Глава 4: Пришествие

      Время шло неумолимо быстро.       Казалось, еще совсем недавно она приехала в город, а сегодня уже ждет самого Нечестивого у себя дома.       Началось все довольно просто – ее всего лишь чуть не убили. Нечестивый нанял человека, который временно усыпил ее учителя, скопировал его голос и спрятал лицо за маской. С такой маскировкой он должен был сперва завоевать ее доверие, а затем раскрыться и убедить в том, что гетто – это здорово. Но все пошло не по плану – она разгадала его обман прежде, чем прониклась доверием, Тогда мошенник решил ее сначала обесчестить, а затем убить.       А затем, словно принц на белом коне, явился он! Облаченный в темную мантию и светлую маску, он остановил мошенника.       Отвел леди в кафе! Заботливо согрел чашкой кофе!       И, прижав к своей сильной и горячей, выдающейся зверолюдской груди—       Хлоп!       С шумом Тара захлопнула книгу.       — Что-то я… слишком замечталась, — глаза ее, смущенные, опустились на обложку книги. Пикантный роман 18+.       Девушка вернула книгу на полку и прильнула ладонями к щекам. Ужасно горячие.       Прошло действительно немало времени и Нечестивый правда ее спас. И, кажется, он злился по-настоящему, когда узнал, что тот мошенник даже отравил ее, что не входило в план.       К сожалению, оставшийся кусок вечера она не помнила. Помнила его грудь, вернее, как упала на нее. Как он держал ее на руках. Как она, в полубреду, невежественно мяла руками его пушистые звериные щеки.       Следующим ее воспоминаем было уже то, как она проснулась в своей комнате. Больше счастье, что предыдущий день был пятницей и по пробуждении ей не нужно было никуда идти. Она с удовольствием воспользовалась шансом полежать в кровати подольше и с силой порефлексировать обо всем том, что произошло ночью. Весь следующий, и следующий за ним, и следующие после дни мысленно она была где-то не здесь.       То соль сересолит. То перец переперчит. То в кофе с сахаром вместо кофе насыпет еще сахара.       Все вокруг уже ехидно спрашивали: “Кто он? Кто он?”. Не скажет же она, что это не любовь, а чудом удачный побег от смерти.       Лишь одно далось ей еще тяжелее – убедить Питера.       Как и говорил Нечестивый, он не помнил тот вечер. Он помнил прогулку, но не помнил, что было после. И ровно также, как сказал Нечестивый, юноша подозревал о нападении, и точно тревожный старший брат уже на следующий день примчался проверить Тару. В то время как она чудом поборола лень, чтобы вылезти из кровати, он в ужасной панике проверял, не пострадала ли она вчера.       Кажется, он правда чувствовал вину, ведь это именно он повел ее в тот район. Ей пришлось постараться, чтобы убедить его в итоге не обращаться в полицию. Когда она говорила это, его лицо выглядело ужасно недовольным и сомневающимся, но он быстро сдался, и учебные будни продолжались.       Тара бросила взгляд на настенным часам – до назначенного времени оставалось две минуты.И как раз кстати уже через мгновение приоткрытое окно в ее комнате распахнулась и в помещение скользнула что-то большое и темное.       — Сегодня опаздываешь. Обычно приходил за шесть минут.       — Гм.       Нечестивый поднялся, словно восстал из теней, и, сгорбленный, угрюмый прошел вперед. Первой же преградой на его пути стал диван. Побороть его он и не смог и тотчас рухнул вниз.       Едва скрывая ухмылку на лице, Тара уже почти привычно кивнула в запоздалом приветствии – хоть и знала, что тот, кому это адресовано, ничего не увидит — и безмятежно развернулась на кресле.       Возвращаясь к прошлому… их с Нечестивым контракт был заключен. Он взял ее под свое крыло – обязался оградить от посягательств гетто и даже дал небольшой браслет. Он был совсем простенький, но особенность его заключалась в том, что сплетен он был из его же меха. Это, по его словам, также заставит собак держаться от нее подальше. Весьма предусмотрительно.       Но у него были свои условия.       Первое: она не должна вмешиваться в расследование. По мере своих сил она могла пытаться искать правду сама, но все то, что она узнает, не должно было попасть в руки полиции.       Второе: он будет за ней следить. Просто так ей так быстро никто не поверит.       Первое условие ее вполне устраивало. Было обидно, что нельзя обмениваться информацией с отцом, но по крайней мере ей дали добро действовать самостоятельно. Он даже сказал, что не предпримет никаких мер, если вдруг она в итоге и раскроет его личность.       Второе было чуть сложнее. Изначально это и правда было слежкой.       Пару дней он приходил, проверял ее тетради, дневники, даже книги на полках, искал везде и всюду какой-то подвох. Затем – просто устраивался в дальнем углу и наблюдал.       Наблюдал.       Наблюдал.       Так длилось несколько встреч и с каждой новой он вел себя все тише, задавал все меньше вопросов. Таре даже казалось, будто так он решил немного смиловаться над ней: под этим вечным надзором у нее едва ли получалось заняться хоть чем-то обыденным.       Но в один день она решила проверить внезапно закравшуюся в голову мысль, и та оказалась верной. Грозно сидя на диване и подперев голову рукой он просто спал.       Тара тихо хихикнула про себя, вспоминая тот вечер. Когда он проснулся тогда, она сделала вид, что ничего не заметила, но в отместку в следующую же встречу, когда он вновь направился в сторону дивана, сказала: “Арендодатель запретил водить в дом животных”. Выглядывающих из под пальто кончик волчьего хвоста так нервно задергался в тот момент, что Тара думала, что не сумеет сдержаться и рассмеется ему прямо в лицо. Ой, в морду.       Она смеялась и иронизировала про себя, ей нравилось думать о том, как резко изменился его образ в ее глазах с грозного бандита в уставшего начальника. Но, оставаясь наедине с собой, она боролась с тревогой и смущением. Чтобы никто иной, как Нечестивый, вот так спокойно спал в присутствии другого человека? Человека, который даже не член гетто и тем более не его товарищ? В такие моменты сердце до одури странно начинало биться в груди.       Так, день за днем, он и вовсе перестал скрывать свою усталость.       Обычно он тщательно маскировался: пытался сидеть или хотя бы опереться на спинку или подлокотник дивана, складывал на груди руки и старался держать голову прямо, но то, как начинал клевать нос его маски, заметить было невозможно. Тара продолжала игнорировать это, но лишь до тех пор, пока он сохранял свой идеальный образ.       Это закончилось, когда, обернувшись, она застала новую картину: он уже не сидел, а лежал, и вся поза его говорила о том, что ни о какой полудреме речи быть не могло. Похоже, он просто потерял контроль, упал на бок и заснул еще крепче.       Тара не знала, о чем думала тогда, но первым делом она решила снять с него маску. Вовсе не для того, чтобы воспользоваться моментов – эта мысль даже на мгновение не проскакивала в ее голове – а для того, чтобы она ему не мешала. Эта маска, она была слишком неудобна. Было видно, как, прижатая поверхностью дивана, она съезжала с лица, как завязки ее натягивались.       Девушка осторожно раскрыла защелки и медленно, очень медленно потянула: в тот же момент места, где открывалась кожа, стали покрываться мехом, и лицо, еще секунду назад казавшееся человеческим, тотчас стало звериным.       Серый мех на макушке казался таким мягким, что девушке едва удавалось держать свои руки при себе. Длинные темные ресницы подрагивали в такт движениям век. Удивительно, что даже сквозь сон он не забыл о мерах безопасности и вернул себе звериные черты.       Так уже было несколько раз, а потому, когда обернулась и сегодня, то совершенно не удивилась точно такой же картине. Он снова лежал на диванчике, скромно и так тихо, что о его присутствии вовсе можно было забыть. И снова его маска очень неудобно сползала.       Улыбнувшись даже незаметно для самой себя, Тара отложила ручку в сторону и поспешила убрать этот предмет. Мимолетом она думала: “Может, у меня получится потрогать его мех еще раз? Совсем чуть-чуть…”.       Но стоило ей только в уже привычном движении раскрыть защелки и начать стягивать маску, как руки замерли.       Кожа оставалась чистой. Отодвинутая маска обнажила чуть прикрытое волосами самое обычное человеческое ухо без единого намека на волчий мех, затем часть щеки, линию челюсти.       Девушка на мгновение застыла. Также легко защелкнуть ремешки маски обратно у нее вряд ли получится, а оставлять ее в таком виде тоже не вариант – одно движение и она упадет сама. Тогда, уже ощущая, как сердце начало биться быстрее, Тара взялась за одну свободную защелку и слегка брякнула ею в надежде еще раз воссоздать звук открытия замка.       К счастью, это сработало. Открытые участки кожи Нечестивого тотчас заросли густым мехом и лицо вновь стало волчьим.       “Удача какая! Снова чуть жизни не лишилась!” — думала Тара, беззвучно глубоко вздыхания. Но тут же вспомнила: обычно после потери маски он просыпался уже через пару минут, а значит, имело смысл вернуться к своим делам. Или хотя бы сделать такой вид.       Тара так и поступила.       — Сколько еще в городе таких, как я? — невзначай спросила она. услышав, как вскоре позади зашуршала одежда.       Голос, который она услышала, на удивление не звучал сонным:       — Ты одна.       — Ах, неужто я такая особенная?       — Просто все остальные следователи брали в эту командировку несовершеннолетних. Иметь дело с ними бесполезно.       — Даже несовершеннолетний может быть весьма способен.       — Только не пятилетка.       — Ох…       Тара задумалась на мгновение: “И правда. Во мне здесь особо нет смысла. Совершеннолетний ребенок ребенком уже не считается” – думала она, мимолетно проверяя чайник. Удовлетворенная, она тут же перенесла его со своего стола на журнальный столик напротив дивана, а мгновением позже добавила и чашки.       Волчий нос сначала направился на стол, а затем на Тару:       — Ты что, служанка?       — Это называется гостеприимство, — отрезала девушка, заканчивая различать напиток, и стала наблюдать.       За все время это был первый раз, когда она подавала чай. До этого на этих встречах присутствовали лишь небольшие закуски, чтобы развеять скуку, да и к ним волк не особо охотно прикасался. Но она чувствовала – воспитание не позволит ему отказаться и он обязательно примет хотя бы одну чашку.       Так и произошло.       Сегодня (и еще несколько раз до этого дня) он был без перчаток и благодаря этому Тара заметила одну деталь – каждый раз, когда прячет свое человеческое лицо за волчьим, его руки также становятся ближе к звериным. Это вовсе не было уродливыми лапами, как в старых фильмах – кожа лишь покрывалась коротким мехом, подушечки пальцев слегка темнели под стать звериным, а ногти грубели и становились похожи на когти, совсем немного. Но очертания и изгибы пальцев, бороздки вен и бугорки костяшек оставались ровно теми же.       Этими руками он поднял чашку и медленно поднес ко рту, осторожно впитав в себя новый запах. Нос пару раз вздернулся, на мгновение было даже видно, как шелохнулся исходящий от напитка пар.       Наконец, темные волчьи губы прильнули к чашке. Для зверя это было совершенно неестественное движение, умом Тара понимала: едва ли собака сумеет сделать также. Строение мышц не позволит. Но Нечестивый, конечно же, не был собакой.       — Я почти что вижу, как в твоей голове крутятся непристойные мысли, — вдруг произнес волк, — Неужели думала, что я буду лакать, как кошка?       — Ну, почему же, как кошка… как собака.       — Значит, думала.       — Что, неужели не вкусно?       Нечестивый вернул чашку на стол:       — Я не в том положении, чтобы принимать это гостеприимство.       “Сказал тот, что дрыхнет тут без задних ног при первой же возможности” — подумалось девушке, но решительно промолчала. Однако, волк тоже затих. Когда Тара заметила это, он внимательно смотрел в один отдаленный угол в стене напротив. Проследив за его взглядом она поняла, что он рассматривал что-то на дальней полке.       — Почему они выглядят так? — спросил волк, не отрывая взгляда.       На тех полках было много вещей – начиная фигурками и заканчивая всякими безделушками, которым следовало бы найти другое место или вовсе выбросить. Это было одно их тех мест, где Тара еще не навела должный порядок после переезда.       Но один крохотный уголочек был чист и Нечестивый смотрел прямо на него. Это была средняя полка, практически в самом центре. В отличии от всех остальных, она была почти пустой, и единственное, чем она была заставлена – старые фотографии, почти все они изображали одну и ту же девушку, точь в точь выглядящую как сама Тара. Так можно было подумать, если бы только не рамка в самом-самом центре, где две одинаковые девушки стояли рядом.       — Это моя мама, Нати, и ее сестра Мика. Они были близняшки, возможно даже однояйцевые.       От слова “были” брови у волка еле заметно нахмурились.       — Я знаю, что такое многоплодная беременность. Почему их лицо… такое?       Сходство этих женщин с Тарой было очевидным. Вероятно, встать они рядом друг с другом в реальности – и найти среди них саму Тару можно было бы только по возрасту. Это было бы так, если бы только не их лица. Ровно также, как и у нее матери, у второй девушки на фото лицо было лишено эмоций. Они выглядели как отчужденные от всего окружающего мира. Простые фарфоровые куклы с бледной кожей, что резко контрастировала с черными волосами и насыщенными синими глазами.       Но если синева глаз Тары была подобна теплому морю, то у этих женщин тихие течения сменялись толстым слоем льда.       Тара ответила не сразу. Очевидно, она сразу поняла, о чем именно был вопрос.       — Это – знак принадлежности церкви. Женщины отдают свое сердце, чтобы верой и правдой служить своему богу. Они верят, что отчужденность – якорь, который не даст течению праздной человеческой жизни сбить их с пути.       “Звучит благородно, но…” — подумал волк, и продолжил слушать. Прежде бодрая, теперь Тара с трудом подбирала слова, губы ее несколько раз раскрылись и закрылись снова. Спустя несколько попыток она наконец смогла продолжить:       — Наше божество замечательное! — вдруг вновь ярко пролепетала она, — Его зовут Люпус Люмин. Говорят, что на заре времен он странствовал по множеству миров в поиске самого лучшего для нас, пока не нашел этот. И тогда, подарив нам этот дом, перед смертью он пролил свою кровь на небо. Так появились звезды, через которые он присматривает за нами.       Юноша решил сделать вид, что не заметил этой попытки сменить тему.       Еле заметно усмехнувшись, он все же продолжил пить чай.              

***

      Торак редко посещал гетто, но если появлялся там, то не терял время зря.       Так на повестке дня сегодня был тот самый наемник, который ранее был подослан к Таре. Совершенно очевидно, что свою задачу он провалил – что бы он не говорил, убийство девушки не входило в планы гетто, и в случае отказа сотрудничать он лишь должен был доставить ее в Хайнагуми. Если бы только Торак не решил лично проверить его работу, могло случится непоправимое, а потому и судить мужчину теперь будут так, словно все, что он задумывал, свершилось.       Холодно и беспощадно.       Наемник пробыл в одиночной камере глубоко под гетто чуть больше двух недель прежде, чем Торак решил навестить его, и все это время его воспитанием занималась Медведица. Гордая, величественная, элегантная и строгая – она была идеальным надзирателем и умело манипулировала людьми, попавшими в ее руки. Торак в очередной раз убеждался в этом, когда, идя по тихим коридорам подземелья, то и дело наблюдал за тем, как из-за решеток в дверях выглядывали бледные исхудалые руки, молящие о пощаде, и стихали, едва только видели девушку.       Многие их тех, кто отбывал здесь свой срок, были отбросами, для которых смерть – слишком легкое наказание. Кто-то лишился языка, кто-то рук, кто-то ног, Торак даже слышал о нескольких заключенных, которые больше не были способны должным образом употреблять пищу из-за отсутствия и деформации внутренних органов.       К счастью, за последние несколько лет пополнения в этой тюрьме не наблюдалось. Почти все заключенные промышляли своими темными делали больше десяти лет назад и последний ублюдок был пойман самим Нечестивым пять лет назад. Единственные случаи, когда здесь появлялись новые души, так это если гетто пока попросту не знали, как поступить со свой новой жертвой.       Так было и с этим наемником. Он опустился еще недостаточно низко, чтобы попадать сюда, но Тораку очень хотелось, чтобы он узрел весь тот ужас, который может его настигнуть.       Когда они с Медведицей прибыли к нужной камере, этот человек сидел в тени. Прежде самодовольный молодой человек забился в самый дальний угол, едва только услышав чье-то приближение. Вся камера была переполнена ужасом, исходящим от него, и хоть стены и пол были чистыми, становилось понятно, что дела здесь происходили не самые светлые. Медведица хорошо выполнила свою работу.       — Вылезай оттуда, — она издала короткий приказ, но наемник остался сидеть на месте, — ах ты…       Раздраженная, девушка уже хотела пройти вперед и лично вытолкнуть парня, но Торак ее остановил:       — Оставь его, пусть сидит, — сказав это, он жестом попросил ее не вмешиваться, а сам прошел вглубь камеры.       — Этот голос…       Человек в углу еле слышно заговорил: он сразу узнал голос Торака, но, похоже, пока не мог его вспомнить.       Сам со себе этот человек был не примечателен, но его особенно выделяло одно умение: он мог идеально копировать чужие голоса, стоило лишь услышать пару фраз. Свою темную карьеру он начал еще будучи школьником, когда понял, что благодаря своей особенности может обманывать людей по телефону, а потом все больше, все хуже, все губительнее…       Первой его жертвой была одноклассница, которую он заманил в грязную подворотню своим голосом. Переполненный гормонами, он совершенно не ведал, чего творит. Сам Торак только-только поступил в среднюю школу, когда ему предоставили документы об этом человеке. Найти его… оказалось весьма сложно.       Но он все еще отчетливо помнил, какие чувства захлестнули его, пока он читал доклад.       — О, ты узнал меня? — Торак медленно подошел еще ближе и стянул с лица бело-красную волчью маску.       Наемник рвано засмеялся:       — А-ха-ха-ха, ты же тот учитель, да? Та сучка так клеилась ко мне, думая, что я это ты, ха-ха… а… погоди, ты…       По мере того, как к нему приходило осознание, глаза мужчины округлялись все сильнее, а выражение ужаса на лице становился все ярче. Когда же, наконец, понял, что перед ним стоял Нечестивый, он завопил во все горло и стал еще сильнее жаться в угол, точно загнанный зверек. Но бежать было некуда.       — Насколько я помню, — начал Торак на удивление ровным и безразличным голосом, — тебе было поручено уговорить ту девушку присоединиться к гетто, а в противном случае привести ее силой. Однако, почему же ты решил, что в праве порочить ее и лишать жизни?       — В-вы не понимаете, й-я…       — Мой приказ был именно таким, как я сказал?— также ровно произнес Торак, взглянув на Медведицу через плечо. Получив одобрительный кивок, он вновь посмотрел на мужчину, — Хочешь сказать, что мои подчиненные неверно истолковали требования для тебя? Что ты тут самый умный и это просто мы что-то напутали?       — Н-нет, прош-шу вас… Все ведь закончилось хорошо, правда? Та су-су-девушка ведь не пострадала, з-значит моя в-вина, моя вина не значимая? — обливаясь потом, в панике кое как выговаривал слова. — Мол-лю вас, простите меня на этот раз, я больше не повторю такой ошибки!       Торак вздохнул: вовсе не таким он ожидал увидеть этого человека, и гнев сменился отвращением. Сменив центр тяжести и приподняв одну ногу, он произнес:       — Конечно не повторишь.       Он с силой наступил мужчине на пах, особенно усердно давя пяткой. Тот ожидаемо застонал от боли, но отчего-то… звучало это не совсем так, как должно. В подтверждение этого Торак обнаружил, что все брюки мужчины залились темной кровью, а того, что должно было находиться под ними, парень под ногой не ощущал.       — Опередила меня, значит.       Медведица позади него неприметно, совершенно буднично кивнула:       — Прости, не сдержалась. Можешь пришить обратно, если хочешь сам лишить его гордости во второй раз.       — Воздержусь, — с нотками отвращения в голосе сказал Торак, и вернулся к девушке. — Кажется, у него швы разошлись, стоит вызвать врача? А то сознание уже теряет.       — Может, чуть позже.              — Не забудь отрезать ему язык перед тем, как отдать полиции. Не хватало еще, чтобы он про нас что-то разболтал.       — Ты слишком милосерден.       — Я бы так не сказал. И еще, было бы неплохо послать к нему Орла. Хорошая психотравма ему тоже не помешает. Тогда точно не разболтает.       Медведица, усердно расписывающая какие-то документы, печально вздохнула:       — Слишком легко ты с ним обошелся.       — В гетто его бы не оставили в покое, так что пусть отправляется под присмотр полиции и думает, что жизнь наладилась. Посидит пару месяцев в личине калеки, а потом уже, быть может, клыки Нечестивого его и заберут. Все запомнила?       К моменту, когда обсуждения закончились, они уже прибыли к просторный зал. Едва оказавшись в нем, Торак тут же принялся переодеваться.       — Да-да, — безразлично протянула девушка, дописывая последние строки, и с хлопком закрыла журнал, — вот только смотрю на тебя и аж зубы скрипят. Ты чем вообще думал, когда отправлял его?       — Хм? — Торак откинул подальше свой плащ.       — Ты отправил маниакального насильника, чтобы завербовать девушку. Хоть помнишь, как он разделался с прошлой своей жертвой?       Торак на мгновение задумался, вспоминая ранее прочитанные документы, и тут же содрогнулся в ужасе:       — …мне кажется, ты слишком драматизируешь. Я ведь именно за этим и остался следить за его действиями.       — Иногда нож может быть быстрее твоих ног.       Несмотря на то, какие слова она говорила, лицо девушки оставалось леденяще спокойным – беспристрастность и скука почти никогда с него не спадали. Лишь сегодня в ее рубиновых глазах проглядывались нотки тревоги, злости и осуждения.       — Просто я хочу напомнить, что даже жизнь зверолюда может быть хрупка, не говоря уже о человеческой.       Говоря это, девушка легонько ткнула парню пальцем в грудь, как-будто бы пытаясь задеть саму душу. Стоит признать, что ей это удалось – Торак действительно задумался о том, что мог ошибиться.       А пока он думал об этом, девушка стала собирать некоторые свои вещи перед уходом:       — И еще кое-что – мисс Хина хочет видеть ее на скором празднике, поэтому передай это как можно скорее, — сказав это, Медведица положила на стол чехол с какой-то одеждой. Торак не сразу понял, о чем речь, и потому девушка уточнила. — Празднование Солнца и Луны, забыл? Ты тоже, к слову, обязан там быть. А это платье для Тары. Хина очень сильно настаивала.       Мисс Хина – соблазнительная и не менее коварная женщина, являющаяся женой главы Хайнагуми. Сама по себе она была хорошим человеком и с особой заботой относилась к своим подчиненным, но некоторые ее замашки настораживали. Так, уже несколько лет она занималась воспитанием особой компании девушек, одна из которых по ее плану должна будет в будущем стать его женой. Конечно, его мнение не спрашивали. Да и во всем остальном она также была довольно настойчива.       Если она нашла интересную для себя особу, то уже ни за что не отпустит ее. Если Торак сам не приведет Тару в Хайнагуми, то рано или поздно мисс Хина сама ее похитит…       Это осознание упало парню на плечи тяжелым грузом:       — Хорошо, я передам ей приглашение.       Медведица кивнула в согласии и шагнула за порог, но не успела она ударить каблуком, как окно в комнате чудовищно громко распахнулось и по полу покатилось что-то черное. Лишь когда оно остановилось, стало ясно, что это ворон, один из тех, которых гетто часто использовали для передачи сообщений. Но была одна загвоздка – зачастую они общались через цифровые сервисы. Птиц же использовали преимущественно волки.       Эта птица, ужасно уставшая, летела без продыху изо всех сил. По раскрытому клювуу было видно, как сильно она торопилась, и это заставило обоих волков в комнате насторожиться. Они переглянулись на мгновение, а затем Медведица подняла несчастного пернатого и сняла с его спины крохотную сумку.       Уже тогда Торак почуял что-то не ладное. От этой сумки пахло совсем не так, как обычно – к чернилам и бумаге примешивался запах загнивающей плоти. Подозрения парня подтвердились, когда Медведица раскрыла капсулу. Помимо небольшой записки в ней была прозрачная капсула с парой тонких костей. Она передала ее Тораку и стала бегло читать.       Парень же, пользуясь моментом, стал изучать подозрительную капсулу. Судя по эмблеме на птичьем рюкзачке, это был ворон из Инугуми, а значит, сообщение было от Змеи. Но детали никак не сходились. Инугуми торговали информацией, а не скелетами.       Но мгновением позже Торак понял, почему она прислала это. Судя по тому, какие крохотные были, кости принадлежали какому-то мелкому животному. Такие тонкие, что, казалось, их можно было разломать, лишь сжав между пальцев. Но они были слишком грязные, Змея бы не допустила такой оплошности. Тогда Торак поднял капсулу выше и пропустил через нее свет люстры.       Обычно кость, пропустив сквозь себя немного света, приобрела бы немного красный оттенок. Торак ожидал именно этого. Но тот образец, что он держал в руках, подсветился вовсе не красным, а глубоким синим. Поверхность косточек заискрилась, подобно драговенному камню, а внутри стали видны десятки тончайших граней, каждая из которых издавала свой оттенок, от розового до голубого и зеленого. Как будто какой-то ювелир решил подшутить и высечь кости из обсидиана.       В поиске ответов Торак перевел взгляд на Медведицу. Выражение ее лица лишь тревожило еще больше:       — Прибыла сова из Хёки, — негромко произнесла она необычно прерывисто для самой себя.       Прежде волчий клан в горах никогда не тревожил их. История вражды между людьми и волками давно была забыла – от леса людей отделяла большая стена, а волки уже несколько столетий предпочитали просто игнорировать существование города неподалеку.       Но игнорировать – не значить забыть. В любой момент они могли изменить свое мнение, живущих здесь волков объявить предателями, а на людей поднять охоту.       Частично именно поэтому гетто продолжало бороться. Им, из тени, издавна управляли волки, единственной целью которых было не дать Орсейлу поверить в свою силу. Пока внимание города было приковано к гетто, люди даже не думали о том, чтобы отправиться в глубины леса.       Но если они, великий и могущественный клан, обращались к волкам гетто, ничем хорошим это не могло закончиться.              

***

      Сокол часто думал об этом.       Много времени прошло с тех пор, как отец привел к ним этого ребенка. Ребенка, что невероятно раздражал первое время, ребенка, которого юный Сокол терпеть не мог.       Но глядя на то, с какой опаской дитя смотрит на мир, он не смог не взять на себя роль старшего. Он помогал ему освоиться, учил новым вещам, учил гордо и уверенно ходить на своих ногах. И ему это нравилось, нравилось учить и помогать, нравилось сама идея появления в его жизни младшего брата. Он даже подружился с другими волчатами – с двумя волками-близнецами, сестрами из клана Соты и одним молчаливым полукровкой. В своей детской компании они веселились и смеялись, и Соколу думалось, что брат, должно быть, теперь наконец-то забыл о горе и счастлив.       Но по ночам он снова и снова слышал тихий, приглушенный плач.       Отец запрещал лезть в это. Запрещал спрашивать, запрещал интересоваться его прошлым. Мальчик знал только одно – это было сиротливое дитя владычицы Соты.       Тогда, в поиске подсказок, мальчик начинал пытаться вспомнить хотя бы ее.       Ее звали Тори. Она была красива. Мальчик видел ее лишь раз. Ее мех разливался словно золото.       Говорят, много-много лет назад боги поспорили, и в результате случилось так, что Сота покинул свои края и теперь жил здесь, вместе с Хёкой. Сколько бы его потомки не пытались покинуть эти земли – все безуспешно, новый Сота вновь рождался здесь. В конце концов они сдались и приняли свою судьбу.       Тори была последней действующей Сотой. Говорят, она никогда даже не пыталась сбежать отсюда и приняла все, как должное. Говорят, она видела вещие сны – как раз подставь ее Божественности, хранительнице памяти и времени. Каждую ночь ее мучили кошмары.       Его отец, Владыка Хёка, подарил ей часть своих земель – то был Вороний мыс. Пусть и назывался так, в самом деле там было больше лисиц, чем ворон. Лишь перебравшись туда Тори смогла обрести покой.       Но и там он вскоре закончился.       Вороний мыс был ближе к городу, чем весь остальной клан, и люди увидели ее. Им настолько понравился ее мех, что они подняли на нее охоту.       Тогда она пропала на несколько лет. Никто не видел ее, никто не знал, где она и жива ли. Но вскоре она вновь вернулась на Вороний мыс, уже с животом. Весь лес только и делал, что сплетничал. Где она была? Неужели она нашла родину Соты? Кто был отцом ребенка?       Но когда родилось дитя – все замолчали. Щенок был зверолюдом лишь наполовину. Кто посмел опорочить богиню? Кто посмел зачать ей столь слабое, несовершенное дитя?       Ему, полукровке, жрицы пророчили смерть еще до открытия глаз. Но с каждым днем, когда дитя поднимало веки снова, сплетни разрастались. А богиня, жившая со своим щенком в уединении, хранила молчание.       Сам Сокол видел ее лишь пару раз, когда, еще совсем кроха, вместе с отцом отправился в лес. Тогда ему казалось, что все эти истории что полукровку-бастарда – ложь, но в самую первую встречу он быстро убедился в обратном. Ее живот был обвисшим, набухшие соски были полны молока.       Кажется, она даже позволила его испить. Он не помнил, какое оно было на вкус, какова была его текстура. Куда больше он запомнил само ощущение тепла рядом. Он, рожденный одной из жриц, получал уход множества кормилиц, но ни с одной из них не было так тепло и уютно, как с этой волчицей.       Но вскоре она ушла обратно, к своему дитя, а они – к своему клану. И больше их пути не пересекались.       “Должно быть, это очень грустно, — думал Сокол, неся в лапках небольшую корзинку ягод, — Мне бы тоже было грустно, если бы отца не стало. Может, ему нужно еще немного времени? Надеюсь, сладости ему помогут”.       Нарочно не принимая истинно человеческий облик, он вприпрыжку бежал домой. Отец запрещал раньше времени показывать всем свое мастерство. Якобы, все будут завидовать. Но Тораку можно, он хороший ребенок. И у него тоже замечательное Искусство! Когда вырастут, они наверняка станут самыми важными в клане!       Но вдруг его волчьи ушки уловили странные голоса и ноги как-то сами по себе остановились. Любящий все новое, мальчик прижался к одному дереву в стороне и стал слушать. Там, в густой тени деревьев, шептались три жрицы:       — …как может Владыка держать его при себе? Это дитя проклято! Чего только стоит его богохульное имя!       — Неспроста на Вороньем мысе ни одной лисицы не осталось… Ох, беда… Даже госпожа Филин ничего не может с этим сделать.       — Что-то не так?        Мальчик не стал долго прятаться и почти сразу вышел из своего укрытия:       — Неужели есть что-то, с чем не может справиться даже Верховная Жрица? Тогда я, как будущий Хёка, обязан помочь! Положитесь на меня! — торжественно объявил волчонок.       Но волчицы отчего-то стали выглядеть лишь еще более озадаченно. “Как можно вверить это молодому Владыке?” — шептались они. Тогда мальчик чуть тише продолжил:       — Какой из меня выйдет бог, если я не могу помочь даже своим кормилицам?       Жрицы переглянулись. Старшая из них кивнула и вышла вперед:       — Что же, юный маленький Владыка. Мы обсуждали того ребенка.       — Братца? И что же не так?       Волчица кивнула снова:       — Я понимаю, что ваш отец, должно быть, скрыл от вас сей факт, но это дитя опасно. Не стоит быть к нему слишком близко, — в ответ на ее слова волчонок тотчас нахмурился и уже было хотел возразить, но жрица немедленно продолжила. — Он назвался человеческим именем, но Владычица Сота даровала ему и второе имя. Имя это — Серебряный Волк. “Волк” звучит также, как даровавшее нам Искусство древнее Божество. У этого имени слишком много бремени, чтобы простой ребенок мог не вынести. Вы как никто другой должны знать, к чему приводит конфликт между именем и разумом.       “Болезнь…” — подумал мальчик и затих. Он хорошо помнил это. Имена давались всем не просто так, и если оно не подходило, тело начинало болеть. Так, одной из наследниц Соты дали змеиное имя. Но оно, принадлежавшее почившему богу, ей не подходило. Из-за этого девочка была неспособна долго поддерживать искусство в своем теле.       Одна только мысль о том, что братцу может стать плохо, вызвала по всему телу дрожь. Жрица увидела это, но отчего-то совсем не спешила утешать:       — Владычица Сота была или глупа, или желала смерти своему дитя, иначе вообразить тяжело, как можно дать ребенку имя, которое он не способ нести. Слышали ли Вы о Вороньем мысе, юный маленький Владыка?       Голос мальчика стал тише:       — Я слышал, там сейчас большой переполох… все лисицы пропали…       — Не пропали, господин. Они были съедены.       Тогда волчица рассказала все, что знала. Все то, о чем ему не поведал отец.       Вороний мыс — тихое место. Пусть и был не так далеко от города, там всегда было спокойно. Пусть мысом сам по себе он давно и не являлся – протекающая здесь давным-давно река иссохла и обратилась тонкий ручейком, оставив подле себя лишь небольшую гору, что некогда и была мысом.       Там была молодая богиня Сота со своим дитя.       Там же она встретила свою смерть.              Владыка Хека и ребенок с белоснежными волосами тихо сидели дома и что-то мастерили, когда дверь в доме отворилась с таким грохотом, что всевозможная утварь посыпалась на пол.       Маленький Сокол, взбешенный, с вздыбленным мехом, ворвался внутрь:       — Почему ты не мне сказал?! — проревел он, едва только перейдя порог.       В ярости от схватил первый попавшийся предмет и тут же бросил его с такой силой, что тот тогда же и разбился. Адольф лишь устало чуть прикрыв глаза в ответ на этот шум, и, когда чуть стихло, тихо произнес:       — Что именно не сказал?       Над ухом с визгом и следующих грохотом пролетело что-то еще:       — Богоубийство! Ты сказал, что ее не стало, но не сказал, что ее убили!       Волчонок рвал и метал, мех на его спине и хвосте в пушился все сильнее и сильнее, а голос то и дело срывался на рык:       — Эти люди, они сделали это! Охотник! На вороний мыс пришел охотник! Они охотились на нее много лет только из-за цвета меха и добрались, осмелились убить Божество на наших землях! Нельзя это прощать!       — Вороний мыс был отдан ей.       — Это не важно! Человек посмел сделать то, что сделал!       Волчонок ругался, кричал и скалил зубы в уже почти взрослой, дикой манере, но Хёка оставался также невозмутим, а гладь напитка в его руке даже не шелохнулась. Ни одна мышца на его зверином лице не дрогнула:       — Гм, это так, я не стал рассказывать все. Но не думаешь ли ты, что у этого могла быть причина? И не думаешь ли ты, что тебе следует вести себя тише?       Сказав это, волк отвел морду в сторону – так, куда указывал его нос, сидел младший брат. Крохотный волчонок с лысой человеческой кожей и белоснежным мехом на голове.. Обычно тихий и почти что безразличный ко всему, теперь он весь съежился и постепенно все больше и больше припадал к земле. Тело его, по прежнему тощее и слабое, ужасно тряслось, бурые волчьи уши опустились так, что почти что спрятались за мехом, а руки с силой держали пропущенный между ног хвост.       Один только вид этой картины заставил волчонка замереть, словно его окатили ледяной водой. Клыки тут же были спрятаны, а мех приглажен. А пока Сокол приводил себя в порядок, старый волк осторожно укрыл его брата подолом своих одежд:       — Что еще тебе стало известно?       Мальчик тут же замялся и отвел взгляд:       — Кормилицы сказали, что через несколько дней после смерти богини на Вороньем мысе исчезло множество животных, включая лис, — сказав это, он сощурился и пробурчал еще тише, — плетут околесицу о том, что в этом виноват братец.       — Значит, в историю про охотника ты веришь, а в вину брата – нет?       — К-конечно! Это же безумие!       Они долго смотрели друг на друга: одни желтые глаза против других. Отец был строг и холоден, казалось, что ничего на свете не способно вывести его из колеи. Что бы ни произошло, он был непоколебим, и ждал того же ясного ума от своего наследника. Сокол же, подобно своему имени, стремился вырваться вперед, был полон огня и страсти.       Наконец, не отрывая взгляда, мальчик почти самодовольно хмыкнул:       — Я отправляюсь к ищейкам, — сказал он, не кричал, но голос его стал как никогда твердым и решительным. — Пусть прошло много времени, они быстро найдут того человека.       Сказав это, он слегка улыбнулся и обратился уже к брату:       — Слышал? Я, будущий Владыка! Мы найдем того человека и я лично принесу тебе его голову!       Волчонок вскинул подбородок и горделиво махнул хвостом, наслаждаясь моментом. Должно быть, именно тот охотник мучал мальчика в кошмарах. Если братец увидел, что угрозы больше нет и убийцу настигла кара, он наконец перестанет бояться! Больше не будет ни кошмаров, ни слез по ночам, останется только новая семья и старший брат, на которого можно положиться!       Даже отец ничего не возразил, значит, он точно поступает правильно!       Но когда, уже уходя, он бросил мимолетный взгляд на мальчика, ноги отказались вести его дальше.       Сокол хотел избавить этого ребенка от слез и страха. Казалось, тот должен быть рад тому, что произойдет. Но отчего именно это злосчастное выражение застыло на его лице?       Огромные, полные блестящей влаги бело-серые глаза в ужасе смотрели прямо на него.       — Пожалуйста! — неуклюже, дрожа и спотыкаясь, мальчик выбрался из под подолов Хёки и подбежал к Соколу. Он шел медленно и низко, почти что не поднимаясь во весь рост, а затем и вовсе упал на колени, едва только оказавшись рядом с будущим Владыкой. — Н-не надо никого убивать, пожалуйста! Пожалуйста, он совсем не плохой, не трогай его, прошу… я сам в-во всем виноват, он совсем не плохой, папа совсем не плохой, я сам, прошу…       Дрожа всем телом, заикаясь, задыхаясь и срывая голос, мальчик продолжал умолять. А пока голос разливался, его тонкие пальцы цеплялись за все, за что могли. Он хватался за края его штанин, за кончик его хвоста, на мгновение краем пальца он сумел коснуться его тонкой руки, но выше он не поднимался. Словно падающий с обрыва зверь, которого неизменно тянуло вниз.       — По-погоди, что ты такое говоришь! Не бывает хороших охотников, все люди злые! Если мы не накажем его, он… — судорожно начал Сокол, но почти сразу замолк.       Слова мальчика вьелись ему в голову. Одно единственное слово:       — Папа? — повторил Сокол.       Ответом стали только усилившиеся всхлипы. Тогда Сокол вспомнил, как между собой старшие называли ребенка Тори бастардом.       — Твой отец – человек? — снова спросил волчонок.       Мальчик продолжал рыдать, прислонившись к полу лбом в самом низком поклоне. Волки так не кланяются.       Детали в голове Сокола не сходились. Они – волки. А там – люди. Как богиня, на которую охотились эти монстры, могла понести от человека? Как она, Владычица Сота, могла сблизиться с тем, кто нес ей смерть?       Пылкость в глазах волчонка потухла. Полные негодования и смятения, в поиске ответов они вновь взглянули на отца:       — Что на самом деле произошло на Вороньем мысе?       Старый волк медленно поднялся.       — Похоже, теперь ты готов к разговору, — заметил он, и подошел к рыдающему ребенку. Большая когтистая ладонь опустилась на его плечо и уже через мгновение дитя затихло и упало на заранее протянутую руку.       В один момент вдруг стало так тихо, что в ушах можно было услышать стук собственного сердца.       Хёка осторожно уложил спящего ребенка на кровать, укрыл тяжелым одеялом. Лицо у бедняги было измученное, а глаза опухли и покраснели. От этого вида в груди Сокола что-то больно кольнуло. Но отец не позволил рефлексировать слишком долго — один только взглядом он велел идти наружу и вместе они покинули дом.       Они долго шли.       Волчонок следовал за своим отцом, не говоря ни слова. Десятки других зверолюдей проходили мимо, позже их стало меньше, пока прохожие и вовсе не пропали. Остался только лес, полный шума листвы и шума реки неподалеку, а единственные свидетели – лишь птицы да жуки.       — Говорят, ты хорошо учишься, — начал волк, не оборачиваясь. Спина его отсюда казалась большой неприступной стеной. — Расскажи мне, почему волчат учат Искусству с детства? Почему, даже если нет таланта, их продолжают учить?       Волчонок замялся, не видя связи:       — …контроль, полагаю. М-маленькие делают все инстинктивно, но по мере взросления они контролируют свое тело все лучше… поэтому и Искусство больше не течет само по себе. Старшие говорили: “Если не регулировать этот поток, рано или поздно он обратится цунами”.       — Верно, таков порядок вещей. Кровь должна циркулировать, сила должна всегда быть в узде. Волк, не контролирующий себя, рискует необратимо сломать себе кости в малейшем эмоциональном порыве. Повезет, если это будет не позвоночник. Это и есть цунами. Даже ты на миг потерял контроль всего пару минут назад.       Волчонок видел: отец вскинул голову вверх и взглянул куда-то далеко ввысь:       — …столетия назад прежний Сота дал обет. Он обязался защищать людей и даже после смерти его тело сторожит их покой. Ни один волк, в чьем сердце теплится недоброе намерение, не пройдет в Орсейл, их обитель. Тори действительно мертва, ее действительно убил человек. Обстоятельства мне неизвестны, но против человека я не подниму руки. То же я завещаю и тебе. Сохраняй этой покой до тех пор, пока сам Сота не скажет тебе иное.       — …Вы, похоже, глубоко уважаете хранителя памяти, отец.       — Иначе быть не может, Хёка многим обязан Соте.       — Но я не понимаю, — продолжал волчонок, — к чему Вы спросили о контроле Искусства?       Старый волк помедлил. Он глубоко вздохнул и взглянул на все вокруг еще раз, словно решался, подбирал слова:       — То дитя в одночасье потеряло мать. Должно быть, его глаза видели все. Полагаю, в страхе он убежал в родной дом — старую нору под дубом посреди верескового поля. Под этим дубом он ждал. И там же все произошло.       Хёка вновь выдержал тяжелую паузу и наконец обернулся:       — Это дитя – полукровка, но оно обучалось с самого раннего детства. Оно взяло под контроль свое Искусство еще до того, как все другие только начали его осознавать. Но вообрази себе: волк потерял контроль. Плоть его начала рваться, кости – дробиться. Поток нарушен и тело в конечном счете погибает. Но что, если тело в этот момент окажется сильнее? Если поток бурлит и разрушает, но плоть восстанавливается быстрее?       — Это…       “Безумие” — подумал Сокол, но не решился сказать вслух. Он помним об этом лишь редкие рассказы, рассказы о волках Бисы, что были сильны настолько же, насколько свирепы. Именно из-за них люди видели в волках монстров. “Кровавые” волки нашли способ обратить в себе подобных людей, отдавая им лишь каплю собственной крови. Несчастный, подвергшийся этой пытке, сходил с ума: его тело сначала ломалось, а затем восстанавливалось, и так снова, и снова, и снова. Даже другие волки после такого безнадежно погибали в муках.       — …оно настигло то дитя. Его Искусство, совершенное и обузданное, не позволило его телу сломаться, и тогда разрушение настигло его разум.       У волчонка перехватило дыхание.       Несколько раз он терял над собой контроль и каждый он запомнил на всю жизнь. Та боль, что пронзала все тело, то ужасное скребущее чувство в костях, это было невозможно забыть. Вместо того, чтобы обратиться плавно, его кости рассыпались на осколки лишь для того, чтобы срастись заново в еще более болезненной форме. Кровь лилась из глаз, ушей и рта, а кожа рвалась, как хрупкие осенние листья.       Пережить это было сродни кошмару, но каждый раз, когда это происходило, Хёка приходил на помощь. Своими божественными силами он помогал волкам прийти в себя и многого удавалось избежать.       Но он и вообразить себе не мог, что могло случиться с ребенком, которому не сумели вовремя помочь.       — Но… почему? Что привело его к этому? И при чем здесь лисы?       Хёка немного подумал прежде, чем дать ответ:       — Наши обычаи. Когда не стало моей матери, я поглотил ее. Когда не станет меня – ты поглотишь меня. Это – наследование и упокоение, лишь так мертвец отойдет от мира в покое. Оставить же волка гнить в земле, подобно никому не нужной гнилой дичи, равносильно проклятию. Дитя знало это. Но тело Соты не было найдено.       “А ведь верно…” — подумал Сокол на мгновение. Когда стало известно о гибели богини, никакой церемонии упокоения не проводилось. Хоть она и принадлежала другому клану, они все вместе должны были разделить между собой ее плоть и кровь.       Ее сыну обязательно должно было достаться сердце и костный мозг. Сердце – часть душа и источник незримой силы Искусства, позвоночник – как опора и физическая сила. Обычно сердце отдается прямому наследнику титула, но для брата, ее единственного ребенка, наверняка бы сделали исключение.       Печень и легкие обычно достаются супругам или старшим родственникам. У Тори их не было, поэтому их наверняка поглотил бы Хёка.       Младшие – малышки Змея и Ласка – получили бы ее золотые глаза как символ божественности Соты, руки, как знак тепла и заботы, кишечник как символ “пищи знаний”, и – как будущие потенциальные наследницы ее титула – мозг, как образ мыслей.       Мышцы и кожа достались бы всем прочим, кости стали бы новыми инструментами труда, скудными столовыми приборами, украшениями на шеях наследниц.       Никто не должно пропадать зазря. Гнить в земле – величайший грех и позор.       Но Соту… не упокоили. Никто не съел ее божественное сердце, некому было получить ее глаза и руки.       Ее тело не нашли.       Где-то далеко в лесу, оно было поглощено землей, уничтожено мухами и изрыто червями.       Если он, его названный младший брат знал это, что он мог поделать?       Тогда, всего на мгновение, волчонок вспомнил ее образ, еще живой и бодрой. Ее переливающийся золотом мех, ее большой пышный хвост с белой кисточкой. Словно лисий.       — Думаю, он лишь хотел, чтобы она упокоилась с миром, — наконец, уже чуть тише, закончил Хёка.              В тот день Сокол вернулся позднее обычного. Когда зашел в их дом – по сути своей огромную нору – вокруг было ужасно тихо. Отца не было, вероятно, он все еще занимался делами клана или вовсе был на охоте. Но Сокола больше волновало другое.       Он тихонько приподнял тяжелую штору из звериной шкуры, и прошел в дальнюю комнату, ту, в которой жили они с братом. Мальчик спал. Сокол был не уверен, какая формулировка здесь больше подойдет — “все еще” спал или “уже” спал? Так или наче, сейчас его лицо выглядело намного лучше. По-прежнему усталый, он хотя бы не жмурился так сильно, как раньше.       Сокол аккуратно поправил одеяло на его хрупким, совершенно лысых человеческих плечах.       “Я – будущий Владыка Хёка, — думал волчонок, — но брат… он бастард. Из-за своей крови он не получил места ни в Бисе, ни в Соте, ни в Хёке. Но это не значит, что я, как Божество, не могу ничего сделать. Мы дали Владыке Соте обет защищать людей, и я буду защищать тебя, как человека”.       Так он думал тогда.       Но на утро ищейки доложили о том, что далеко в лесу было найдено бездыханное тело Владыки Хёки. Грудь его была пуста.              Это дитя проклято.       Ни одной лисицы не осталось.       Богохульное имя. Серебряный Волк.       Звучит также, как Божество, что даровало Искусство.       Болезнь.       Желала смерти своему дитя.       Проклятие.       Церемония…       …упокоения.       Темной ночью проводились похороны. Весь клан собрался здесь.       Сердце божества Хёки. Его нигде не было.       Ищейки клялись, что не видели рядом ни диких зверей, ни тем более людей. Божество, совсем недавно твердо стоящее на ногах, вдруг скончалось в одиночестве.       Волчонок положил свою крохотную лапу на широкую отцовскую грудь. Он лежал на алтаре, холодный и неподвижный. В тусклом свете светлячков и редких фонарей жрицы готовили ножи, зверолюди вокруг молча скорбели. Младший брат в своем истинно волчьем обличии стоял дальше всех, но выражение его Сокол не видел. Какая эмоция сейчас была в его глазах? Он снова плачет?       “Мозг, глаза, позвоночник… обычно это было бы достаточно. Но без сердца… смогу ли я унаследовать титул должным образом, отец?”. Все смотрели на него. Все ждали его реакции.       Плоть была совершенно безвкусна. Кровь, густая и почти иссохшая, была такой противной и вязкой, что становилось тошно. Зубы болели, а живот с каждой минутой крутило все сильнее.       Ешь.       Ешь.       Глотай, кусай.       О, Молодой Владыка.       Все смотрят на тебя.       О, Молодой Владыка!       Жрицы пели и хрустели плотью, монотонное завывание раздавалось отовсюду. Верховная Жрица Филин, единственная, не прикоснувшаяся к телу божества, вскинула морду кверху и взмолилась одинокому лунному диску о том, чтобы прежний Владыка ушел с чистой душой. Но серебряный свет луны был нем.       Маленький Сокол едва сдерживал рвотные порывы.       Ешь.       Ешь.       Кусай.       Глотай.       Терпи.       Лишь когда последний кусок плоти с шумом спустился по горлу, все затихли.       Все смотрели на него, кроме брата.       Брата здесь не было.              Он остался один, в темной пещере. Жрицы забрали его, едва ритуал закончился. Волчонок слышал, как все ругались. Все требовали показать им проклятого ребенка.       Но Сокола это успокаивало: то, что они это требуют, означает, что они не могут его найти. Какое счастье, что брат в безопасности.       Но он остался один, в темной пещере.       Он, потерявший отца. Он, не сумевший принять его титул. Он, обещавший защищать брата и бессильный от того, чего не мог контролировать.       Один, в темной пещере, тьма которой все тяжела. Лишь скромный лунный лучик пробирался через щель в высоком потолке.       Но вдруг в этой тишине раздался шелест. Снаружи что-то заскрипело, затрещало, и тяжелая каменная дверь отворилась.       — Братишка!       Перед возникла знакомая волчья голова. Юные наследницы Тори – Ласка и Змея, у каменной двери братья Левый и Правый, рядом с ними Черный Зубр А позади них всех – Торак и безмолвный полукровка Орел.       — Мы так переживали! — лепетала Ласка, переминая своими лапками его все еще грязные волчьи щеки, — Ты был таким бледным на церемонии! Хорошо, что все хорошо!       — Мы переживали, — вторила ей Змея. Мальчишки активно закивали.       Сокол замялся. Им совершенно точно нельзя было здесь находиться. По правилам, перед принятием титула новый бог должен был пройти строгое обучение со жрицами. Но Хёка скончался слишком внезапно и волчонок еще не успел ничему научиться, а потому и обучение теперь предстояло еще более строгое. Если жрицы узнают, что дети пришли сюда и выпустили его – жди беды.       Тогда Змея, словно прочитав его мысли, скромно кивнула:       — Мы ненадолго. Лишь попрощаться.       — Попрощаться? С чего бы?       Тогда вперед вышел младший брат.       Никогда прежде он еще никому не показывал своего человеческого облика. Отец строго запретил ему это делать. Но сейчас он стоял на совершенно человеческих ногах, даже от бурых волчьих ушей и хвоста ни осталось ни намека.        В этой темноте, под чистым лунным светом его белоснежные волосы словно сияли.       Не поднимая глаз, он тихо произнес:       — Это моя вина. Мое имя мне совершенно не подходит. Жрицы верно говорят, оно, должно быть, проклято. Я никогда не хотел называться им, но… теперь нет смысла оправдываться. Жрицы уверены — это богохульное имя несет богам смерть, а потому мне лучше уйти.       Ласка печально опустила глаза, а Змея приложила ладони к груди в почти молитвенном жесте, Орел опустил уши, а близнецы и Зубр предпочти молчать..       — Куда ты пойдешь?       — В город. Там богов нет.       “Быть может, найду своего отца” — уже хотел было сказать он, но закрыл рот прежде, чем слова успели раздаться. Сейчас, при Соколе, он не мог говорить таких вещей. Волчонок повторил жесты обеих девочек:       — Отсюда я не смогу защищать тебя. К тому же, титул… Сердце отца…       — …оно было украдено!       Все посмотрели туда, откуда раздался этот голос – источником его оказался Зубр:       — Я чувствовал это, от Верховной Жрицы Филин пахло божественной кровью еще до начала церемонии, а во время нее она даже не прикоснулась к плоти Хёки. Сердце божества неприкосновенно!       Сокол, кажется, был единственным, что удивился. Не было смысла не верить Зубру – пусть и не владел Искусством также хорошо, как остальные, он куда больше всех прочих разбирался в охоте и к своим юным годам уже превзошел многих старших своих соратников. Его нюху не было равных.       — Ч-что? Но зачем ей это делать?       Соколу ответила Змея:       — Ты видел? Его грудь была исцарапана когтями, но бога, вроде него, никто не может застать врасплох. Наверняка она воспользовалась своим положением, чтобы предать его. Ей с самого начала не понравился братец, поэтому она и забрала сердце Хёки. Если ты не унаследуешь титул, то не сможешь оказать ему поддержку.       Волчонок раскрыл рот, но только для того, чтобы тут же нерешительно закрыть его снова.       — Я тоже это ощутила, — кивнула Ласка, — запах крови от Верховной жрицы. К тому же, как только церемония закочнилась и тебя увели, именно она отдала приказ отыскать братца. Должно быть, ее разозлила трагедия на Вороньем мысе и сама идея о том, что туда проник человек. Она была там вместе Владыкой тогда. Если все так, то она не только против Торака, но и против всех людей.       Ее спокойный голос заставил волчонка распереживаться еще сильнее, но осознание пришло довольно быстро. И правда, отчего жрица даже не прикоснулась к телу отца? Отчего была так строга, пряча его в этом месте? Мелкий паззл в голове в миг сложился.       — Именно она распространяла слухи о проклятом имени, — почти полушепотом произнес Сокол, — и она с самого начала была насторожена. С того самого происшествия на мысе. Даже отец не смог на нее повлиять, и теперь это…       Волчонок решительно поднял глаза:       — Ты уверен, что в городе будет безопасно?       — …угум. Я уже жил там с мамой.       — Н-но все же…       — Я пойду с ним, — вызвалась Змея. На мордочке ее расцвела утешающая улыбка, — Из-за своей болезни я не могу стать ни богиней, ни жрицей, в клане от меня не убудет.       — Ты уверена?       — Мы уже все решили. Орел тоже пойдет! Вместе мы не пропадем.       Сокол смотрел на них и не мог поверить собственным глазам. Три простых ребенка — один проклятый, второй больной, третий полукровка — но все они решились покинуть клан так просто, в то время как он, уже почти Божество, трясся здесь от страха. Этот вид привел его в чувство, но в глазах как-то сами собой проступили слезы.       — Все будет хорошо, — раздался нежный голос. Тонкие человеческие руки взяли его, пушистые и звериные, — я обязательно буду присылать весточки. Даже если мое имя правда проклято, пока я там, все будут в безопасности. И я обязательно сделаю так, чтобы люди больше не приходили в лес.       Влажная пелена перекрыла обзор и сколько бы не моргал и не глаза, ничего уже не помогало. Сквозь эту пелену Сокол взглянул на брата в последний раз.       Лицо было уставшим и измотанным, величайшая скорбь омрачало его. Но, прежде такой боязливый, мальчик не плакал. Вместо этого его глаза наполнились решимостью.       Дети покинули клан на рассвете.              Много лет прошло, но он продолжал вспоминать ту ночь. Он помнил все так, словно это было вчера: как хрупкие детские спины удалялись прочь, как одна лишь луна сопровождала их в дальний путь.       В целости ли они добрались до города? Все ли у них хорошо? Между кланом и городом много километров диких лесов. Несметное количество зверей могло повстречаться по пути. Не сосчитать, сколько раз Сокол едва не бросил все, чтобы пойти к друзьям на помощь.       Первая весточка пришла через несколько лет. Тогда юный Хёка уже закончил обучение и вновь вышел в свет, клан понемногу начал принимать его новый титул. Сообщение брата было коротким и гласило, что они в безопасности и нашли себе новый дом. Людьми, что позаботились о них, стали такие же изгои, как они сами. Это хорошо. Значит, они нашли взаимопонимание. Стать своими среди чужих – лучше, чем быть одному.       Вскоре весточки начали приходить чаще. Вороны приносили письма, книги, иногда заготавливали целые речи. В городе брат обучился такой удивительной вещи, как письмо и чтение и стал учить этому его. Было тяжело, но с помощью говорящих воронов и Соколу это удалось. Письмо все еще давалось плохо, но читать он стал довольно бегло.       Брат писал – он стал судьей. В процессе натворил, конечно, дел, но гетто, в котором он теперь жил, его поддерживало. В городе оказалось много ужасных людей, и брат их наказывал. Но было и много хороших. Им брат помогал всеми своими силами.       Еще он писал, что нашел там удивительно старого зверолюда. Мол, это аж прошлый Верховный жрец Хёки. Сокол слышал об этом зверолюде, но и подумать не мог, что когда-либо вновь встретит его упоминание в теме, касающейся человеческого города. Они с этим старым жрецом очень подружились.       Они обменивались письмами все чаще с помощью воронов. Эти городские птицы были чрезвычайно умны. Даже устные сообщения они доставляли с точностью, брат хорошо их поднатаскал. От одной мысли об этом в груди молодого Хёки теплилась гордость.       Но вместе с тем медленно созревала и тоска.       Увидятся ли они однажды снова? Доведется ли ему еще хотя бы раз, хотя бы мельком увидеть брата? Он понимал – до тех пор, пока Верховная жрица озлоблена против людей, до тех пор, пока он не утвердит свой божественный титул окончательно, у них нет никаких шансов.       Но брат обещал защищать клан по своему. Оберегать его от людей, не пускать их далеко в лес – таков был его обет, и до сих пор это было так. Это уверяло Сокола – люди не так уш и плохи. Раз брат писал о них столько хорошего, значит, так оно и есть. В большинстве своем никто в городе даже не думал о том, чтобы идти в лес.       Каждый жил своей жизнью. Есть хорошие волки, есть злые волки. Точно также и с людьми. Все они демонизировали друг друга и взаимной ненависти не было конца, но пример брата показал, что стоило лишь поговорить – и все разногласия уходили. Кажется, в городе даже была женщина, которая приняла братца не то за внука, не то за сына, простая человеческая женщина, всем сердцем полюбившая того старого зверолюда-жреца. Там, за пределами леса, происходили удивительные вещи.       От размышлений Сокола отвлек вой, в своей обычной манере он в одиночестве прогуливался по окраине, когда это случилось. А следом за воем из теней деревьев показалась фигура.. То был волчонок – совсем уже юный, он сломя голову мчался вперед на своих четырех лапах, и даже Сокола не сразу заметив. А когда заметил, на мордочке его отразилось облегчение:       — Владыка! — вскрикнул он и тут же подбежал к юноше, чуть не упав по пути, – Какое счастье, что Вы здесь!       Этот волчонок – один из ищеек. Ими однажды становятся все волчата его возраста. По старому обычаю они, еще не умеющие должным образом проявлять Искусство, присоединялись к стаям диких волков, что как раз жили между кланом и людьми. Зверолюди и обычные волки были разными. Они, разумные и владеющие своей особой силой, были много больше,, клыки их были длиннее и острее, это не позволяло большинству из них выходить за пределы клана – если люди увидят их, то могут возжелать их ровно также, как Владычицу Соту однажды. Никто не хотел повторения той истории. А потому маленькие подростки, что больше всего походили на обычных волков — разве что несколько тощих и неуклюжих – подходили для разведки лучше всего.       Вместе с дикими волками они исследовали границу, вместе с ним охотились, получались новый опыт, и получали их защиту.       Кажется, братец называл этот период… “средней школой”? “Внеклассными занятиями”?       — Что тебя так встревожило, дитя? — произнес Сокол и протянул волчонку небольшую сумку с водой, аккуратно влил немного в его крохотную звериную пасть.       Тому понадобилось еще немного времени, чтобы отдышаться:       — М-мы нашли человека в лесу! Какой-то человек, он ищет из города. На охотника не похож, но когда я был там, нашего преследования он совсем не боялся.       — Гм. А о чем выли ищейки только что?       Сокол спросил это и взглянул за горизонт – где-то там волки и выли недавно. Из-за того, что случилось с отцом, из-за внезапного обучения у жриц Сокол, в отличии от братца, в свое время не сумел как следует сам побыть ищейкой. Выть и разбирать вой собственных соратников он умел, а вот понимание воя звериного, принадлежащего обычным зверям, ему совсем не давалось       Выражение у волчонка стало тревожным, уши и хвост его задрожали:       — О-они говорят, что пошли в атаку.       У всего клана было на слуху, что последняя встреча человека и волка закончилась смертью божества. С годами и вовсе появились сплетни о том, что прежнего Хёку тоже убил человек. Сокол полностью понимал страх волчонка.       А потому он взвыл о том, что проверит все сам, и лишь после даст более подробные поручения. После прошлого волчьего воя Зубр и его охотники, должно быть, уже во всю готовились. Стоило успокоить их хотя бы так.       Так молодой Владыка отправился на границу, чтобы увидеть все своими глазами.       Первые встреча с человеком за долгие годы…       Ищейки видели много людей. Вместе с дикими волками они всегда гнали их прочь, если те заходили слишком далеко. Благодаря этому он знал – они были достаточно трусливы, уже даже одной волчьей фигуры вдалеке для них хватало, чтобы умчаться за свои каменные стены. Волки считалю людей монстрами, но те видели в них самих чудовищ еще более опасных.       Трудно представить, какого безумца занесло в их леса сейчас. У людей слабое зрение. У них слабые тела. Они боятся темноты ночи и всегда полагаются на свои ружья, свои клинки и свое пламя. Каков тот, кто бросил вызов темени, полной монстров?       По пути Сокол много думал. Ворон, прилетевший об брата, все еще ждал, когда ему напишут ответное письмо. Юноша много размышлял о том, что рассказать братцу в ответ, но теперь он однозначно должен был упомянуть этот случай. Что же написать? Если этого человека убьют, как ему оправдаться? Обет Соты был дал много лет назад и все они обязаны ему следовать. Пусть то божество почило слотения назад и воля его защищала город, она распространялась лишь на то, что за стенами. Технически смерть человека в лесу не имела значения.       Но странная тревога разрасталась в груди все сильнее и сильнее. Брат обещал, что люди сюда не пройдут, но если они так просто убьют нарушителя, вина легко ляжет на них самих. Если же останется в живых и унесет в могилу нескольких зверей или, того хуже, щенков, жрицы обозлятся еще сильнее. Ошибка была недопустима.       — Мы пришли! — объявил волчонок и остановился на небольшой камне. С него, возвышающегося на уступе, было хорошо видно стелющееся впереди поле.       Прямо там роилась толпа зверей. Дикие волки мельтешили, точно пчелы в ульте, кружились и толкались, всеми силами стараясь попасть в центр.       Дикие звери едят много. Должно быть, было уже поздно, и от того нарушителя остались лишь кости.       Но не успел Сокол как следует подумать об этом, как, одна за другой, перед его глазами начали всплывать крохотные детали.       Не было никакого запаха крови.       Дикие волки, обычно рычащие и ощетинившиеся, махали своими хвостами, точно щенки. Юные зверолюди же недоуменно сидели в стороне.       Тогда Сокол вспомнил: у диких волков была хорошая память. Они помнили всех детей, что жили с ними и учились у них.       Сокол вмиг обратился волков и спрыгнул вниз, направился вперед. Звери перед ним стали расступаться, образуя коридор, но даже сейчас они продолжали беззаботно вилять хвостами, широкая улыбка не сходила с их морд.       Впереди и правда был человек.       Несколько зверей окрушили его, повалили на земль и никак не давали встать. Они скакали вокруг, прыгали, кружились и вились, точно малые дети. Двое стояли прямо перед ним и упрямо лизали его лицо и губы, был один, что с особым усердием терся своими щеками о его шею и плечи. Несколько зверей рядом упали на спину, обнажая нежный живот, и безо всяких предрассудков позволяли человеку касаться его.       Под чистым лунным светом белоснежные волосы этого человека… словно сияли.       А голос его, незнакомый, смеялся.       Сам того не заметив, Сокол подошел ближе и вновь обратился человеком. Старшие всегда говорили никогда не делать этого рядом с людьми, но юноша чувствовал, что сейчас мог себе этого позволить. Лишь густой хвост позади все еще выдавал в нем зверя.       Но юноша перед ним совсем не испугался. Он подняли свои глаза, чистые, почти такие же ясные и лучистые, как лунные блики на воде, и улыбка на его лице на мгновение угасла, но только лишь для того, чтобы скромно и смущенно появиться снова.       — Не думал, что они правда запомнят меня, — произнес он и уши его едва заметно покраснели.       Сокол открыл и закрыл рот несколько раз, не в силах подобрать слов. Но через несколько попыток, вздохнув и набравшись сил, все же нашел:       — Как твое имя?       Он хотел звучать спокойно, но, кажется, получилось даже строго. Однако человек не оскорбился:       — И это первое, что ты хочешь спросить?       Легонько отпрянув от окружающих его зверей, юноша поднялся и неловко отряхнулся:       — А какое имя тебе больше по душе, спустя столько лет?       Белоснежные волосы, ясные белые глаза.       Богохульное имя, звучащее также, как у древнего божества.       Имя, которое ни один волк не способ понести.       — Братец, — почти что прошептал Сокол, не веря собственным глазам.       Ребенок, что прежде страдал от кошмаров и не мог избавиться от слез, теперь стоял с гордостью.       — Ну что же, это ведь даже не имя, — тихо посмеялся он и поправил взъерошенные волками волосы. На мгновение он замолчал, оглядывая волка перед собой чуть лучше. — Действительно, много лет прошло. Тебя не узнать.       Сокол взглянул на свои руки. И правда. Когда виделись в последний раз, ему редко удавалось создать себе такую уязвимую, лысую человеческую кожу, и лицо он предпочитал тогда оставлять звериным, чтобы не терять свои крепкие зубы. Но теперь ему не стоило особого труда всегда быть человеком. Эта форма, такая слабая, нравилась ему куда больше сильной звериной.       Он неловко посмеялся:       — То же могу сказать о тебе, — произнес он и украдкой поднял глаза. — С каких пор младший имеет право быть выше старшего?       — Гм. Может, кому-то просто стоит быть менее привередливым в еде?       — Э-это не так! Я начал больше есть!       — Правда? Вороны говорят иначе.       — !..       Сокол запнулся и больше не мог ничего сказать, лицо его налилось кровью от смущения, а юноша перед ним только рассмеялся. Он не был громким, но звучал так уверенно, что верилось, правда ли принадлежал тому, кого Сокол знал когда-то. Он этого звука, такого плавного, с плечей словно спал непосильный груз.       Что-то неподалеку отвлекло ее внимание – волчата стояли в стороне и ждали. Особенно тот, с которым Сокол пришел сюда, выглядел так, словно в любой момент был готов сорваться с места и побежать к клану. Морда его то и дело то на Владыку, но в сторону клана. Соколу оставалось лишь мягко кивнуть ему, чтобы успокоить. Лишь тогда малыш расслабил спину и встал ровнее, и, переглянувшись с остальными, вскинул голову к небу. Они взвыли о том, что опасность миновала.       — Что же… привело тебя сюда? — вскоре спросил Сокол. На сердце было тревожно и он уже думал, что брат снова улыбнется в этой своей новой манере.       Но вместо этого улыбка пропала с его лица совсем, а брови хмуро опустились. Он достал из своих одежд листок:       — К нам прибыла сова, одна из тех, что служат жрицам. Она несла послание от Филин.       Сокол развернул листок и принялся читать. Судя по тексту, написала это все Змея. Она перехватила птицу и перенесла ее сообщение на бумагу.       “Нам нужна сила твоего проклятия. Сила, превосходящая божественную, рвется на свободу” — гласило сообщение жрицы.       — Я… я впервые слышу об этом.       — Неудивительно. Скорее всего она хотела, чтобы наша встреча состоялась тайно. но раз уж ты уже здесь… Старшим полагается защищать младших.       Сказав это, юноша аккурат сложил руки за спиной и слегка повернулся в сторону, туда, где находилась обитель жриц.       Молодой Владыка улыбнулся: не принять это приглашение он не мог.              Путь предстоял долгий, но вдвоем молодые волки прошли его довольно легко. По камням, по скалам, вскоре они прибыли на место встречи. Здесь, где разреженный воздух колол легкие, а весь прочих лес внизу выглядел словно игрушечный, и жили жрицы, здесь же Филин и ждала Торака.       Обычно никому, кроме Владыки, сюда нельзя было приходить, но судя по лицам тех, кто сторожил это место, сегодня они и правду сделали исключение. У входа в глубокую пещеру стояли два старых жреца, несмотря на возраст, достаточно сильные, чтобы остановить гостей, но ни один мускул на их мордах не дрогнул, когда юноши подняли завесу из ивовых ветвей и прошли внутрь.       Там их встретил глубокий темный коридор, от которого Сокол невольно поежился: уж очень сильно это место было похоже на то, где его самого когда-то заперли.       Братья прошли внутрь.       — Похоже, я допустила ошибку, — раздался знакомый голос.       Когда юноши прошли в большую, освещенную тусклым пламенем комнату, старуха-волчица сидела прямо посреди нее, за большим и низким каменным столом. Подле нее на коленях располагались лишь одна волчица – ее помощника Лисса. Но даже когда Торак и Сокол оказались внутри, старуха продолжала раскладывать на столе кости в каком-то причудливом ритуале и ни на миг не прервалась.       — Впрочем, — продолжала она. Ее медленный голос, тихий и монотонный, даже сейчас сохранял строгость, — не имеет значение, станет Хёка свидетелем или нет. Проходите.       Переглянувшись, юноши осторожно сделали так, как она велела, и сели на пол напротив.       — Прежде всего, госпожа, — начал Сокол не менее строго, — о какой угрозе идет и почему я узнаю об этом последним?       — И что же ты сделаешь? Ты, мальчишка, не сумевший унаследовать божественность отца?       Выражение Филин оставалось таким же почти равнодушным, но, хоть и на мгновение, губы ее словно изогнулись в довольной ухмылке. Сокол едва сдержал оскал, и то лишь потому, что брат оградил его рукой:       — Госпожа, — чуть тише и заметно вежливее произнес он, через плечо проверяя состояние брата, — путь сюда мне был заказан, но несмотря на это жрецы пропустили меня, и глазом не моргнув. Что могло вынудить вас дозволить это? О какой силе, превосходящей божественную, вы говорили?       Тогда жрица, хмурая и угрюмая, смягчилась и разлила по небольшим чашкам напитки и подвинула ближе к юношам:       — Прежде всего, вы, конечно же, знаете о трех богах. Биса, Сота и Хёка, конечно вы их знаете. Это три божества, что хранят наш мир. Они сильны, мудры, и величие их превосходит само время. Но есть еще одно божество, как говорят, сотканное из лунного света, то, что подарило нам само Искусство, — сказав это, старуха невольно взглянула на Торака, — Верховное божество Оками, так мы его назвали. Благодаря нему мы стали теми, кто мы есть, благодаря нему мы процветали когда-то. Но все хорошее имеет свойство заканчиваться, как вы знаете. По легендам вскоре появились люди и возвели для себя нового, грязного бога, что ополчился против нас. Что было после?       Сокол замялся, но, задумавшись лишь на мгновение, ответил:       — …мы сохранили себя, но ценой этому стало лишение божества. Луна нас покинула и то, что было империей, пало. Мы скрылись в лесах, приняв облик простых зверей, а люди расселились по некогда нашей земле.       — Все так, — довольно кивнула жрица и неторопливо испили напиток. — Дети знакомятся с этой сказкой едва не с младенчества, все знают наше Верховное божество, а смертная троица продолжает его путь, оберегая всех нас. Но что, если я скажу, что тот, кого впору назвать демоном, не был побежден?       Оба юноши насторожились. Еще секунду назад раздумывающие о том, принять ли напиток, теперь они снова убрали руки со стола.       — Его звали Шира, то грязное богоподобное существо, — также размеренно произнесла жрица и, продолжая пить, отвела взгляд куда-то в сторону. — Нам с самого начала никто не рассказывал правду. А она в том, что люди с самого начала были частью нас. Неужели вы думали, что мы шутки ради принимаем их облик? Сейчас мы принимает эти тела за величественные, символ духовной силы несмотря на слабость физическую, но прежде это было унижением. Люди, слабые и неспособные обратиться в зверей, создали себе божество, которое, как они думали, поможет им найти свое место в мире. В этом им помог Сота. Считается, что люди отдали остатки своего немощного Искусства, чтобы родить то чудовище. Но из-за того, что люди были скитальцами из всех трех кланов… Шира также получил силы всех трех богов разом, и, помноженная гневом, она превзошла их. Это, истинно, был настоящий монстр.       Жрица вернула чашку на стол, сделала паузу и вновь стала задумчиво раскладывать кости:       — Но у нас оставался шанс. Сила божеств изначально не принадлежала им, ее им дал Оками, а потому и Шире она также не принадлежала. Без дозволения управлять ею должным образом он не мог. Лишь он, Оками, мог противостоять новоиспеченному демону.       Сокол кивнул:       — Должно быть, именно поэтому мы в конечном итоге и одержали верх?       — … Если бы.       Глаза жрицы устало прикрылись:       — Если бы. Должно быть, в глазах Оками Шира был совершенным. Ведь он собрал в себе силу, которую прежде пришлось разделить натрое.       Сказав это, она затихла снова и рука ее, когтистая и морщинистая, тоже замерла.       — Оками, несомненно, был великим. Несомненно, он любил нас, свои творения. Но, подобном мастеру, он, несомненно, лелеял желание создать что-то еще более великое. Он не стал уничтожать демона. Вместо этого он позволил войне произойти и наблюдал со стороны. Столетия, тысячелетия. Мы, его дети, не могли принять такой исход несмотря ни на что. Видя это… — она взглянула вверх и принялась как будто бы вглядываться в звезды, что виднелись через дыру в каменных сводах пещеры, — Оками отдал демону свое сердце – единственный ключ к полному контролю его сил. Силой Хёки они рассекли мироздание, силой Соты заменили воспоминания всех живых существ, а Бисы создали новый мир, но в нем нам уже не было места. Этот мир… был создан для людей. Мы здесь лишь звери, вынужденные прятаться в лесах. Но цикл жизни младших богов – Бисы, Соты, Хёки – по-прежнему наследуется, как и цикл жизнь Ширы. Миссия жриц и жрецов – наблюдать и замечать. Но Шира – неполноценный бог, его рождение не завершено, а потому и новые его воплощения появляются не часто. Когда же это произойдет, сердце Оками – единственный ключ к его контролю – тоже спустится с неба. Задача же нас, жриц и жрецов – не позволить этому сердцу попасть в руки Ширы.       С этими словами старуха достала из под стола небольшую коробочку, роскошную и чрезвычайно ценную. Многие члены Северного клана могли лишь мечтать о том, чтобы хотя бы увидеть её.       — До того, как люди создали себе бога, троица получила артефакты, воплощающие их силы. Они – сердца тех волков, что удостоились чести первыми получить свои силы. Здесь хранится сердце первого Хёки.       С этими словами волчица открыла коробочку… но она оказалась пуста. Лишь чуть примятая подушечка ткани говорила о том, что когда-то здесь что-то лежало. Однако, Филин туда даже не взглянула. Ее озлобленные глаза смотрели на юношей перед ней:       — Вы – лишь двое глупых мальчишек, решившие, что можете обмануть и остаться незамеченными, — сдержанно прошипела она и подняла руку.       Тонкая морщинистая ладонь сделала витиеватый жест и в кармане Торака тут же что-то блеснуло, а затем выскочило наружу и тотчас упало в ладонь жрицы. Мягкий циановый свет охватил ее ладонь и уже через мгновение в ней лежал прекрасный полупрозрачный клинок, словно из стекла.       Сокол ахнул.       Однажды он тайно стащил артефакт из обители жриц и передал Тораку вместе с вороном. Конечно, это было глупо, оба они были лишь скучающими друг по другу детьми. но сказки – есть сказки, волчонок и подумать не мог, что артефакт настоящий.       Куда больше его удивило другое – Торак по прежнему хранил этот бесполезный, по ему мнению, камешек.       — Это клинок Веры, по преданиям жрецов им и было рассечено мироздание. И им же мы, жрицы и жрецы изгоняем возрождающегося демона.       Она выдержала паузу и впервые усмехнулась.       — Я бы с удовольствием дождалась, когда действующий бог Хёка произведет на свет потомство, и тут же прикончила вас обоих, — она строго взглянула сначала на поникшего Сокола, а затем на Торака, — Но то, какую аферу вы двое провернули… удивительно. Быть может, мы ошиблись, клича тебя проклятым дитя? Впечатляет, что, нося такое имя, ты все еще жив.       — Что впечатляет, так это ваш монолог.       Торак сказал это с легкой усмешкой на лице, но внутри себя не мог не переживать. Само осознание того, что древние сказки вовсе не было вымыслом, пугали. Конечно, это стоило ожидать – раз уж боги, как таковые, существовали, но... все же.       Филин пропустила слова парня мимо ушей и гордо приподняла голову, продолжила монолог:       — Я буду прямолинейна — сердце Оками, в котором нуждается Шира, не появляется просто так, ему нужен сосуд, и есть подозрение, что ты им и являешься. Коль уж до сих пор носишь свое имя, о, носитель богохульного имени. Если это так, то демон уже здесь. Но теперь его цель иная. Мир без волков уже создан. Теперь он жаждет уничтожить все остальное. Если это так… нет, так оно и есть.       С этими словами волчица достала из под стола еще один предмет – теперь это был небольшой сверток. Кладя его на стол, старуха была как-то особенно аккуратно, и позже стало ясно, отчего.       На развернутой ткани лежали черные, словно обсидиановые кости.       Видя их, Торак невольно достал колбочку с точно такими же черными косточками, и поставил на стол рядом.       — От этого исходит сила, которую я не могу объяснить, — произнесла старуха, ничуть не удивившись диковинке, которую принес юноша. — Демон не появлялся уже много столетий. Говоря начистоту, последний раз это произошло, еще когда тот город только обосновался и хранящий тех людей Сота был еще жив. Тот Сота, тот бог, что дал обет их защищать… Неважно. Минуло много лет и время демона вновь настало. Он растет, он набирается сил. И это непотребство, эта грязь – точно его рук дело. Он не остановится, пока не достанет Сердце Оками!       Торак нервно сглотнул.       У той фразы, что она произнесла, было всего три смысла.       Первый – дословно означало сердце бога Оками.       На одном из древних языков “оками” означало «волк», потому вторым значением было обычное волчье сердце, как орган животного.       А так как второе, богохульное имя Торака также могло читаться как «Оками», в третьем варианте эта фраза была именно о его сердце.       Думая об этом, парень невольно приложил ладонь к груди, словно чтобы убедиться, что пульс все еще на месте.       Клинок в ладони старухи вдруг исчез и, сжав кулак и раскрыв его снова, Филин уже протянула парню ладонь с простым едва светящимся камушком. Видя его сложно было сказать, что некогда это было чье-то сердце.       — Раз ты можешь хранить этот артефакт и делал это много лет, я позволю тебе и дальше владеть им, но лишь при условии. Я слышала, в тот городе стало больше людей. Полагаю, они – чужаки. Я заклинаю тебя найти демона, что затесался среди них. Найди его для меня и я уничтожу его прежде, чем он изничтожил и нас, и твоих дорогих людей.       Старая жрица Тораку прямо в глаза, но сквозь этот полный решимости взгляд юноша понимал – она смотрела не на него, а на возможность, которую предвидела вдалеке. Возможность того, что он – носитель Сердца Оками, удобный инструмент, которым можно воспользоваться. Ведь несмотря на ее долгую речь было ясно – убить демона непросто. И раз ему нужен ключ для исполнения своих целей – достаточно уничтожить его.       Он может найти для неё демона – тогда она уничтожит его и мир будет в покое.       Он может отказаться – тогда ничего не помешает ей убить его самого, чтобы забрать сердце себе и сделать его недоступным для Ширы, и мир также будет спасен. При этом совсем неважно, правда ли сердце было у Торака.       Дарованный артефакт — лишь способ подкупить, а присутствующий Сокол – свидетель заключения честной сделки.       Торак принял это.