Темная сторона

Скелеты лета, ветра песни в проводах Сатурна кольца приручат веселый страх Украсть, проспать за руку радуги вдвоем Тем утром, которым мы умрем.

      — Чел… ты так мягко обнимаешься.       Это действительно было настолько нежно, что сначала я не понял, что Беглец собирался сделать. Он прижался ко мне грудью, будто хотел таким образом достать до сердца. Теперь я ощутил одну важную деталь: в этой темной каморке парень дрожал от холода еще сильнее, чем я.       — Я бы обнимался крепче. Это из-за голода, Моно, — прошептал он, смущенно зарыв голову в вороте моего пальто.       Черт, мы же договаривались, что не будем напоминать друг другу о еде. Ее поиск должен был быть самым собой разумеющимся, как и совместный побег с корабля. Не хватало еще думать о еде прямо сейчас.       — Нет, я говорю это без упрека. На самом деле, мне приятен твой подход, как будто ты специально тренировался в лучших обниманиях.       Я ощутил щекотание ресниц на коже своей шеи, когда Беглец закрыл глаза.       — Можно и так сказать. Номы в безопасности, когда обнимаешь их. Тогда они не боятся. И помогают.       Мне тоже нравились эти существа, потому что выглядели явно безобиднее остальных. Однако они всегда убегали от меня, настолько быстро перебирая своими маленькими ножками, что их невозможно было поймать, как ни старайся. Но если бы я был номом, то уж Беглеца не боялся бы.       Кажется, что этот парень сам был таким же безобидным, как ном. Даже мелкие насекомые в сравнении с ним казались опаснее. Такой, как Беглец, не пролил бы кровь, если бы это не было самообороной. Такой, как он, не оказался бы предателем…       Я попытался поднять руки, чтобы положить их на спину Беглеца и прижать его к себе, но поднялась только одна кисть, дрожащая. Сердце начало стучать быстрее. От чего-то стало страшно.       — Можешь не обнимать в ответ. Никто все равно не делал так. Нам надо согреться. Отдохнуть. — Его предложения становились все более односложными. Видимо, он старался не тратить энергию на длинные разговоры.       Но теперь в груди ощущалась тяжесть. Эта фраза была слишком несправедливой. Нечего таить, весь этот мир состоял из несправедливости…       Я неровно выдохнул и крепко прижал к себе парня. Он охнул от неожиданности.       — Прости, — сказал я, постепенно расслабляясь. ***       Уродливое существо с вываливающимся из-под одежды жиром гналось за нами, все время заваливаясь то на один, то на другой бок и норовя схватить нас своими коротенькими свиными пальцами. Я прыгнул со стола и прошелся коленями о деревянный, масленый пол, до крови продрав кожу. Как истощенный заяц находит в себе силы убежать от лисы, чтобы не быть съеденным, так и я смог привстать и, хромая, доковылять до вентиляции.       Однако, уже почти запрыгнув в нее, я услышал, как сзади что-то шмякнулось. Я резко обернулся: это был Беглец. Он подскользнулся на масле и упал навзничь, но не выронил взявшийся откуда-то огромный кусок хлеба. Парень держал его как последнюю, самую сокровенную вещь, как будто расставание с пшеничным изделием означало мгновенную смерть. Но сейчас настоящей угрозой для жизни являлось гигантское существо, которое проломило своим весом доски стола и широкими шагами снова побежало к нам, а только что открытый нами проход внутри вентиляционной шахты закрывался.       Оно не дотянулось до Беглеца, рвануло воздух на миллиметре от его головы, и я схватился за кандалы на ноге парня, утаскивая его за собой вглубь вентиляции.       Я отчаянно полз к свету закрывающегося прохода, не обращал внимание даже на режущую боль в груди и тратил последние силы, чтобы выбраться отсюда, открывая второе дыхание. Когда я протянул ладонь в очередной раз, то осознание уже пришло — мы не успеем...       Плита прижала рукав пальто. Я дернул руку к себе, и кусок ткани остался под тяжестью закрытого наглухо прохода. Последний раз послышался рык гигантского обжоры, а затем оглушающий грохот.       Я не знаю, сколько времени прошло, когда пыль осела, но тогда я смог разглядеть, что произошло. Монстр пытался достать нас, а в итоге только расшатал вентиляционную систему. Бетон свалился ему на голову, и часть мертвой туши преграждала выход. Осознание оказалось таким же тяжелым, как наковальня. Теперь нам никак не выбраться из шахты.       Я услышал короткий всхлип. Беглец прижимался к моей груди и мочил старую рубашку слезами. Я видел его растрепавшуюся макушку благодаря тусклому свету от решетки сверху.       Парень отстранился, и я заметил, что он начал разрывать хлеб. Удивительно, что еда все еще была при нем. Когда Беглец закончил, он протянул мне ровно половину и всхлипнул:       — Прости, Моно. Если бы не я... Мы бы... Мы бы успели...       Я принял кусок пыльного, не слишком свежего, обгрызенного, но самого настоящего пшеничного хлеба. Сняв бумажный пакет, я откусил его и только сейчас понял, насколько сильно был голоден. За то время, пока мы помогали друг другу, мы не ели ничего особенного, так, перебивались чем попало. Я даже не знал, сколько времени сам Беглец голодал до нашей встречи.       Вкус и запах еды одурманивал и заставлял слюнки течь как никогда раньше. Не нужно было срываться и набивать им весь желудок, хотелось, чтобы хоть что-то осталось на потом. Хотя... Какое у нас вообще может быть "потом"?.. ***       В очередной раз я со всей силы пинал решетку, но она не сдвигалась даже на миллиметр. Я простукивал стенки вентиляции вокруг нашего маленького пространства, но это ни к чему не приводило. Телекинеза у меня тоже давно не было, потому что вышка была разрушена.       Я обреченно сполз вниз. Беглец сидел передо мной, обхватив колени руками и иногда продолжая всхлипывать.       — Это не твоя вина, — прошептал я, взяв его за тонкую руку, и поцеловал в лоб, чтобы утешить.       Я никогда не сдавался. Я всегда шел вперед, несмотря ни на что. Но мне давно уже стоило принять судьбу маленьких, несчастных песчинок в этом жестоком мире.