Глава двадцать шестая

Григория Федотова разбудил противный пронзительный звон будильника, установленного на телефоне. Протянув руку к старенькой Нокиа, он нажал потертую клавишу отбоя и, похлопав себя по щекам, чтобы отойти ото сна, встал с обшарпанного матраса. Взяв с тумбочки пачку сигарет и коробок спичек, Григорий закурил, жадно втянув кислый вкус тлеющего дешёвого табака, и отправился на кухню. - Лежебоки, вставайте, - проходя по темному коридору, выкрикнул он, хлопнув ладонью по запертой двери комнаты, в которой спали его коллеги по стройке. Выпустив струйку табачного дыма в узкое пространство кухни, Григорий щелкнул тумблером на электрическом чайнике и сел на табуретку. Минувшие три дня выбили его из привычного ритма. Работая последние пятнадцать лет на стройках Москвы и изредка навещая свою семью на выходных, он освоился жить в съемных квартирах, своим интерьером более напоминающие приют для бомжей; питаться всякой дешевой дрянью, приготавливаемой в киосках; вкалывать как проклятый без выходных по четырнадцать часов. И всё это ради благополучия семьи и детей. Никому бы он не пожелал такой жизни как у себя. А начиналось всё так радужно. Процветающий колхоз имени Калинина в Тульской области со своими коровниками, свинофермами и птицефабриками на несколько тысяч голов, огромными посевными площадями, мельницей с элеватором, пекарней, большим домом культуры. Работающий механизатором отец, зарабатывающий приличные по тем временам деньги, достаточные для строительства кирпичного дома и покупки новинки отечественного автопрома «Москвича», переливающегося на солнце жёлтыми боками. Большое подсобное хозяйство, держащееся на плечах матери, вдоволь обеспечивало большую семью свежим молоком, яйцами и мясом. Будущее юному Григорию казалось безоблачным и предопределённым на многие годы вперёд. Глядя на трудолюбивых родителей, он мечтал продолжить дело отца, помышляя остаться в родном колхозе до конца своих дней. Учебой Григорий себя никогда особо не утруждал, следуя отцовскому принципу: читать и писать умеешь – значит грамотный. Его отец вообще всегда ограничивался приземленными понятиями, не помышляя о каких-то высоких материях и сторонясь любых обсуждений политики и прочих вещей, мало соотносящихся с деревенским образом жизни - Если дома все накормлены, одеты и есть где поспать, стало быть, ты не зря прожил день - наставлял он сына, - остальное придумано умниками-пустозвонами, по жизни из себя ничего не представлявшими и не способными своими руками сделать ничего путного. Всё это чушь собачья. И религии, и политические партии, и философы. Дурят головы простым людям, хотя непреложная истина давным-давно известна. Не делай поступков, за которые потом будет стыдно, и проживешь всю жизнь в спокойствии. Успев перед армией обучиться на механизатора и получить права на вождение грузовых автомобилей, Григорий был отправлен служить в секретную ракетную часть в Подмосковье, где провёл два года как у Христа за пазухой, будучи всегда накормленным досыта и не одолеваемый редкими военными учениями. Вернувшись из армии, Григорий был неприятно удивлён, как привычный уклад жизни начал претерпевать дикие метаморфозы. Провозглашённая новым руководством страны перестройка, помимо гласности и возможности безнаказанно заниматься коммерческой деятельностью, за которую раньше осуждали на серьёзные сроки, принесла с собой чудовищнейший размах разнузданности и вседозволенности. Сложившиеся хозяйственные связи начали рушиться. Колхоз в прежние годы никогда не испытывающий проблем с реализацией своей продукции столкнулся с парадоксальной ситуацией: столичные магазины с опустевшими витринами не имели возможности самостоятельно приобретать дефицитные товары; вся государственная система закупок одномоментно рухнула, породив огромное число спекулянтов, закупающих за бесценок продукцию селян и продающих втридорога горожанам; городские рынки были оккупированы этническими преступными группировками, допускающими за прилавок откровенных перекупщиков, имеющих возможность беспрепятственно расплачиваться со своими благодетелями наличными деньгами. Централизованные поставки техники и запасных частей прекратились полностью. Колхозное начальство судорожно искало новых производителей, неизменно выходя на кооперативы, перепродающие продукцию заводов в два-три раза дороже закупочной цены. Система потребкооперации канула в лету, вынуждая колхозников за каждой мелочью, будь то пачка стирального порошка или пара детских колготок, ехать в город отстаивать гигантские очереди. Сеть спекулянтов и перекупщиков оплела всю страну, двигающуюся в неизвестно что семимильными шагами. Колхоз пошатнулся, вынужденный сократить поголовье скота и засеваемые площади, но с грехом пополам выдержал. «Не дай вам Бог жить в эпоху перемен» - ценность это древнего изречения Григорий сполна прочувствовал на своей шкуре, когда ведомая горе-деятелями великая страна окончательно развалилась. В магазины хлынула продукция импортных производителей, поддерживаемых субсидиями своих правительств, оставив мизерные шансы для российских колхозов, и без того гибнущих на корню. Бездарное руководство независимой России, отдавшее страну на откуп олигархам, заинтересованным в повальном разворовывании доставшегося наследства и попытках удержаться на нефтегазовой игле, безучастно смотрело на жалкие попытки сельхозпроизводителей выжить в рыночных условиях. Доселе процветающий колхоз имени Калинина был признан нерентабельным и распродан со всеми потрохами. Коровник и свиноферма стремительно развалились, птицефабрика доживала последние дни. Посевные площади пустели и зарастали сорняками. По своему гибельному размаху нынешние времена могли с успехом соперничать с несколькими месяцами фашистской оккупации. Семью Григория спасало подсобное хозяйство, выручающее от полной нищеты в дни, когда удавалось сдать мясо перекупщикам на городских рынках за ничтожные, но всё-таки живые деньги. Появившиеся на развалинах колхоза фермерские хозяйства, заняв малую долю от прежних посевных площадей колхоза, пытались выжить в сложной рыночной ситуации. Григорий, сперва загоревшийся идеей организовать своё хозяйство, вняв словам умудрённого жизненным опытом отца, решил не торопиться и посмотреть на горький опыт своих предшественников и не прогадал. Из восьми фермерских хозяйств к концу неурожайного года осталось четверо, к весне удержались на плаву лишь двое. К одному из этих фермеров, успевших выкарабкаться из бездны разорения, Григорий подрядился помощником. Решив взвалить на себя все коммерческие вопросы по выбиванию субсидий и сбыту продукции, фермер переложил заботы по ведению хозяйства в крепкие руки Григория и его отца. Решение оказалось верным. Тщательно прикидывая в какой год какими злаковыми засевать поля, исходя из спроса и прогнозируемых погодных условий, успевая следить за порядком в коровнике и надлежащим уходом за техникой, трудолюбие Григория способствовало расцвету хозяйства. Поголовье коров выросло с нескольких голов до сотни, засеваемые площади увеличивались год от года, к тому же верный расчет на развитие свиноводства принёс быструю и серьёзную прибыль. Глава фермерского хозяйства, видя неподдельную заинтересованность своих помощников, не скупился в оплате их трудов. Григорий, упоенный видимым благополучием, решил завязать с холостой жизнью и в короткий срок подженился на односельчанке, за которой ухаживал еще до службы в армии. Через три года он обзавелся крепким домом из бруса и двумя ребятишками, родившимися с разницей в пару лет. Жизнь наладилась и потекла по размеренному руслу, о котором так давно мечтал Григорий. Но ничто не вечно под луной и на исходе девяносто восьмого года фермер, возвращаясь из Тулы домой на своём фургончике, вылетел на встречную полосу под проходящую фуру и отдал Богу душу под её колесами, проносящимися по его бренному телу. Убитая горем жена, оказалась не столь сведущей в коммерческой стороне фермерства. До поры до времени хозяйство продолжало приносить доход, снижающийся каждый год, пока через четыре года совершенно не пришло в упадок. Попытки Григория с отцом вмешаться в управление и выправить пошатнувшееся положение встретили яростное сопротивление вдовы, посчитавшей это злыми происками, направленными на захват хозяйства и оставление её без средств к существованию. Вместе с развалом фермы исчезла заработная плата, а с ней и надежда Григория на спокойную жизнь. Ему не склонному к сантиментам было обидно не столько за невозможность помочь загибающемуся хозяйству, сколько за его развал фермы, в которую было вложено немало трудов. Промучившись весь следующий год в поисках сколь что-нибудь стоящей работы и перебиваясь временными заработками, он не опускал рук обременённый семьей, желающей помимо ежедневного питания еще и одеваться. Повстречавшись на улице и разговорившись со своим односельчанином, Григорий узнал от него про возможность поработать на стройке в Туле. При ответственном подходе к делу, работодатель обещал приличные деньги в разы превышающие оплату труда в сельской местности. Быстро прикинув, что попытка не пытка, Григорий отправился на следующей неделе в областной центр, заняв вакантное место каменщика. Труд был не из лёгких, но Григорию, тащившему на себе огромное фермерское хозяйство, он показался сущим раем. Имея навыки работы с техникой, он при первой же возможности обучился на крановщика и, получив корочки, перешёл на проблемное место на кране, которое до него занимали лица, сплошь отягощенные алкогольной зависимостью. Выгода была очевидной: зарплата у крановщика чуть выше каменщика и при этом работа не на открытом воздухе (под дождём или на морозе), а в теплой кабине. Плюсом шло рабочее времяпрепровождение не за тасканием кирпичей, а дёрганием рычагами, что для Григория мучившегося болями в спине было самым важным положительным моментом в смене вида деятельности. Обвыкнув за пару месяцев на новом месте, он уже и не помышлял о чём-то другом. Объекты строительства менялись, дети росли, жена довольная прибытком в семье успевала следить за домом и подсобным хозяйством. Строительная компания, поднявшаяся на тульских подрядах, постепенно перебралась на московские стройки, выгодно отличающиеся и ценой и объемом работ. Отдаленность от семьи время от времени тревожила сердце Григория, но успокаивая себя мыслью, что сытые дети, растущие без внимания отца, лучше, чем оборванные и голодные зато рядом с непутёвым родителем, он продолжал нести своё бремя. Радовало одно: дети выросли, выучились и выпорхнули из родного гнезда, сняв с него надобность их обеспечивать. Старший сын, окончив университет путей сообщения и отслужив в армии, трудился на подмосковной станции заместителем начальника. Деньги, конечно, получал невеликие, но предоставленная железной дорогой просторная комната в общежитии снимала проблему по поиску и оплате жилья. Семью он пока заводить не собирался, разумно решив сперва устроить карьеру и обзавестись собственной недвижимостью. Дочка, завершив обучение в пединституте, преподавала в школе районного центра Узловая. Снимая однокомнатную квартиру со своей подружкой, она рассчитывала перебраться после свадьбы, запланированной на осень, в дом к бабушке новоиспечённого мужа. Григорий, подначиваемый уговорами жены, подумывал о завершении своей строительной саги и возвращении в родные пенаты. В чём-то она была права. В его возрасте уже несерьёзно болтаться по съемным квартирам. Работу хоть и не настолько денежную можно найти и у себя в деревне, тем более на свадьбу дочери да и себе на первое время удалось скопить. С одной стороны, конечно замечательно после стольких лет скитаний работать рядом с домом, с другой боязнь не найти новую работу и потерять насиженное место и наработанное годами расположение начальства, которое ценило Григория и время от времени подкидывало премиальные. Озадаченный непростой дилеммой, Григорий изводился душой весь последний месяц и тут во вторник позвонил отец. Не привыкший жаловаться на тяжелую деревенскую жизнь, старик посетовал сыну, что здоровье пошаливает и сил на хозяйство уже не хватает. Если Григорий надумает остаться работать в Москве, им придётся распродать племенных коров. Попросив дать время на раздумье, расстроенный Григорий решил на выходных съездить домой и, посовещавшись с родными, окончательно уладить вопрос с местом работы. Отхлебывая из кружки крепкий черный кофе, Григорий нервничал, предчувствуя завтрашний непростой разговор. На кухню ввалились полусонные Мишка и Колька – два молодых каменщика из Костромской области, приданные Григорию под присмотр и наставничество. Вернувшиеся в прошлом году из армии, парни, оценив ничтожные шансы найти работу в своей деревне, перебрались в Москву, надеясь поднять деньжат. «Если вы приехали зарабатывать, так относитесь серьёзно к своей работе», - строго напутствовал Григорий молодежь при первой встрече, - «На выходных можете делать, что вам заблагорассудиться, но в рабочие дни вы должны быть трезвые, как стёклышко. Я вам не мамка – уговаривать и бегать за вами не буду. Хоть раз увижу вас в рабочий день пьяным или с похмелья – выгоню к чёртовой матери и никакие оправдания не помогут. Мы на стройке работаем, а это объект повышенной опасности. В пьяном виде и человека можете угробить, и себя». Неизвестно дошли его слова до парней, но особых хлопот они Григорию не доставляли. Мишка в отличие от задумчивого и неторопливого Кольки был по характеру неугомонный и склонный к небольшим загулам. Впрочем и он, контролируемый с двух сторон другом и Григорием, старался держать себя в рамках и соблюдать положенные условия. - Дядя Гриша, ну что вы кофе глыкаете? – протирая сонные глаза, пробормотал Николай, - Подождите пять минут. Сейчас я яичницу с колбасой сварганю. - Не привык я утром брюхо набивать, - ответил Григорий, допивая кофе и потушив сигарету, - Это вам молодым силы нужны, а мне на кран еще забраться надобно. Вы хозяйничайте, а я пока пойду умоюсь. Наскоро умывшись, Григорий, выйдя из ванной, увидел кухонный стол, накрытый приготовленной яичницей, порезанными тонкими ломтиками сала, батоном, разломанным на большие куски и горкой из домашних помидоров и огурцов. - Садитесь, дядя Гриша, - пригласил Мишка, жадно уплетая завтрак, - Позавтракайте. - Спасибо, ребята. Кушайте. Я кофейком побалуюсь, - ответил Григорий, наливая еще один стакан кофе и присаживаясь за стол. Отсутствием аппетита парни не страдали. Их организм, нагруженный весь день тяжелой работой, требовал соответствующей компенсации в виде разнообразной и обильной пищи. Еда сметалась со стола со сверхзвуковой скоростью. - Вы где вчера шастали? – поинтересовался Григорий у парней, вернувшихся домой в час ночи. - С девчонками в центре болтались да в кафешке посидели, - отозвался Мишка, доедая с хлебом последний ломтик сала. - В Москве много соблазнов где погулять и потратить деньги, - отметил Григорий, отхлебывая кофе и закурив новую сигарету, - Гулять, гуляйте, ваше дело молодое. Только помните, что у вас и родители в деревне, которым помогать надо, да и вам не лишним будет деньжат подкопить. Не вечно же каменщиками трудится. Что кстати с институтом надумали? - Я на следующей неделе отнесу документы в строительный колледж, - с гордостью сообщил Колька, - Промучаюсь четыре года. Зато бесплатно и по окончании есть возможность поступить на бюджетное место в институт. Так глядишь и до начальника вырасту. - Если все начальниками станут, кто будет дома строить, на заводах работать? – возразил Мишка, - Мне и моих девяти классов школы хватит. Я наполеоновских планов не строю. Скоплю бабульки, а как надоест или по здоровью тяжело будет каменщиком работать, переберусь обратно в деревню. Домик построю, поддержанный трактор возьму да несколько гектар земли – буду жить и радоваться. - Что хорошего в твоей деревне? Грязь вечная и поголовное пьянство, - недовольно зыркнув глазищами, произнёс Колька, - На силу вырвались оттуда, а ты обратно попрёшься. - Вообще-то там твоя родина. Я считаю: где родился, там и пригодился. А насчёт начальства давно известно. Любому руководству глубоко насрать, что там делается у простых людей. Шебуршат себе чего-то, особо не возникают. Ну и слава Богу. Вот и ты такой же будешь. Сидеть в тёплом кабинете и приказы раздавать, а на то, как там твои работяги живут, как их семьи на такую нищенскую зарплату умудряются выкручиваться - будет глубоко по барабану. - Не понимаю, чем плохо, что я не хочу, как проклятый, всю жизнь в говне ковыряться? И что с того, что я родился в деревне. Мне теперь до гроба батрачить за копейки? - Да будь ты кем хочешь. Хоть президентом. Только не надо с важным видом, будто ты пуп земли, постоянно об этом талдычить. Я вообще слыхал, что скоро роботы всех начальников заменят. Вот и посмотрим что ты тогда запоёшь. - Ты прикалываешься что ли. Забыл в какой стране мы живём? У нас на заводах людей простыми роботами не могут заменить, а ты мне про какую-то фантастику рассказываешь. - Всё, хватит трепаться. А то на работу опоздаем, - завершил спор Григорий, допив кофе и вставая из-за стола, - Вы оба правы. Неважно кто кем станет, важно оставаться человеком и помнить про дом свой и своих родных. А будет дома порядок и счастье и человеку от этого будет хорошо. Идите умывайтесь и выходите, а я пока в магазин сбегаю, что-нибудь к обеду куплю. От вашей кафешки у меня изжога. - Лады, дядя Гриша, - откликнулся Мишка, складывая грязную посуду в раковину, - Мы тогда вечером помоем, как с работы придём. Добираясь на метро до стройки и вглядываясь в сосредоточенные лица москвичей, Григорий размышлял - знают ли они погруженные в рабочие и семейные дела, как живёт остальная Россия. Навряд ли. С чего живущему в благополучии и достатке забивать себе голову мыслями об убогих, которых он не знает да наверняка и знать не хочет. Хотя в пассажирах метро коренных москвичей раз-два и обчёлся. Основная масса, это, как и он, работяги и мелкие офисные сотрудники, приехавшие в столицу не от хорошей жизни обслуживать московскую элиту. На таких как он держится этот город, который они кормят, перевозят, строят, убирают, а не на богатеях, разъезжающих в лакированных лимузинах и озабоченных вопросами: как побольше своровать, не попав за это в тюрьму, и как быстрее свалить отсюда в цивилизованную страну желательно с роскошной виллой на берегу океана, купленной на эти самые стянутые у простого народа деньги. По большому счёту и вся Россия держится на плечах этого самого народа, который для москвичей простоват, глуп, необразован. Которому можно рассказывать бесконечные басни о процветании России, о врагах, окружающих плотными рядами бедную родину, и который в эту ахинею верит. Жители столицы напомнили ему древних римлян, считающих границей цивилизации крепостные стены Рима, а за ними лежали необъятные просторы варварских земель. Постой, а чего ради я тут распыляюсь! Всю жизнь люди делились на бедных и богатых. Так устроен мировой порядок и ничего с эти не поделаешь. Кому то судьба выкинула фортель, одарив деньгами, а кто-то всю жизнь горбатится, родившись нищим да так и померев. Да пропади она пропадом эта Москва, деньги и треклятая работа. Вернусь домой и точка – решил Григорий, отбросив страхи и сомнения. Сегодня же приеду и скажу жене, что навсегда перебираюсь в деревню и ставлю перед собой цель найти новое место работы. Довольный собой за разрешение сложной дилеммы, Григорий остаток дня пребывал в приподнятом настроении. Отдавшись полностью рабочим делам, Григорий и не заметил, как время подкралось к пяти часам вечера. Будильник, предусмотрительно поставленный им, чтобы часа времени хватило добраться до электрички, издал пиликающий сигнал. Спохватившийся Григорий кинул взгляд вниз на строительную площадку и увидел въезжающий через ворота цементовоз. - Гриша, - в рации раздался скрипучий голос прораба, - убери балки, а то машина не проедет. - Семёныч, куда я их уберу? – торопливо ответил Григорий, переживая что может не успеть на электричку, - На площадке ни одного свободного места. Тем более я предупреждал – сегодня до пяти. - Помню, Гриша, - раздосадовано сказал прораб, - У тебя займет это от силы пять минут. Закинь их наверх, чтобы внизу не мешались. А после выходных разберёмся. - Ладно. Цепляйте. Только по-шустрому, - Григорий повернул стрелу и опустил крюк, с висевшими на нём тросами, к балкам. Подскочившие работяги мигом закинули тросы под балки и отбежали в стороны. - Вира, - хрипнула рация. Григорий дёрнул рычаг и крюк с грузом медленно пополз вверх. - Мишань, - выглядывая в форточку, выкрикнул Григорий, каменщику, выкладывающему стену на верхнем этаже, - Велено вам балки поднять. Куда их положить, чтобы не мешали? Мишка, обвёдя взглядом этаж, весь заставленный поддонами с кирпичами, махнул рукой на дальнюю стену. - Дядя Гриша. Туда закинь. Мы той стеной займёмся после выходных. - Там всё занято вашими кирпичами. На них сверху что ли? - Клади прямо на поддоны, - Мишка соглашаясь кивнул, - Балки не тяжелые. Ничего с ними за выходные не случится. Только на крайние поддоны клади. Нам остальные могут пригодиться. - Лады, тросы не забудьте мне освободить. Опустив балки на крайний ряд поддонов с кирпичами и дождавшись пока каменщики вытащили из под балок тросы, Григорий отогнал кран на стояночное место, обесточил его и, закрыв кабину, спустился вниз. Не забыв поставить башмаки под колёса и еще раз прикинув всё ли он сделал, он со спокойной душой отправился в раздевалку. Через десять минут, переодевшись в парадно-выходную рубашку и брюки, Григорий махнул своей бригаде на прощание и поспешил на вокзал. Мишка с Колькой провозились с кладкой стены, пока солнце не стало опускаться за горизонт. - Хватит Мишань, пошли уже домой, - разведя руки в стороны, измождённо пробормотал Колька, - Руки от усталости уже сводит. Завтра доделаем. - В принципе, осталось немного, - оглядев плоды своего труда, с удовлетворением отметил Мишка, - С утра со свежими силами за час управимся. Пошли переодеваться. Сумку с инструментами не забудь забрать. А то здесь быстро ей ноги приделают. - Куда ты её закинул? - Чтоб под ногами не болталась, я её на дальнюю стену отнёс. Вон там – за поддонами под балками. Колька, медленно перебирая ногами, пробрался между плотно стоящими поддонами к дальней стене, поднырнул под балки и вытащил сумку. - Ну, ты скоро там? – нетерпеливо крикнул Мишка, потирая разъеденные цементом руки. - Да иду уже, - откликнулся Колька, обернувшись на крик, наступил на пол, заляпанный пролившимся строительным раствором и, не удержав равновесие, завалился назад спиной. Бухнувшись всем телом на стоящие позади балки, он столкнул их с поддонов. Двутавры со протяжным свистом ухнули вниз. Идя домой с испорченным настроением, Арсений обдумывал целесообразность завтрашнего визита храма. Если всё так обернулось со шкафом, какая есть гарантия что его раскаяние перед Богом в силах будет изменить проклятие. Глупость взбрела ему в голову, а Эльвира вместо того, чтобы как-то его успокоить и обнадёжить, своими рассказами вгоняет в еще большие переживания. Это она своей болтовней про веру и Бога надоумила пойти в церковь – внезапно озлобившись на подружку, подумал Арсений. Смысл просить прощения у Бога, который ожесточился на ребят и, по всей видимости, не собирается никого щадить. Сколько угодно можно осторожничать, стоять перед иконами, плакать навзрыд, а от судьбы не уйдешь. Пять погибших ребят тому доказательство. Человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чём фокус! Осознание неизбежности ранней смерти настолько поглотило мысли Арсения, что он, задумавшись и не обратив внимания на красный свет, чуть не выскочил на проезжую часть под мчащиеся машины. Эй, парень не киснуть – воззвал он к своему рассудку – будет крайне глупо погибнуть под колесами автомобиля, размышляя о всевышнем провидении. Соберись нытик, осторожность и предусмотрительность защитят тебя от любой неприятности. Проходя мимо строящегося торгового центра, Арсений прижался к краю узкого тротуара, пропуская едущую навстречу женщину с коляской, и услышал странный свист, раздающий сверху. Спустя мгновения рухнувшие масса из стальных брусьев обрушилась всем скопом на его голову. Арсений, не успев сообразить: откуда явилась его смерть, почувствовал резкий сильный удар балки, проломившей череп, и, свалившись на тротуар, затих, заваленный тонной стали. Разлетевшаяся во все стороны кровь, смешанная с ошметками мозга из пробитой головы, обрызгала очевидцев ужасной гибели. Женщина истерично закричала, захлёбываясь от слёз и леденящего ужаса. Старичок, идущий позади Арсения и чудом не попавший под завал, утёр рукой обляпанное молочно-алой кашей лицо, вдохнул кисло-сладкий запах крови и тут же, лишившись чувств, грохнулся на асфальт.