"Голгофа"

«Только в тишине он находил покой…»

      Огоньки аварийной панели падающего самолёта рвут темноту, оставляя после себя кровавые подтёки. Самолёт вздрагивает, как раненый зверь, и гул сменяется пронзительным скрежетом разрушения.       Пол уходит из-под ног, наклоняется и внезапно становится стеной.       Моль вскрикивает, падая вниз.       Цепляясь за косяк, она с трудом поднимается с коленей. Её взгляд, скользнув по полу, поднимается к массивному силуэту, застывшему в другом конце салона.       Зимний Солдат не теряет равновесия. Он лишь слегка сгибает колени и вписывается в новый угол падения. Резкий всполох выхватывает из мрака его левую стальную руку. Он шевелит пальцами, сгибает их в кулак.

Щелчок.

      Моль видит, как меняется его взгляд, а вместе с тем и хватка на рукояти пистолета.       Прицел выравнивается, и ледяные глаза Солдата, в глубине которых пляшут красные точки, снова устремляются к ней. Но время, отведённое на призраки, истекает.

Щелчок.

      Зимний Солдат уже вычислил свою следующую цель.       Мышцы под кожей его уцелевшей руки напрягаются. Актив резким, выверенным движением переводит пистолет.       Пуля, которую он выпустил мгновение назад, едва успела найти покой в чужом теле, а он уже готов нажать на спусковой крючок снова.

Щелчок. Раз. Два…

— «Задача: защищать цель любой ценой. Доступная информация: отсутствует. Дата возрождения объекта: … стёрто. Проект: … стёрто. Моль — прижилась. Цель — приоритет. Она важна для нас, Солдат. Авелина Старк — твоя миссия».

Щелчок и хлопок.

      Вой двигателей срывается в визг, но вдруг, вместе с ослепительно белой вспышкой, все звуки пропадают полностью.       Последнее, что видит Моль в этом алом мареве, — как Зимний Солдат нажимает на спусковой крючок снова, и из дула пистолета вылетает ещё одна пуля…

Так ли выглядит смерть?

***

Запись: 2018 год. Сибирь.       Приходит ли смерть вовремя?       Авелина всегда думала, что нет.       Ей казалось, что смерть никогда не выбирает подходящего момента, не ждёт, пока человек приготовится, не даёт времени собраться с мыслями и не предупреждает о своём приходе.       Она подкрадывается со спины и хватает за шиворот именно тогда, когда человек уже стоит на пороге дома, успевает кого-то полюбить или только собирается произнести самые важные слова. Конец всегда приходит внезапно, хотя всё это время терпеливо ждёт где-то рядом своего часа.       Ветер хлещет по лицу, острый и беспощадный, стягивая кожу солью давно высохших слёз, ледяной воздух обжигает лёгкие, заставляя каждый вдох отзываться болью. Вокруг всё сковано морозом, чёрные искорёженные ели тянутся к небу, словно руки гибнущих, навеки застывших в мольбе к Богу, который однажды отвернулся.       Она делает шаг, потом ещё один, почти по колени проваливается в плотный спрессованный снег. Ног уже почти не чувствует, как и рук, давно онемевших от холода. Кажется, будто ей приходится идти по самому краю мира, где за следующим шагом уже ничего нет.       И всё же она продолжает идти.       Что что останется после неё?       Имя на безымянной могиле?       Нет, её тело сожгут в лабораторных печах.       Воспоминания в чужих головах?       Но никто не вспомнит Авелину Старк.       Кто она вообще такая?        Любимая дочь, похищенная девочка, оружие возмездия, ошибка ГИДРЫ?       Нет, они вспомнят Моль, вспомнят страх, но никогда не вспомнят её лица, не вспомнят голоса и не услышат ту мольбу о помощи, которую она когда-то так и не смогла произнести…       И всё же память оказывается куда коварнее смерти.       Авелина пытается вспомнить лицо матери, своей настоящей матери, но остался лишь размытый силуэт, ощущение тепла и сладкий запах яблочного пирога. Глаза, нос, улыбка — всё остальное давно стёрли годы промывки мозгов.       Зато боль никуда не исчезла.       Когда ей было семь, смерть казалась похожей на сон. Но потом оказалось, что она пахнет вовсе не тишиной, а порохом, звенит выстрелами где-то над промёрзшей землёй сорок четвёртого года, скользит тяжёлыми сапогами по грязи в окопах, по траншеям, по полям, где тела падают быстрее, чем пули успевают долететь до цели.       У смерти чужие лица.       Лица солдат, офицеров, врагов, друзей, учёных ГИДРЫ. И чужие руки тоже принадлежат ей: руки врача, принимающего ребёнка в этот мир, руки медсестры, которая учится держать скальпель так же уверенно, как другие держат автомат.       Ей закрывают глаза грязной марлей, безжалостно срезают волосы и оставляют лежать обнажённой на холодном металлическом операционном столе…       Если бы только можно было забыть всё: как пахнет близкий человек, как звучит хруст, когда лезвие входит между рёбер, каково это — смотреть в глаза тому, кого убиваешь, и видеть в них собственное отражение.       Если бы это было возможно, Авелина, наверное, смогла бы остаться жить.       Но память оказалась сильнее ГИДРЫ.       Она помнит вкус крови после пощечины, вывихнутое плечо, холод иглы входящей в изгиб локтя, помнит короткий сухой щелчок перед разрядом и то, как тело выгибается так, словно его пытаются разорвать изнутри. Но она не помнит колыбельной, которую мать когда-то напевала ей перед сном.       Юрий был прав: память — самая мучительная пытка.       Счастье и смех навсегда остались в доме, дорогу к которому Авелина уже никогда не сможет найти. Она помнит, как отец, её настоящий отец, смотрел на неё так, будто искал в ней кого-то другого, кого-то, кого потерял задолго до её появления.       Этого ли он ждал?       Этого ли он жаждал?       Ответа она уже никогда не узнает.       Возможно, она никогда и не заслуживала узнать.       Внезапно краем глаза Авелина замечает движение. Между плотными елями, в единственном просвете между стволами, стоит оленёнок: тонкие ноги тонут в снегу, морда чуть приподнята, тёмная шерсть резко выделяется на белом фоне.       Он замер вполоборота и смотрит прямо на неё так спокойно, будто давно знает, что его уже заметили. Авелина не останавливается, не смеет, но шаг её всё равно становится медленнее.       Она продолжает идти, не сводя с него взгляда, в этот короткий миг сердце болезненно сжимается. Что-то важное, что-то давно похороненное под слоями чужих воспоминаний и собственных кошмаров, пытается подняться на поверхность, словно вот-вот вспомнится то, что она когда-то, так жаждала узнать. Но хватает лишь одного следующего шага, и оленёнок бесшумно разворачивается и исчезает между деревьями так же внезапно, как появился.       Ночь кажется бесконечной, как и дорога назад.       Лес заканчивается неожиданно, словно его обрывают одним точным взмахом ножа: стволы расступаются, открывая перед Авелиной голый заснеженный холм, уходящий вверх к тяжёлому небу.       Ветер завывает на гребне, поднимая в воздух мелкую снежную пыль, которая впивается в кожу тысячами ледяных игл. Куртка хлопает на плечах сухими, ломкими звуками, напоминая бесполезные крылья.       Авелина начинает подниматься, каждый шаг даётся тяжелее предыдущего: ноги всё глубже вязнут в рыхлом снегу, крутой склон вытягивает последние силы, но она продолжает идти, не позволяя себе остановиться, пока наконец не достигает вершины.       Там она замирает, настороженная, чуткая, как маленькая птица, прислушивающаяся к шороху.       Перед ней раскрывается долина. У самого её основания чернеет разлом, похожий на гигантскую пасть, скрывающую жадность за редкими зубами тусклых огней.       Её прошлое и её будущее.       За всё время, проведённое в плену ГИДРЫ, Авелина ни разу не молилась Богу, потому что его присутствие там и без того казалось спорным. Отец… Кто он на самом деле — Бог или Дьявол? Впрочем, для таких, как он, разницы, наверное, никогда не существовало. А может быть, её действительно нет, потому что небеса и преисподняя пахнут одинаково, если ты рождён не для спасения.       И ад, в конце концов, для всех один.       Внизу старые ржавые прожекторы лениво скользят вдоль высоких бетонных стен, разрезая темноту жёсткими полосами света. Крыши низких корпусов блестят от наста, словно черепа огромных существ, выглядывающих из-под снега. Издалека огни кажутся почти красивыми, тёплое мерцание вокруг старой церкви напоминает рождественскую гирлянду. Но чем дольше Авелина смотрит вниз, тем сильнее хочется отвернуться.       Вскоре завоет сирена, и тогда их начнут искать.       Она делает этот выбор, но действительно ли он принадлежит ей или его давно сделали годы пыток и тот последний приказ Юрия?       Свобода оказывается слишком хрупким понятием.       Тело помнит то, что разум давно пытается забыть.       Даже если этот приказ — идти в ад.       Её учили быть идеальной, безотказной, точной, как прицел, быстрой, как пуля. Желание жить в ней давно заменили чем-то гораздо более простым и куда более надёжным — не жаждой жизни, а голым инстинктом выживания любой ценой.       И всё же сейчас она идёт туда добровольно.       Зачем тогда вообще бежала?       Ответа на этот вопрос у неё уже, наверное, тоже никогда не будет.       Сколько раз ей ещё придётся узнать, что такое смерть?       Когда-нибудь это должно закончиться.       Она знает правду, знает, что с каждым возвращением теряет что-то такое, чего уже никогда не сможет вернуть. И даже если однажды её снова назовут по имени, Авелина Старк больше не откликнется — не сможет.       Каждый шаг вперёд ощущается предательством.       Тело знает, куда идёт, и сопротивляется: глубоко внутри живот сводит тяжёлыми спазмами, колени дрожат от напряжения, а где-то под рёбрами разрастается пустота, от которой хочется только одного — лечь прямо в снег, свернуться клубком и позволить морозу закончить всё вместо неё.       Но нельзя, этому уроку её учат слишком долго.       И всё же ей отчаянно хочется отступить, развернуться, сделать всего один шаг назад, раствориться среди деревьев раньше, чем тьма окончательно настигнет её, пока ещё есть такая возможность.       На что надеется человек в последние секунды жизни, о чём молит небо, если всё ещё способен верить, и к кому обращаться, если единственный Бог, которого он знает, — человек со скальпелем, жадно склонившийся над его грудной клеткой?       В конце концов все уходят одинаково — с миром, даже если страшно, даже если отчаянно не хочется, просто потому, что приходит время.       Авелина должна это сделать.       — Теперь пора, — шепчет она.       А если конца и правда нет?       Она медленно опускает взгляд на свои руки, они больше не дрожат.       Останется ли от неё хоть что-нибудь, когда всё закончится?       Авелина никогда не умела быть счастливой слишком долго, наверное, потому что счастье с самого начала не предназначалось ей. За свою жизнь ей пришлось примерить слишком много чужих ролей:       Быть забытой сестрой героя Америки, которой без труда нашли замену.       Быть дочерью, обречённой бороться с наследием собственного отца, потому что возмездие не знает срока давности.       Быть оружием ГИДРЫ, от которого невозможно избавиться даже после смерти.       Но, может быть, возвращение на родину всё-таки даст ей шанс на искупление?       Авелина стоит на вершине холма и смотрит в чёрную пасть долины, позволяя себе поверить в невозможное хотя бы на одно короткое мгновение.       Родина всегда зовёт своих детей обратно.       Если сейчас сделать этот шаг, вместе с ней исчезнет последнее, что ещё связывает её с той маленькой испуганной девочкой, с девушкой, которая когда-то отчаянно искала лекарство от смерти, с обезумевшей Молью и с той, кого когда-то звали просто Лина.       Не Старк, не Роджерс, не оружие, не Моль — просто Лина, просто девушка, которую он любил.       От этого чувства ей уже никогда не избавиться.       Наверное, именно поэтому она здесь.       Авелина никогда не была человеком в ГИДРЕ, но человеком вне ГИДРЫ тоже так и не стала. Только рядом с ним, только для него. Теперь, когда его больше нет, ей остаётся лишь одно — довести всё до конца.       Ветер толкает её в спину, словно подгоняя к огням внизу, но ноги неожиданно стоят крепко. Над головой простирается только бескрайнее небо, впереди лежит единственный путь вниз — ни спасения, ни чуда, лишь сожаление.       Она смотрит на склон: дорожки нет, никто ещё не проходил здесь раньше.       Ей жаль, правда жаль.       — Так будет правильно?..       Она делает первый шаг.       Снег с тихим хрустом оседает под сапогом, потом второй, третий. Она потеряла куда больше, чем когда-либо забрала, и всё равно убеждает себя, что поступает правильно. Наверное. Хотя, возможно, снова ошибается. Ей слишком часто приходилось сожалеть о собственных решениях, чтобы теперь быть уверенной хоть в одном из них.       Авелина больше не смотрит вниз: её взгляд цепляется за линию горизонта, где чёрное небо почти сливается с тёмными верхушками елей. Может быть, это и есть конец, а может, первый и единственный выбор, который действительно принадлежит ей.       — Прости меня.       Она и сама не знает, кому говорит эти слова — может быть, той маленькой девочке, которую однажды оставила умирать под чужим именем…       Слёзы продолжают катиться по щекам, почти мгновенно замерзая на ледяном ветру. Снег снова и снова проваливается под ногами, но Авелина упрямо идёт дальше. Ветер срывает капли с её лица и уносит их вперёд, туда, куда совсем скоро отправится и она сама.       Вместе.       Наконец-то вместе.       Последнее, что видит Авелина, — это пустой горизонт и медленно восходящее над ним солнце.

***

Дата: 24 декабря 1991 год.

С 16 декабря 1991 года прошло шесть дней.

      К вечеру Нью-Йорк становится почти неузнаваемым.       Накануне Рождества улицы, ещё днём наполненные чужой суетой, теперь почти пусты. Редкие прохожие торопливо пересекают тротуары, прячась под зонтами и поднятыми воротниками пальто, пока ранняя зимняя темнота медленно затягивает кварталы, фасады домов и перекрёстки, оставляя различимыми лишь витрины магазинов и тёплые россыпи праздничных огней.       Вскоре тяжелеет и небо.       Чёрные тучи нависают так низко, будто готовы рухнуть прямо на крыши, а спустя несколько минут на город обрушивается ледяной дождь вперемешку с мокрым снегом. Холодные капли и тяжёлые хлопья без остановки падают вниз, превращая улицы в размытую полосу дрожащего света среди промозглой темноты.       В этот вечер Авелина Старк добирается домой с большим трудом.       Она промокла до нитки, продрогла так, что зубы непроизвольно стучат друг о друга. Авелина чувствует себя до нелепого напуганной. Где-то между рёбер уже несколько часов сидит что-то липкое и чужеродное.       Это предчувствие.       Авелина упрямо пытается подобрать ему другое объяснение. Усталость. Нервный срыв. Последствия бессонных ночей. Последствия похорон. Ей просто нужно лечь, уснуть, закрыть глаза, пережить эту ночь и позволить себе хоть немного прийти в себя.       Самоуспокоение, в сущности, тоже наука. Химический обман, убеждающий человека, будто он всё ещё контролирует собственное тело, собственные мысли и собственную жизнь.       Ровно неделю назад её родители погибли в автокатастрофе.       Каждый переживает утрату по-своему.       Тони, например, злится. Пьёт. Упрямо молчит, огрызается и с головой уходит в работу, словно верит, что если разберётся достаточно хорошо, то сумеет что-нибудь исправить.       — «Нахальный, самовлюблённый, дерзкий мальчишка, приносящий одни проблемы!» — вечно ворчал отец.       Говорят, между близнецами существует особая связь, будто один всегда чувствует, где болит у другого, даже если тот молчит. Если это действительно так, Авелина слишком давно научилась замечать в Тони то, что он с таким упорством скрывает от остальных.       Она знает, что ему легче топить вину в алкоголе, работе и бесконечной череде безымянных женщин. Родители никогда не одобряли его образ жизни, но, по крайней мере, он продолжает держаться на плаву.       В отличие от неё.       Когда на них обрушились юридические формальности, вопросы наследства, заседания совета директоров и журналисты, голодные до любой сенсации, когда газеты захлебнулись заголовками о том, кому достанется империя Говарда Старка — любимой дочери или беспутному сыну, — Тони не сорвался окончательно.       Не исчез.       Не позволил себе развалиться.       Он продолжает держать спину прямо и сейчас. Спокойно отвечает журналистам, подписывает документы, встречается с адвокатами и иногда даже выдавливает усталую улыбку, будто всё происходящее действительно можно пережить. Тони сильный. Слишком сильный для парня, которому едва исполнился двадцать один год.       А Авелина…       Авелина снова сбежала.       И оставила его одного.       Под натиском папарацци, бесконечных мыслей и пустого семейного особняка, где каждый угол напоминал о потере, она собрала самое необходимое, сняла крошечную студию в обшарпанной многоэтажке на окраине города и просто исчезла.       Спряталась среди сырости и чужих голосов за стеной, в месте, которое не имеет ничего общего с её прежней жизнью.       Так не легче.       Но хотя бы иначе.       А иногда и этого достаточно, чтобы прожить ещё один день.       Завтра Рождество.       Эта мысль преследует её с самого утра.       Завтра все будут дома. С семьями. С любимыми. С друзьями. Никто не станет звонить ей по работе. Даже самые бессердечные люди хотя бы на сутки сделают вид, что у них есть место, куда можно вернуться.       А у неё нет.       И хуже всего то, что ей не хочется даже видеть Тони.       Не сегодня.       Не завтра.       Не в тот день, который раньше они неизменно проводили все вместе.       Скорее всего, он снова будет пьян, язвителен, слишком громок, слишком похож на отца. Ему ещё хватает сил чувствовать, злиться и действовать, пока она сама способна лишь преследовать обыденность, лежать без сна, обняв себя руками.       Домой Авелина возвращается недопустимо поздно.       Подойдя к дому, она в который раз понимает, что всё-таки ненавидит это место.       Объективно оно и правда не вызывает доверия: сырость, старые трубы, скрипучий пол, облезлые стены, кислый запах дешёвого табака и постоянное ощущение тревоги.       Но есть и другая причина.       Авелина больше не доверяет самой себе.       Ей кажется, что внутри что-то сместилось, надломилось, соскочило с правильного места, и теперь она уже не способна отличить обычную тревогу от настоящей опасности.       Здесь ей ничего не принадлежит.       Даже ощущение дома.       Впрочем, сейчас, где бы Авелина ни оказалась, всё ощущалось бы точно так же. Будто мир намеренно отторгает её, медленно выталкивает из себя, как организм избавляется от инфекции.       Будь здесь Тони, он без раздумий назвал бы эту квартиру грязной дырой. Захолустьем для крыс, тараканов, наркоманов и дешёвого отчаяния, разлитого по бутылкам дешёвого пива. И, возможно, оказался бы прав. Он бы непременно устроил очередную тираду о ржавых трубах, ледяных батареях, шумных соседях и антисанитарии, а потом схватил бы Авелину за локоть и попытался силой увезти её обратно.       Он и без того уже сотни раз просил её вернуться.       Авелина останавливается перед дверью и на мгновение прикрывает глаза.       Грудь жжёт от холодного воздуха, каждый вдох отдаётся неприятной тяжестью. За последние несколько дней кошмары вытянули из неё последние силы, оставив ломоту во всём теле и воспалённые глаза.       Её лихорадит.       Тошнота подкатывает к горлу тяжёлыми волнами. А где-то глубоко внутри уже поселилось смутное и постыдное ощущение разложения, будто тело начинает сдаваться раньше, чем разум.       Но разве это не облегчение?       Гниение — процесс, которому однажды подчинится любой организм.       Нащупав в кармане ключ, Авелина подносит его к замку. Пальцы дрожат так сильно, что с первой попытки попасть не удаётся. Она поворачивает ключ, дверь с натужным ржавым скрипом поддаётся, в этот момент ей должно бы стать легче.       Теперь она дома.       Теперь она в безопасности.       Но облегчение почему-то не приходит.       Наоборот.       Стоит переступить порог, как внутри всё сжимается ещё сильнее, словно тело почувствовало что-то раньше сознания.       Что-то здесь не так.       Что-то совсем рядом.       Нужно только обернуться.       Авелина медленно закрывает за собой дверь и остаётся стоять неподвижно, вслушиваясь в густую тишину квартиры.

Тук.

Тук.

Тук.

      Она облизывает пересохшие губы, ощущая солоноватый привкус. Под рёбрами сидит чувство, похожее на глубоко засевшую занозу. Оно не ослабевает, не отпускает, а только глубже впивается в грудную клетку, распуская по ней ледяные когти.

Тук.

      Можно сколько угодно убеждать себя, что всему виной усталость. Что ей кажется. Что страх ничего не доказывает. Но он редко возникает на пустом месте.       Гром внезапно раскалывает ночь с такой силой, что Авелина вздрагивает всем телом и резко вскидывает голову. Мокрая одежда липнет к спине, холодная ткань неприятно касается кожи между лопаток.       Она оглядывается.       В квартире темно. Лишь фонарь за окном пробивается сквозь щели жалюзи, расчерчивая комнату тусклыми жёлтыми полосами.       Ещё один раскат грома.       Авелина не знает, что именно пытается найти.       И всё равно ищет.       Стоит глазам привыкнуть к полумраку, как взгляд цепляется за едва заметное движение возле приоткрытой двери спальни Из груди вырывается сиплый вдох, но уже через мгновение приходит понимание, что это всего лишь занавеска.       Порыв ветра из распахнутого кухонного окна подхватил лёгкую ткань, заставив её качнуться в темноте. Облегчение выходит коротким, неровным и истеричным. Не сводя взгляда с комнаты, Авелина тянется к выключателю.       Пальцы наконец нащупывают клавишу.

Щелчок.

      Свет не загорается.       Электричества нет.       И в ту же секунду совсем рядом протяжно скрипит половица. Авелина резко отшатывается и всем телом вжимается в дверь, сипло втягивая воздух.       — Тебе кажется… Тебе кажется!.. — шепчет она дрожащими губами.       Авелина судорожно сглатывает и с такой силой впивается ногтями в ладони, что кожу пронзает острая боль. Это действительно помогает. Боль возвращает ощущение собственного тела, только со страхом ничего сделать не может.       — Это просто соседи, — выдыхает Авелина беззвучно. — Просто соседи…       Из груди вырывается короткий, ломаный смешок. Дом старый. Половицы давно рассохлись, перекрытия ходят ходуном, и шаги этажом ниже вполне могли отозваться здесь лёгкой вибрацией.       Всё логично.       Всё можно объяснить.       Вот только Авелина слишком хорошо знает, что это невозможно.       Она совсем не слышит соседей, а у них ведь маленький ребёнок, которому едва исполнился год. Обычно он плачет почти без остановки, день за днём наполняя тонкие стены пронзительным криком. Но сейчас нет ни единого звука.

Никого и ничего не слышно.

      Авелина снова и снова убеждает себя, что тень, скрип и ощущение чужого присутствия за спиной — лишь последствия переутомления. Потому что другая версия слишком страшна. А страх способен подчинить себе разум, стереть грань между реальностью и воображением, заставить увидеть то, чего не существует.       Верит ли она своему отцу?       Пальцы сами находят цепочку с медальоном в виде бабочки, старый подарок отца, он всегда говорил, что бабочка символизирует бесконечность жизненного цикла, смерть, за которой неизменно приходит новое рождение.       Авелина медленно сбрасывает мокрые сапоги и босыми ногами ступает на ковёр. Жёсткий свалявшийся ворс неприятно колет ступни, но ей всё равно. Она не собирается задерживаться здесь надолго.       Пройдя в комнату, Авелина стягивает с плеч тяжёлое промокшее пальто и бросает его на спинку стула, после чего ещё раз быстро обводит напряжённым взглядом спальню.       Ей хочется спросить:       — «Кто здесь?»       Но она никак не хочет услышать ответ.       Поэтому выбирает молчать.       Авелина торопливо снимает свитер, следом джинсы, наскоро вытирает полотенцем светлые мокрые волосы и всё это время из последних сил заставляет себя не оборачиваться.       Ей кажется, что из темноты за ней кто-то наблюдает.       Что тяжёлый, неподвижный взгляд медленно скользит по её обнажённой коже вдоль лопаток. То и дело ей чудится шорох. Скрип. Чей-то медленный и тяжёлый вдох. Но комната остаётся пустой.       Авелина натягивает старый тёплый свитер. Мама подарила его ей три года назад на Рождество. Ногти снова впиваются в ладони. С кровати она подхватывает телефон-раскладушку и как можно тише выходит в соседнюю комнату, будто боится привлечь внимание того, кто, возможно, всё-таки здесь.       Холодный ветер из распахнутого кухонного окна ползёт по босым ногам. За окном снова раскатывается гром, а дождь с яростью хлещет по стёклам.       Экран телефона вспыхивает мягким светом.       Щурясь, Авелина успевает прочитать всего несколько сообщений от Тони.       Он спрашивает, где она, почему не отвечает, пишет, что уже вычислил её новый адрес и сейчас едет к ней. Сердце болезненно сжимается, и она гадает, что его так напугало, неужели что-то случилось? Авелина торопливо нажимает на кнопки, собираясь написать, что с ней всё в порядке, но не успевает.       В дальнем углу комнаты, куда ложится лишь узкая полоска света, пробившаяся сквозь жалюзи, медленно проступает силуэт.       Кровь будто мгновенно отливает от лица, рук и ног Авелины, тяжёлой волной приливая обратно к сердцу, готовому в миг разорваться. Между рёбрами туго стягивается что-то невыносимо тяжёлое, пальцы беспомощно сжимают телефон, но перестают слушаться.       Раскладушка выскальзывает из руки, падает на ковёр с глухим стуком, а сама Авелина делает шаг назад и застывает, неподвижная, совсем как одна из музейных статуй, возле которых отец когда-то подолгу останавливался вместе с ней.       Сквозь шум дождя и далёкие раскаты грома в комнате отчётливо слышится чужой, глубокий вдох. Когда очередная молния вспарывает темноту ослепительно-белой вспышкой, Авелина наконец видит его и перестаёт дышать.       — Кто ты?.. — шепчет Авелина осипшим голосом.       Даже сидя, незнакомец кажется огромным, пугающе высоким и массивным, будто одним своим присутствием заполняет всю комнату. Широкие плечи выглядят расслабленными лишь на первый взгляд, за этой неподвижностью ощущается хищная готовность сорваться с места в любую секунду.       Чёрная тактическая форма плотно облегает его мощное тело, подчёркивая тяжесть фигуры, на поясе у него закреплены ножи, запасные магазины и кобура. На ногах тяжёлые армейские берцы, а нижнюю половину его лица скрывает маска и спутанные тёмные волосы спадающие до линии челюсти.       И только его левая рука странно блестит в полумраке, металл отражает полосы света.       Это протез?..       Но таких ведь не бывает…       Чёткая жёлтая полоса света, пробившаяся сквозь щель между створками жалюзи, рассекает его лицо, выхватывая из темноты лишь одну деталь — глаза. Авелина знает, что столько равнодушия не должно помещаться в одном человеке.       Следующая вспышка молнии делает силуэт ещё отчётливее и ещё страшнее.       Пальцы в чёрной перчатке небрежно лежат на рукояти пистолета, покоящегося у него на колене, дуло направлено в пол, но это ничего не значит, потому что он может поднять оружие и выстрелить в любую секунду.       Кто этот неизвестный с автоматом за спиной и заряженным пистолетом в руке, и зачем он здесь?       Ответа у неё нет.       Мысль о бегстве рождается электрическим импульсом проходя по нервам и заставляя мышцы всего тела напрячься, готовые к действию.       — «Беги, немедленно!»       Однако ноги становятся ватными, колени перестают слушаться, а тело будто отключается, переходя в аварийный режим, словно психофизическая реакция на опасность — стандартный протокол, но каждый раз система ведёт себя так, будто сталкивается с этим впервые.       За окном мимо дома проносится полицейская машина, красные с синими отблески скользят по серым стенам, сирена разрывает ночь, Авелине отчаянно хочется закричать, но горло сжимается намертво.       — «Беги!»       Алый свет пробегает по металлической руке незнакомца, вспыхивает на гладких пластинах и гаснет.       Уже в следующий момент он начинает двигаться.       Сначала едва заметно меняется положение его спины, затем под тяжестью тела скрипят пружины старого кресла, он поднимается, выпрямляясь во весь рост, отчего комната сразу становится теснее.       Он действительно огромен, настолько, что в полумраке кажется, будто его макушка касается потолка. Осознание приходит медленно — он идёт к ней, и никаких переговоров не будет.       — Что… — судорожно выдыхает Авелина. — Что тебе нужно?       Он сильнее и быстрее, а значит, у неё почти нет шансов.       Авелина всегда бежит, с самого детства, от опасности, тревоги, близких, собственной памяти, прячась за спиной Тони, в лабораториях отца, в работе, в молчании — где угодно, лишь бы не смотреть прямо на то, что её преследует.       «Трусиха!» — дразнил её брат в детстве, когда Авелина без всякой причины боялась войти в ледяную воду хотя бы по колено. Сейчас она слышит его голос так отчётливо, будто он стоит рядом.       Если она закроет глаза, незнакомец остановится?       Ответа не следует, и глаз Авелина не закрывает       «Ну же, дочка, возьми себя в руки!» — рявкает в памяти голос отца, а она резко бросается в сторону.       Что-то серебристое со свистом проносится мимо лица, и спустя долю секунды нож с силой врезается в деревянную раму двери спальни, лезвие входит так глубоко, что старая древесина трескается, осыпая пол мелкой щепой.       Авелина даже не успевает вскрикнуть.       Он решил убить её сразу?       Отклонение от миссии.       Сердце сжимается, пропускает удар и снова начинает биться с болезненным рывком. Незнакомец опускает руку и возвращается в прежнюю стойку так плавно, словно только что не метнул нож в нескольких сантиметрах от её головы.       — «Ну же, беги!»       И теперь тело наконец слушается, Авелина срывается с места, молясь, чтобы это оказалось сном, страшным кошмаром, который вот-вот закончится. Она проснётся в холодном поту, спустится на кухню и найдёт пьяного Тони на диване, поможет ему подняться, отведёт в спальню, а утром всё окажется как прежде. Но сон не заканчивается, мать с отцом всё ещё мертвы, а за спиной раздаются чужие шаги.       Коридор вытягивается перед глазами в бесконечный узкий тоннель, старые доски скрипят под босыми ступнями, и главное — не споткнуться, не упасть, не позволить себе остановиться и подумать.       Авелина резко сворачивает в спальню, где на двери нет замка, зато есть окно, второй этаж, не так уж высоко. Синяки, переломы, кровь — всё лучше того, что случится, если он доберётся до неё.       Ведь он явно не вор и не маньяк. Слишком собранный, слишком точный. Военный или наёмник? Он следил за ней. Мысли превращаются в хаотичный гул. Её отец мёртв, а Говард Старк был великим учёным и лучшим инженером Америки. Он оставив после себя компанию, разработки, секретные данные и множество врагов.       Половина его наследства теперь принадлежит Авелине, а значит, половина того, что он создавал и хранил, отныне связана с её именем.       Его подослали к ней.       Но кто?       До окна остаётся несколько шагов, когда из темноты возникает рука, чёрная перчатка, мёртвая хватка, чужая ладонь закрывает Авелине рот и часть лица, заглушая крик ещё до того, как тот успевает вырваться наружу.       Пальцы незнакомца впиваются в её щёки с такой силой, будто вместо руки её хватает хищная пасть. Авелина дёргается, пытается вывернуться, но силы слишком неравны. Мир резко смещается, распадаясь на рваные пятна, пол уходит из-под ног, и в следующую секунду её швыряют вперёд, с силой вжимая животом в бетонную стену рядом с окном.       Удар выбивает из лёгких весь воздух, перед глазами темнеет, сквозь мутную пелену Авелина успевает увидеть улицу за стеклом — тёмные крыши, свет фар, окна чужих квартир, за которыми продолжается чья-то обычная жизнь, обычная ночь, обычное завтра, в котором её, возможно, уже не будет.       От этого становится до нелепого, по-детски обидно. Ей хочется заплакать, зарыдать, потому что она могла бы быть там…       Мы могли бы быть там.       Она могла бы сейчас ехать в такси, рассеянно смотреть в окно, закинув ногу на ногу, думать о работе и наконец решить, стоит ли соглашаться на свидание с Джереми. Отец говорил, что ей следовало ответить ему взаимностью — хорошая семья, достойное образование, подходящая партия, а она всегда была послушной дочерью, и возможно, они даже сошлись бы характерами.       Стоило поступить так, как велел отец.       Стоило послушаться.       Стоило быть умнее.       И дома её ждал бы тёплый ужин, было бы уютно и безопасно, там был бы Тони, возможно, даже трезвый. Но вместо этого она здесь, прижата к стене, зажата между чужим телом и собственным концом.       Твёрдый широкий торс незнакомца вдавливает её ещё сильнее в стену, так что кажется, будто рёбра вот-вот не выдержат. Боль уже расходится по позвоночнику и животу глухими волнами. На языке появляется солёный металлический привкус.       Он догнал её, конечно, на что она вообще надеялась?       В ванной спрятан пистолет, нужно было бежать туда, нужно было двигаться быстрее, думать быстрее, нужно было…       Боль обрывает мысль, в груди жжёт, лёгкие работают короткими рывками, Авелина судорожно хватает воздух ртом, но его всё равно не хватает.       Никто не услышит её крика, никто не поднимется по лестнице, чтобы проверить, что происходит, никто не придёт, никто не поможет, она снова совсем одна…       Мы снова одни.       А если Тони всё-таки успеет, этот человек убьёт и его?       Человек ли он вообще?       — Нет! Отпусти! Отпусти меня! — голос срывается на визг, когда Авелина начинает биться и извиваться, пытаясь выгнуться из-под чужого тела, но чем сильнее она сопротивляется, тем больнее становится.       Металлическая ладонь давит ей на затылок, удерживая голову у стены, дуло пистолета упирается в поясницу, щёку царапает шероховатая штукатурка, из разбитой губы по подбородку течёт кровь, комната медленно начинает плыть перед глазами.       Может быть, так даже легче, может быть, потерять сознание — лучшее, на что она способна сейчас рассчитывать…       Тут же следует резкий рывок, грубый, сильный, почти нечеловеческий, Авелину разворачивают так резко, что суставы протестующе отзываются болью. Её спина с силой врезается в стену, край оконной рамы бьёт по затылку и лопаткам, перед глазами вспыхивают искры.       Пальцы сомкнувшиеся на её шее холодные и, как ни странно, металлические, они обхватывают её горло с точно рассчитанной силой. Незнакомец пока не душит её по-настоящему, лишь сдавливает достаточно, чтобы Авелина сразу поняла, кому здесь принадлежит право на следующее движение.       Она хватается за его запястье, скребёт ногтями по серебристому протезу, но пальцы беспомощно соскальзывают с идеально гладкой поверхности. Его хватка тем временем уже оставляет на коже следы, которые к утру расцветут тёмными синяками, если, конечно, она доживёт до утра, если сможет.       Нужно что-то сказать, умолять, просить, попытаться вызвать в нём хоть каплю жалости, но из горла не выходит ни звука. Его тень накрывает её целиком, лёгкие то расширяются, то снова болезненно сжимаются, не позволяя сделать полноценный вдох, паника поднимается новой волной.       И всё же ноги ещё не подвели её окончательно, слепая, отчаянная вера в спасение заставляет попытаться вырваться. Авелина резко вскидывает колено, целясь изо всех сил, но прежде, чем удар достигает цели, незнакомец перехватывает её бедро.       — Прекрати, — говорит он, и на мгновение ей кажется, что она ослышалась, но уже в следующую секунду он с силой толкает её обратно. Тело пронзает острая боль, сустав почти выворачивает, сухожилия ноют, а крик застревает глубоко в горле, так и не вырвавшись наружу.       Он зажимает её ногу между собственным телом и стеной, лишая возможности пошевелиться. Из-под его чёрной маски доносится низкий грудной звук, больше похожий на раздражённое рычание, чем на человеческий выдох. Кобура на его бедре больно впивается ей в ногу, и Авелина окончательно теряет равновесие.       — Не шевелись, — его голос низкий и хриплый, ужасающий. Незнакомец упирает дуло пистолета ей в живот. — Иначе я тебя пристрелю.       Несмотря на грохот дождя за окном, Авелина слышит каждое слово отчётливо.       Актива не учили вести переговоры, его учили требовать и угрожать, брать нужную информацию силой, ломать сопротивление быстро, без сомнений и колебаний.       По коже проходит колючая волна мурашек, незнакомец на мгновение сильнее вдавливает пистолет в её живот, а затем неожиданно убирает оружие и возвращает его в кобуру, но облегчения это не приносит, напротив.       Авелина не поднимает головы, потому что боится снова увидеть его глаза, боится не найти в них ни жалости, ни сомнения, ни хотя бы слабого намёка на человечность. А он, кажется, как раз наоборот — пристально рассматривает её.       — Где сыворотка? — вопрос звучит тяжело и требовательно.       Авелина сглатывает, мысленно повторяет его вопрос по слогам, стараясь вытащить из него смысл, однако в висках пульсирует одна лишь паника. Металлический палец скользит вдоль её шеи и надавливает ей на гортань. Горло сводит болезненным спазмом, она невольно поднимает взгляд.       Её встречает безжалостный оскал смерти. Радужки его глаз светлые, почти бесцветные, а зрачки расширены настолько, что кажутся провалами в чёрную ледяную воду, в них нет ничего, за что можно было бы зацепиться.

Щелчок.

      Металлический щелчок резко возвращает её в реальность.       Незнакомец повторяет вопрос, теперь ещё чётче, сквозь стиснутые зубы:       — Где сыворотка суперсолдата?       Он наклоняется ближе. Его дыхание, тяжёлое, затхлое, с неприятным химическим привкусом, от него пахнет медикаментами, препаратами и чем-то искусственным, лабораторным, въевшимся в тело так глубоко, что от этого уже невозможно избавиться.       Кто он, чёрт возьми, такой?

Зимний Солдат.

      Авелину пробирает озноб, и следом из памяти поднимаются обрывки прошлого: документы, слухи, приглушённые разговоры в отцовском доме, папки из закрытого архива, которые никогда не должны были попасться ребёнку на глаза.       Он — легендарное оружие Гидры, призрак, советский убийца, о котором говорили так, словно он не человек, а оружие. В архиве её отца хранились материалы о нём, и сейчас, глядя в эти пустые глаза, Авелина понимает, что он знал куда больше, чем когда-либо рассказывал ей.       Авелина в детстве любила пробираться в отцовский архив. Одну из папок она помнит особенно хорошо, самую тонкую, почти пустую, внутри которой лежал единственный чёрно-белый снимок, где едва различалась тень лица, скрытого маской, и металлическая левая рука с звездой на плече.       Авелина не помнит, откуда тогда точно знала, что звезда на его руке красная, но зато хорошо помнит лицо отца, когда тот вырвал бумаги из её рук, тревожный взгляд, нервное движение пальцев, плотно сжатые губы.       Он что-то знал, но чего именно он боялся, кого, кто ведёт на неё охоту сейчас и что за чудовище стоит перед ней? Если это действительно Зимний Солдат, о спасении можно забыть. А ампула, та самая сыворотка, которую отец незадолго до аварии в спешке передал ей и велел спрятать, лежит сейчас прямо под подоконником всего в нескольких шагах от них.       Если ему нужна разработка её отца, то что же тогда…       Зимний Солдат убил её родителей?       Ведь в ту ночь отец вёз сыворотку Суперсолдат в Пентагон.       Нет, этого не может быть, ей сказали, что произошёл несчастный случай, обычная авария, страшная трагедия, в которой никто не виноват.       Слёзы подступают внезапно, обжигая глаза. Авелина широко распахивает веки и сквозь влажную пелену с отчаянной жадностью пытается разглядеть в безразличном выражении его лица хотя бы слабый намёк на ответ к вопросу, который уже невозможно удержать внутри:       — Ты убьёшь меня? Да?       Солдат молчит.       Первая слеза срывается со светлых ресниц, скользит по щеке и падает на его чёрную перчатку.       Почему его лицо кажется ей знакомым?       Откуда берётся это невозможное ощущение, будто она знает Зимнего Солдата гораздо дольше, чем должна?       И если она вспомнит, спасёт ли это её?       — Где сыворотка?! — требовательно повторяет Солдат. Теперь в его голосе появляется злость и раздражение, угроза.       Металлические пальцы сильнее сжимаются на её горле, в голове поднимается шум, быстро превращаясь в крик и хаос. Авелина дёргается вперёд, резко мотает головой, но тело постепенно немеет, только кулон-бабочка на груди внезапно кажется невыносимо тяжёлым и горячим, словно нагретый свинец.       Безумие.       За окном проносится машина, полоса света на короткое мгновение выхватывает лицо Солдата из темноты. Рука Авелины поднимается вверх, движение выходит нелепым, опасным и почти нежным в своей необъяснимости. Кончики её пальцев касаются края маски с пугающей осторожностью.       Маска срывается с лица Солдата, глухо падая на деревянный пол.

Щелчок.

      Истина приходит не как откровение, скорее как удар током. Перед глазами вспыхивает ночь, метель, белая пустота, несущаяся навстречу с невообразимой скоростью, ветер, режущий лицо, словно ножом, и мир, сужающийся до рёва воздуха, стука колёс и металлической дрожи, проходящей сквозь тело.       Поезд мчится через заснеженную пустошь, разрезая её, как лезвие разрезает плоть. Крыша под ладонями покрыта коркой льда, пальцы вслепую ищут опору, цепляются за выступы, балки и стыки, соскальзывают и снова вжимаются в холодный метал. Вибрация проходит через руки и отдаётся в зубах.       Нельзя отпускать.

Щелчок.

      Солдат резко перехватывает её запястье живой рукой, тёплой, шершавой от мозолей. Авелина замирает, чувствуя, как пульс под его пальцами бьётся так сильно, что он наверняка должен его чувствовать.

Щелчок.

      Стыки рельсов отзываются один за другим.       Щелчок, удар, щелчок, удар.       Поезд несётся вперёд, ветер рвёт волосы, выворачивает шею и вдавливает грудь в ледяной корпус, каждый вдох даётся через боль, усилие и страх.       Ей страшно.       Кожа на ладонях трескается, острый край балки разрезает плоть, тёплая кровь быстро остывает на ветру, Авелина поднимает голову всего на мгновение и видит впереди силуэт.

Щелчок.

      Она снова смотрит на Солдата, но он не поднимает глаз к её лицу, его взгляд прикован к их переплетённым рукам. К её дрожащей кисти, зажатой в его ладони. Но он ничего не делает, и Авелина тоже не может отвести взгляд. Лишь через несколько секунд Солдат медленно поднимает голову.       Металлические пальцы сильнее сжимаются на её шее, и всё же сама Авелина уже не здесь, она там, на крыше мчащегося поезда, посреди чёрной зимней ночи…       В глазах Зимнего Солдата нет пощады, но нет и прежней пустоты, там появляется нечто другое, обнажённое и животное, натянутое до предела. Он смотрит на неё так, как убийца смотрит на жертву, которую по непонятной причине не может добить, как хищник, на которого уже навели оружие, но который всё ещё не желает разжимать челюсти.       Удержать, сломать и присвоить.       Не отдать.       Ей становится страшнее, чем от высоты, бешеной скорости и ледяного ветра, разрывающего кожу на крыше поезда. И всё же Авелина неосознанно тянет свободную руку к его лицу. Зимний Солдат не останавливает её. Он позволяет ей приблизиться, только пальцы на её запястье вдруг сжимаются крепче.       Ладонь Авелины дрожит, когда касается его щеки, она не знает, зачем это делает, не понимает и того, почему он ей позволяет. Его кожа горячая, шероховатая, неровная, короткая щетина колет подушечки пальцев, она ведёт ладонью грубую линию скулы, чувствует, мелкие шрамы, исходящий от него жар и тяжёлый запах тела, пота, лекарств и чего-то ещё.       Зимний Солдат стискивает зубы, под пальцами Авелины двигаются мышцы его челюсти, его дыхание становится неровным, горячим, короткими выдохами обжигая её ладонь и запястье. Его плечи подаются вперёд, он вжимается щекой в её ладонь.       От тревоги у Авелины болезненно сжимаются мышцы живота, сердце колотится прямо в горле, под его металлическими пальцами. Её ладонь медленно скользит ниже, вдоль щеки к линии челюсти, пальцы снова поднимаются вверх, к виску и линии волос.       Зимний Солдат резко втягивает воздух и медленно выдыхает через нос, его лицо остаётся неподвижным, но челюсть снова сжимается, а взгляд ни на мгновение не отрывается от неё.       Пусть в последний раз ей будет не так страшно смотреть в глаза тому, кто её убьёт.       Его пальцы на её запястье начинают дрожать. Солдат наклоняет голову ещё ниже и сильнее прижимается к её ладони, будто хочет, чтобы её ногти впились ему в кожу и причинили боль, вернули в реальность, будто он ищет в ней утешение, которого не имеет права просить.       Монстры так не делают.       Тогда кто же он такой?

Щелчок.

      В нескольких метрах впереди, на крыше мчащегося поезда, стоит тёмный силуэт, развёрнутый вполоборота, держащийся так устойчиво, словно не чувствует ни бешеной скорости, ни ветра, ни снега, хлещущего в лицо.       Металлическая рука вспыхивает коротким серебряным бликом, а на предплечье алеет звезда. Лица почти не видно за тёмными волосами и плотной снежной пеленой, но это уже не имеет значения.       Авелина знает, кто перед ней.

Щелчок.

      Её взгляд начинает беспорядочно метаться по его лицу, цепляется за линию рта, скулу, спутанные волосы, пытаясь найти подтверждение тому, что она и без того уже знает, но до сих пор не решалась принять.       В ушах стоит звон, в висках пульсирует боль, тонкая струйка крови из разбитой губы скатывается на подбородок.       Время пришло.       Авелина резко откидывает голову, распахивает губы в безмолвном крике. Тело уже понимает то, что разум ещё не успевает до конца осмыслить. Система распознаёт угрозу, однако борьба становится бессмысленной просто потому, что всё это больше не имеет значения.

Щелчок.

      Поезд резко входит в поворот, тело дёргает в сторону, пальцы срываются, ледяной поручень уходит из-под ладоней.       Она падает.

Щелчок.

      Зимний Солдат опускает взгляд на её разбитые губы, которые быстро шевелятся, произнося что-то сбивчивое и неразборчивое, но его слух слишком острый, он различает даже потрескивание проводки за стенами соседних квартир, поэтому услышать её шёпот для него не составляет труда.       И всё же он инстинктивно подаётся ближе, кончики его спутанных волос касаются её бледной щеки. Голос Авелины, едва слышный, сорванный едва ли похожий на её:       — Я найду тебя… там…       Зимний Солдат замирает.       Всего на одно мгновение он хмурится, словно повторяет эту фразу про себя, раскладывает её на отдельные звуки и пытается понять, откуда она взялась и почему отзывается внутри, а затем сквозь неё, как осколок стекла сквозь кожу, прорывается другое:       — Обещай мне! Прошу… Только не… Баки!..       Эта боль не похожа ни на одну из тех, что он знает. Ни на рваные раны от пуль, ни на ожоги, ни на электрические разряды, выжигающие память после миссий и оставляющие после себя пустоту, судороги и запах палёной плоти.       Солдат морщится, зажмуривается, потому что никогда прежде он… никогда…       Он не хочет забывать.       Память напоминает систему с автоматическим сохранением: можно снова и снова стирать файлы вручную, но глубоко внутри всё равно остаётся след, остаточная копия, ошибка, которую невозможно вычистить до конца.       — Замолчи! — рычит Солдат сквозь стиснутые зубы. — Хватит!

Щелчок.

      На долю секунды ветер на крыше поезда будто стихает, остаётся только гул в ушах, ночь и снег, летящий наискосок. Авелина снова поднимает голову, теперь силуэт перед ней поворачивается чуть сильнее, словно позволяет рассмотреть себя.

Щелчок.

      Лёгкие будто затягивает липкой плёнкой, а во рту появляется кислый привкус.       — Они сделают тебе больно. Лучше забудь!       Зимний Солдат отшатывается, растерянно, почти беспомощно, но её шею не отпускает, напротив, тянет Авелину за собой.       — Ты нарушил протокол миссии.       — Не превышай своих полномочий.       Авелина судорожно хватается за его металлическую кисть, пытаясь сделать хотя бы один полноценный вдох, тогда Солдат резко шагает вперёд, бьёт себя живой рукой по голове и, глухо зарычав, снова вжимает её невесомое тело в стену.       Боль вспыхивает мгновенно, под давлением ломаются несколько костей.       — Заткнись! — рычит Солдат снова, но теперь обращается уже не к ней, а к самому себе, к голосу в голове, к тому, кто мешает действовать по инструкции.       Кто она такая?       Кто он такой?       Солдат дёргает головой, волосы падают ему на лицо, а в его глазах что-то меняется. Вокруг расстилается белая простыня, покрытая алыми пятнами, и страх, знакомый ему только по медицинскому креслу, снова подступает и обещает вечность.       Это кошмар, клетка, и голоса в голове твердят одно:       — Забудь.       — Не смей.       — Ты должен забыть, Солдат.       — Тебе нельзя помнить.       — Нельзя…       Но где-то другой голос, тихий и настойчивый, перебивает:       — Ты лжёшь.       — Как её звали?       — Кого?       — Скажи её имя!       — Замолчи… — умоляет Солдат.       — Авелина Старк — твоя миссия, — звучит в ответ.       Капли дождя стучат по стеклу мелкой дробью, стекают по запотевшему окну, снаружи проезжают машины, свет их фар скользит по лицам, то выхватывая обоих из темноты, то снова пряча.       Последнее, что слышит Зимний Солдат, — собственное рычание, смешанное с тяжёлым, сорванным дыханием, но и этот звук тонет в чём-то другом: в колыбельной, которую когда-то пела его мать, в тонком писке медицинского оборудования, в шелесте затягивающихся ремней на шее.

Щелчок.

      Холод возвращается, колёса поезда стучат громче, в ушах снова раздаётся тот же звук, щелчок, щелчок, щелчок, а ветер срывает её тело с крыши. Авелина кричит, но он больше не слышит.       — Теперь пора.       И мир погружается в темноту.

Щелчок.