутом зловещую ткань эха в лицо Гарри, глумливо, издевательски насмехаясь над его молчаливыми, отчаянными мольбами о помощи, о спасении, о хоть каком-то знаке. В этой непроглядной тьме он ощущал, как непреодолимая, чудовищная тяжесть Грааля давит на его плечи, сжимает его истерзанное, опустошенное муками и страданиями сердце, разрывая его на части, превращая в кровоточащую, незаживающую рану. Никто не отвечал на его крики. И все же он чувствовал, как на него давит эта невыносимая, всепоглощающая тяжесть силы Грааля. Он ощущал это безмолвие, это оглушающее, всепроникающее безмолвие, поражающее его душу, и знал, что никто из живых существ, ни здесь, ни в каком ином, неведомом ему мире, не может услышать его крик, его отчаянный вопль, пронзивший ночной, пропитанный смертью воздух. Но, если только Грааль, этот таинственный, всемогущий артефакт, обладал разумом, он, несомненно, восхищался Гарри, его стойкостью, его упрямством, и насыщался его неистовым устремлением к цели, его всепоглощающей яростью, о которой никто, даже он сам, не мог до конца представить. Потоки слез и горя, порожденных долгими, мучительными годами робкого, вынужденного молчания, они лились из его глаз, словно кипящее, бурлящее мировое море, неся с собой мириады утраченных, так и не сбывшихся счастливых возможностей и всю неизмеримую глубину печали, которую он так долго, так мучительно таил в себе. И все же, Гарри был полон какой-то извращенной, отчаянной уверенности — если бы только Грааль вдруг услышал его голос, если бы он позволил своей речи, своей мольбе, своему проклятию звучать, никто и никогда не смог бы превзойти его в красноречии, в силе слова, в глубине чувства. Но в ответ Гарри лишь слышал иной, внутренний голос Грааля, злобный, мстительный, почти демонический, исполненный слов жестоких, безжалостных, потрясающих разум своим первозданным, нечеловеческим кошмаром. В этих мрачных, опустошительных, сводящих с ума словах прятались все те ужасы, что он видел, все те потери, что нанесли его неистовые, окровавленные руки. Никто не мог пережить, не мог вынести этих сомнений, этих терзаний, этих мук, которые испытывал сейчас Гарри, и никто не мог постичь истинную, сокровенную сущность этого таинственного, всемогущего артефакта, который своими чудовищными, непостижимыми замыслами привел их всех к этому проклятому, кровавому моменту. Грааль. Артефакт неведомого, почти божественного происхождения. Он маячил перед ним, невидимый, но такой ощутимый, излучая зловещую, всепоглощающую ауру, и поднимая демонстративно, издевательски высоко над его головой невидимую, но такую реальную вершину своего мистического, непостижимого великолепия. Запредельная, нечеловеческая мощь, запертая в его сверкающих, манящих глубинах, пронизывала Гарри до самой души, до самого основания его существа, вызывая в нем невероятную, неконтролируемую бурю эмоций — отчаяния, ярости, ненависти, и… какой-то извращенной, почти самоубийственной надежды. Ведомый своей доблестной, почти безумной, и такой безупречной, такой чистой жаждой восстановить справедливость, вернуть утраченное, искупить неискупимое, он знал, что попытка овладеть Граалем, прикоснуться к его всемогущей силе, предназначалась только для самых отчаянных, для самых потерянных, для тех, кому уже нечего было терять. И именно он, Гарри Поттер, Мальчик-Который-Выжил-Слишком-Много-Раз, теперь подходил по своему безграничному отчаянию к тому, чтобы войти в этот проклятый, избранный список. Постичь тайну Грааля было равносильно абсолютному, окончательному безумию: это означало утратить последний остаток рассудка, погибнуть самой мучительной смертью, или даже обречь себя на вечные, невыносимые муки в каком-нибудь неведомом, еще более страшном аду. Однако Гарри больше не мог, не хотел отвергать этот последний, отчаянный вызов, брошенный ему самой судьбой. Он должен был встать лицом к лицу с тем неведомым, непостижимым воплощением зла, или добра, или чего-то совершенно иного, что желало завладеть Граалем, что управляло этой кровавой, бессмысленной войной. Он явственно ощущал, что вот-вот столкнется с чем-то, что превышало его самые мрачные, самые смелые, самые безумные ожидания. Вселенная вокруг него оживала, вибрировала пронзительной, почти невыносимой напряженностью, витая вокруг Гарри так, словно даже окружающий, пропитанный смертью воздух стал подозрительным, враждебным, ненадежным. Смысл времени искажался, уплотнялся, словно каждая следующая секунда обратилась беспощадным, раскаленным клинком, касающимся его живого, кровоточащего существа. Черные, клубящиеся тени мчались по стенам разрушенного Хогвартса, по выжженной земле, по его собственному, истерзанному сознанию, шептались, подстерегая его в самый неожиданный, в самый уязвимый момент. Блики каких-то неопознанных, потусторонних сил мерцали в останках догорающих углей, а где-то вдали, на самой границе слышимости, раздавался холодный, бездушный, почти механический смех тьмы. Но Гарри решил. Он встретит свою судьбу. Готовым. В сердце его, на руинах его прежней жизни, пылал огонь отчаяния, выкованный обещанием отмщения, силой, исстари окутанной мистическими, кровавыми загадками. Твердо стоя на самом краю бездны, на грани безумия, он приготовился познать эту забытую, эту проклятую, эту всемогущую силу, что промышляла в тенях бессмысленных, непостижимых измерений. И пока вселенная дрожала под его ногами, пока мир вокруг него рушился и обрастался в прах, Гарри сделал свой первый, неуверенный, но такой решительный шаг навстречу своей предначертанной, своей неотвратимой участи. Он был готов. Готов столкнуться с любыми преградами, сломать любые проклятия, и даже заплатить самую страшную, самую немыслимую цену — цену своей собственной жизни, своей собственной души, — чтобы победить в этой войне, чтобы отомстить за всех погибших, и чтобы получить в свои руки этот всемогущий, этот проклятый, этот такой желанный Святой Грааль. Будучи последним, преисполненным безграничного отчаяния человеком, причастным к этой кровавой, бессмысленной Войне Грааля, и даже еще не будучи Мастером, не обладая никакой реальной силой, он плавил остатки своей воли, раскалял обломки своего сердца, превращая их в мечи надежды, и восстал. Восстал против самой суровой, самой безжалостной, самой несправедливой судьбы. Так началась его последняя схватка. Схватка, которая была более напряженной, более страшной, чем в самых жутких, самых невыносимых кошмарах. Потому что это было его личное, его интимное, его экзистенциальное противостояние. Противостояние двух сущностей, двух воль, двух судеб, определенных невидимым, всемогущим знаком вселенной. У Гарри не было выбора. Не было другого выхода. Кроме как принять этот вызов. Лицом к лицу. Его слова были как крик в пустыне, как вопль отчаяния, обращенный к сущности, которая, возможно, существовала, а возможно, и нет. Но в любом случае, это была единственная, последняя, призрачная надежда, которая у него оставалась. Голос Гарри надломился, когда он закричал, и все те необузданные, все те подавленные, все те выстраданные эмоции, которые он так долго, так мучительно сдерживал в себе, наконец-то вырвались наружу, сметая все преграды, все барьеры, все остатки его прежнего «я». Он чувствовал себя чужим, отчужденным от этого разрушенного, умирающего мира. Не на своем месте в этом мире, где Грааль, этот таинственный, всемогущий артефакт, обладал столь великим, столь непостижимым могуществом. Но он знал. Он верил. Он надеялся. Когда придет время, когда чаша его страданий переполнится, он найдет слова. Он найдет силы. Он выскажет свое желание. Он исполнит свою волю. Пока же ему нужно было идти вперед. Идти, несмотря на боль, несмотря на отчаяние, несмотря на страх. Идти и всеми силами, всеми остатками своей души бороться за этот проклятый, этот всемогущий, этот такой желанный Грааль. Он знал — когда чаша наполнится до самых краев, когда мир вокруг него окончательно погрузится во тьму, он должен будет заговорить с ней. Он должен будет исполнить свое желание. Чего бы это ему ни стоило. Он отчаянно, до боли в висках, жаждал подсказки Гермионы, ее блестящего, острого ума, который так часто помогал ему сориентироваться в самых невозможных, в самых запутанных ситуациях. Но она больше ему не ответит. Ее больше нет. Как и Рона. Как и всех остальных. Больше никто из его друзей, из его близких, ему не ответит. Он остался один. Совершенно один. Он был так сосредоточен на этой безумной, кровавой гонке за Граалем, что даже ни разу не задумался о том, чего бы он пожелал, если бы… если бы ему все-таки удалось его заполучить. Даже та безумная, язвительная шутка Жанны об уничтожении всего человечества теперь, в этом разрушенном, умирающем мире, казалась ему вполне реальным, вполне логичным вариантом. Гарри был потерян. Потерян в своем безграничном горе, в своем всепоглощающем отчаянии. Его разум был не в состоянии осознать, не в состоянии принять всю колоссальную, всю чудовищную значимость того, что было поставлено на карту в этой последней, решающей битве. Но одно он знал точно. Одно он чувствовал каждой клеточкой своего истерзанного тела, каждой фиброй своей измученной души. Когда придет время, он будет готов. Он загадает свое желание. И он сделает все, что потребуется, все, что в его силах, и даже больше, ради его исполнения. Пока Гарри бился в агонии на выжженной земле, захлебываясь собственными слезами и бессильной яростью, Артурия Альтер, все это время стоявшая неподвижно, словно изваяние из обсидиана, сделала едва заметное движение. Она медленно, почти нехотя, повернула голову в его сторону. Ее янтарные глаза, холодные и пустые, как замерзшие звезды, на мгновение сфокусировались на его съежившейся, содрогающейся фигуре. В них не было ни жалости, ни сочувствия, ни даже простого любопытства. Лишь ледяное, отстраненное наблюдение, словно она изучала какое-то странное, незнакомое ей явление. Возможно, в глубине ее искаженной души, под слоями вековой боли и разочарования, что-то шевельнулось. Возможно, она видела подобные проявления отчаяния раньше — на полях бесчисленных битв, в глазах умирающих врагов или даже… в отражении своих собственных, давно забытых слез. Но если это и было так, то ни один мускул не дрогнул на ее прекрасном, но лишенном жизни лице. Она видела, как Волдеморт использовал ее, как марионетку, для достижения своих мелких, эгоистичных целей. Видела его безумие, его жестокость, его тщеславие. И, возможно, даже испытывала к нему что-то вроде извращенной, материнской жалости, смешанной с презрением. Она мирилась с его сложным характером, закрывала глаза на его злодеяния, потому что он был лишь инструментом, временным неудобством на ее собственном, гораздо более масштабном и трагическом пути. Пути, который, как она верила, приведет ее к истинному спасению ее проклятой страны. Гарри Поттер… этот мальчишка, который так отчаянно цеплялся за жизнь, за любовь, за надежду, был для нее лишь еще одной фигурой на этой кровавой шахматной доске. Фигурой, которая, возможно, когда-нибудь сыграет свою роль в ее планах. Или не сыграет. Это было неважно. Она видела, как он убил Сириуса. И тогда, возможно, она действительно подумала, что Волдеморт своими действиями лишь приближает собственную гибель. Но это было не из сочувствия к Гарри. Это было лишь холодное, прагматичное наблюдение. Ее интересы лежали далеко за пределами этой битвы, этой войны, этого мира. И они вряд ли когда-нибудь совпадут с интересами этого сломленного, рыдающего мальчишки. На какой-то неуловимый миг ее взгляд задержался на нем чуть дольше, чем требовалось. В ее янтарных глазах, возможно, мелькнула тень… чего? Узнавания? Сомнения? Или это была лишь игра света на ее холодных, как лед, зрачках? Она ничего не сказала. Лишь медленно опустила свой дымящийся Экскалибур Морган, его острие с глухим стуком вонзилось в землю, словно надгробный камень на могиле надежд этого мира. Затем она так же медленно повернулась и, не оглядываясь, не удостоив Гарри больше ни единым взглядом, пошла прочь. Ее темная фигура, окутанная аурой ледяного величия и невыразимой скорби, постепенно растворилась в клубах едкого дыма и пепла, словно призрак, уходящий в небытие, оставляя Гарри одного. Одного наедине с его безграничным горем. Одного наедине с его невыносимой болью. Одного наедине с проклятым, все еще манящим его, все еще требующим своей кровавой дани Святым Граалем. Ветер выл над руинами Хогвартса, разнося по округе пепел и отчаяние. Битва затихала, уступая место тишине смерти и опустошения. А где-то вдали, невидимый, но ощутимый, продолжал пульсировать своей зловещей, всепоглощающей силой Грааль, терпеливо ожидая своего последнего, самого отчаянного претендента. И Гарри Поттер, сломленный, но не уничтоженный, медленно поднимался с колен. В его глазах, полных слез и невыразимой муки, начинал загораться новый, опасный огонь. Огонь решимости. Огонь мести. И, возможно, огонь безумия. Война за Святой Грааль еще не была окончена. Она только начиналась.