"Неизбежность"

«За каждое слово приходится платить».

Запись: 2018 год. Сибирь.       Только попробуй прикоснуться к миру, и гладь дрогнет, пойдёт рябью, откроется трещина в хрупком зеркале, под которым нет дна и нет неба. Впереди раскидывается море не из воды, а из света. Золотое, тягучее, как расплавленный янтарь.       Оно движется медленно, лениво переливается под тяжестью облаков. Свет не падает, он сочится сквозь их плоть, как сквозь раны. Кажется, что если протянуть руку, то можно зачерпнуть этот свет и он обожжёт, оставит след на ладонях.       Но солнца невидно.       Только его следствие — ослепительное и бесформенное, лишённое источника. Оно висит над миром, как воспоминание о чём-то важном, что было утеряно ещё до рождения. Давит своим присутствием, как ощущение, что кто-то смотрит, но ты не видишь кто.       Птицы скользят в этом свете медленно, почти бесшумно, молча.       Куда они летят неизвестно. Но их полёт настойчив, и в нём есть что-то отчаянное. Они не ищут путь, они просто не падают. И этого достаточно.       Как если бы остановка была равносильна исчезновению.       В этом застое, в этом вязком золоте вдруг приходит мысль. О начале. О первом вдохе. Не сейчас, а когда-то, когда ничто ещё не имело имени, когда свет только-только касался век, ещё слепых от тьмы, из которой они вышли.       Что это было?

Рождение?

Или изгнание?

      Люди называют это началом, но почему тогда первое, что ощущает человек это не лёгкость, а вес? Как будто сама жизнь изначально знала, чем всё закончится, и не пыталась скрыть это. Порой реальность это болезнь с отсроченным диагнозом. Её симптомы медленно подгрызают тебя изнутри, пока ты ещё не знаешь об этом.       Приходит догадка: когда-то всё это уже было.       Не совсем так, не в этих красках, но с тем же внутренним откликом. Словно этот свет уже когда-то падал на кожу. Словно это небо уже висело над головой. Это море уже шумело рядом. А солёный воздух… будто его уже приходилось вдыхать и раньше.       Может быть, рождение — это не первый шаг, а возвращение.       Может, жизнь — это не начало, а продолжение чего-то, что ты не помнишь.       Как шёпот, звучащий из глубины комнаты, куда никто не входил. Тишина давит на уши, и всё вокруг кажется неправильным. Будто сюда не пришли, а были приведены за руку. И шаги сами несут вперёд, потому что идти проще, чем остановиться и спросить: «Чьё же это желание?»

«Чья же на это просьба?»

      Воздух густеет.       Сердце бьётся неуверенно.       Кажется, что всё ещё только начинается, но внутри уже пусто от усталости.       Как будто самое трудное — не умереть, а взойти новой звездой.       Как будто именно этот миг, наполненный тревогой, и есть тот самый первый крик, беззвучный, как у птиц, летящих сквозь золотистый мрак, не зная, где их дом, но не в силах остановиться…       Как руки матери, притянувшие свёрток к груди.       Как руки отца отвергшие своё родство.

Почему всё внутри сжимается от тоски?

Почему, глядя на это величие, чувствуешь не восторг, а тяжесть?

      Как будто возвращение несёт с собой долг — старую неотмененную клятву.       И стоять здесь приходится не просто так. И не впервые.       И не в последний раз.       Просто память ещё молчит.       Где-то далеко отблеск солнца, но оно так и не появляется.       Только свет без источника.       Как смех без радости. Как жизнь без смысла.       Всё вокруг замирает. И человек тоже.       Стоять, не зная, где конец, а где начало — страшно.       И воздух в лёгких становится необъятным с каждым вдохом. Не потому, что не хватает кислорода, а потому, что что-то внутри знает: мир дал трещину. Просто взгляд ещё не опущен вниз.       Этот момент тянется вечностью.       Тёплый на вид, но мёртвый внутри.       И стоять в нём приходится, как во сне, где кричишь, а голоса нет.

И никто больше не слышит.

***

Дата: 1931 год.       Над Бруклином висит сизый угольный дым: он выползает из печных труб, оседая на кирпичных стенах, смешиваясь с запахом сырой листвы, пыли и нагретого металла.       Из распахнутого окна первого этажа доносится глуховатый голос радиодиктора, перечисляющего новые закрытия фабрик и очередное падение цен.       Во дворе двое мужчин в потёртых пальто молча бросают кости на перевёрнутый ящик из-под овощей. Один раз за разом растирает озябшие ладони, другой то и дело поглядывает на улицу.       — Баки, хочешь зайти в дом? — голос мальчишки звучит ещё тоньше обычного после недавней драки. — Маме вчера заплатили за неделю. Она яблочные коржи испекла!       Ветер треплет светлые волосы Стива, бросает пряди ему в глаза. Он смахивает их тыльной стороной ладони и заодно размазывает по виску кровь из рассечённой брови. Когда Баки смотрит внимательнее, мальчишка поспешно улыбается, словно разбитое лицо, это пустяк, не заслуживающий беспокойства.       — Ты опять меня вытащил, — говорит Стив с неловкой улыбкой, стараясь не смотреть прямо на друга. — Я твой должник.       Баки морщится. Благодарность Стива всегда его раздражает, будто между ними ведётся какой-то счёт.       Стив Роджерс выглядит куда младше своих тринадцати лет: низкий, болезненно худой, с острыми плечами и слишком большими для тонких ног ботинками. На локтях школьного пиджака темнеют аккуратные заплаты, колени брюк заштопаны нитками другого оттенка.       Впрочем, в их квартале на это никто не обращает внимания. Одежду здесь носят до тех пор, пока ткань окончательно не расползалась в руках, а затем разрезают на тряпки, подкладки и лоскуты для новых заплат.       За несколько месяцев их дружбы вытаскивать Стива из драк стало для Баки привычкой. Поначалу он был уверен, что после пары разбитых губ Роджерс наконец поймёт простую вещь: нельзя в одиночку лезть на ребят вдвое крупнее себя и всякий раз рассчитывать на чудо. Но Стив, похоже, считает отступление куда более страшным поражением, чем синяки.       — Снова, — протягивает Баки, но улыбка быстро исчезает, когда он замечает содранные ладони и распухшее колено друга. — В который раз уже, Роджерс? Ты понимаешь, что однажды меня рядом не окажется?       Четырнадцатилетний Баки старше Стива всего на год, но рядом с ним кажется почти взрослым. Он выше на целую голову, шире в плечах и двигается с той лёгкой уверенностью, которая особенно раздражает тех, кому её недостаёт.       На школьных состязаниях он бегает быстрее большинства старших ребят, а в боксёрском зале тренер уже разрешает ему стоять в паре с более тяжёлыми мальчишками. В драках это помогает, хотя Баки предпочитает считать победой тот случай, после которого удаётся вернуться домой без порванной рубашки.       — Ну, кто-то ведь должен их останавливать, — беззаботно пожимает плечами Стив.       — А, то есть ты решил, что это обязательно должен быть ты? — цыкает Баки, качаясь на пятках.       Стив отводит взгляд и потирает затылок. Содранные колени неприятно саднят под брюками, а холодный ветер пробирается сквозь разорванную ткань.       — Ну, я… — он заминается, запинается и, сглотнув, решает сменить тему. — Так ты зайдёшь или нет?       — А твоя мама не рассердится? — спрашивает Баки.       — На тебя? Нет. Она всё равно до вечера в госпитале. — говорит Стив и, помедлив, добавляет: — Мама знает про тебя. Я ей рассказывал.       — Только хорошее, надеюсь? — хмыкает Барнс.       Стив виновато чешет затылок.       — В основном то, что ты часто спасаешь меня.       Они пересекают узкий двор и поднимаются на крыльцо. Доски жалобно прогибаются под ногами, а разбухшая от осенней сырости дверь поддаётся лишь после того, как Стив привычно толкает её плечом.       Дом Роджерсов встречает Баки запахом угольной золы, влажного дерева и недавно испечённых яблок. В узкой прихожей сумрачно даже днём. Обои возле потолка отошли длинными полосами, на досках пола белеют старые трещины, а под самым большим пятном от протекающей крыши стоит эмалированный таз.       И всё же здесь не чувствуется заброшенности: на спинке стула аккуратно сложено штопаное бельё, на подоконнике зеленеют растения, а из кухни тянется такое домашнее тепло, что Барнс невольно задерживается на пороге.       Его не смущают ни пятна на потолке, ни запах сырости. Семья Барнсов живёт немногим лучше. Последние два года он слишком часто слышит, как родители по ночам вполголоса считают оставшиеся деньги, и слишком хорошо знает, почему мать режет хлеб всё более тонкими ломтиками.       В его четырнадцать ему, наверное, ещё не следует думать о том, чем будут ужинать младшие, но подобные мысли давно стали частью каждого дня.       Отогнав эти мысли, Баки снимает потёртый школьный пиджак и вешает его на единственный свободный крючок возле двери. Затем идёт за Стивом, с любопытством осматриваясь по сторонам.       Гостиная оказывается довольно просторной. Возле стены стоит вытертый диван, прикрытый двумя разными одеялами, под ним виднеется колесо деревянной игрушечной тележки. Низкий столик завален газетами, счетами и детскими рисунками, а всё свободное место на подоконнике занимают горшки и банки с растениями. Некоторые листья уже пожелтели, но кто-то продолжает заботливо поворачивать их к свету.       Сложив руки за спиной, Баки проходит вдоль стены и рассматривает немногочисленные фотографии. Карточки выцвели, края у некоторых потёрлись, но стёкла в деревянных рамках тщательно протёрты.       На одной карточке совсем маленький Стив улыбается на руках у незнакомого мужчины, должно быть, отца, погибшего на войне. На другой он стоит рядом с матерью, серьёзный и прямо причёсанный. Третья фотография сделана позднее: рядом с ними сидит светловолосая девочка, худая, настороженная и непривычно неподвижная перед объективом.       Баки хмурится, всматриваясь в её мягкие черты лица.       Сестра? Странно. За несколько месяцев Стив ни разу о ней не упомянул. Не мог же он забыть о собственной сестре?       Оклик Стива выводит его из задумчивости. Баки поворачивается и проходит на маленькую кухню, где когда-то светлая краска пожелтела от печного дыма и времени. На дверцах шкафчиков проступают старые слои краски, а возле ручек дерево отполировано сотнями прикосновений.       На стене висит прошлогодний календарь с рекламой «Кока-Колы»: чистая оборотная сторона ещё пригодится для записей, поэтому выбрасывать его никто не собирается. В углу темнеет старая угольная плита с эмалированным чайником на конфорке. Рядом на табурете стоит жестяное ведёрко для золы, а над ним сушатся две пары носков.       На полках стоят банки с сушёными яблоками, фасолью и цикорием, который все называют кофе только из упрямства.       — Чай будешь? — спрашивает Стив, открывая верхний шкафчик. — Мама теперь заваривает яблочную кожуру, но на вкус… почти похоже.       Он достаёт жестяную банку, ставит чайник ближе к огню и разворачивает на столе чистое полотенце, под которым лежат коржи.       Сладкий запах яблок сразу напоминает Баки, что с утра он съел только кусок хлеба. Желудок предательски сжимается, и он поспешно отодвигает стул, заглушая скрипом тихое урчание.       — Я не привередливый. Наливай.       Баки снова оглядывается.       На ручке одного шкафчика висит выцветшая синяя лента, на подоконнике стоят две разноцветные бутылки, превращённые в вазы, а на клеёнчатой скатерти темнеет круглый след от горячей кастрюли.       Наверное, в домах на Пятой авеню теплее, просторнее и никогда не приходится ставить таз под протекающий потолок. Но Баки сомневается, что там яблочные коржи пахнут так же.       Отец часто ругается за ужином: говорит о людях, которые по-прежнему заказывают дорогой алкоголь в ресторанах, пока другие выстраиваются за бесплатным супом. Баки обычно слушает вполуха. Но всё же слушает.       Баки отворачивается к небольшому окошку. Там, на шкафчике возле окна стоит радиоприёмник с потёртой шкалой и тканью, натянутой поверх динамика. По вечерам семья, вероятно, слушает музыкальные программы, комедийные постановки или новости о президенте Гувере и растущей безработице.       За окном медленно гаснет октябрьский день. Красноватый свет цепляется за верхние этажи кирпичных домов, оставляя двор в ранней прохладе и синеватой тени.       Где-то хлопает дверь, продавец выкрикивает последние цены, по тротуару с грохотом катится металлический обруч. На улице ревёт старый «Форд». Двигатель кашляет, захлёбывается и наконец смолкает. Мужчина за рулём несколько секунд сидит неподвижно, а потом с усталым проклятием выбирается наружу.       Вечерний город наполняется звуками: где-то всё так же громко играет радио, по улицам идут люди в поисках ночлега, а между ними бегают школьники. Где-то вдалеке ревёт старый Форд, пытаясь завестись — хотя не у всех есть деньги даже на бензин.       Закат действительно чудесный.       Мысли Баки возвращаются к дому. До темноты нужно забрать младшую сестру, принести уголь и проверить, поели ли братья. Родители вернутся поздно, а значит, вечер снова останется на нём.       Из раздумий Баки выводит не свист чайника и не голос Стива, а короткий девичий смешок — звонкий, насмешливый и совсем близкий. Он моргает, не сразу понимая, откуда взялся третий человек, и опускает взгляд.       Возле стола стоит девочка лет одиннадцати. Сходство со Стивом заметно сразу: те же светлые волосы и прозрачная бледность, та же болезненная худоба, которую не скрывает даже свободная одежда.       Из двух неровных кос выбились тонкие пряди и теперь пушатся вокруг головы, отчего девочка немного напоминает растрёпанный ветром одуванчик.       И всё же лицо у неё совсем другое: курносый нос, светлые брови, плотно сжатые губы и большие голубые глаза, которые кажутся слишком внимательными для ребёнка.       — «У них разные отцы?» - сразу же задаётся вопросом Барнс.       Девочка лишь немного ниже Стива, однако из-за тонких плеч и хрупкого сложения выглядит младше. При этом в её позе нет ни робости, ни детской растерянности. Девочка держится прямо и разглядывает незнакомца так сосредоточенно, будто именно ей предстоит решить, можно ли позволить ему остаться в доме.       В руках она держит стеклянную банку, накрытую куском марли и обвязанную бечёвкой. Внутри по сухим веточкам медленно ползёт крупный тёмный жук, время от времени царапая лапками стекло.       Баки невольно хмурится. Котёнок или лягушка его бы не удивили. Но нечто с блестящим панцирем и слишком большим количеством лап он предпочёл бы рассматривать с другого конца кухни.       Девочка замечает его выражение и прищуривается.       Несколько секунд они молча разглядывают друг друга.       Баки первым усмехается.       Она не отвечает. Только чуть поднимает подбородок, словно уже решила, что он ей не нравится. После этого поворачивается к Стиву и начинает с ним спорить о том, можно ли оставить жука на кухне.       Старший Роджерс тычет пальцем на улицу, а девочка упрямо заталкивает на полку стеклянную банку.       — Не знал, что у тебя есть младшая сестра, — бубнит Баки, прерывая быстро разворачивающуюся семейную ссору.       Авелина, уже успевшая забыть о споре, цепляется ладонями за край стола и снова смотрит на Баки. После слов брата её лицо меняется. Взгляд быстро перебегает со Стива на незнакомца и тяжелеет от обиды.       — «Как это — не рассказывал?»       Баки старше всего на несколько лет, но сидит с такой уверенностью, будто давно привык занимать столько места, сколько захочется. Локти лежат на столе, плечи расправлены, а на губах застыла лёгкая, самодовольная улыбка, словно он уже успел почувствовать себя здесь своим.       Авелине это сразу не нравится.       Ей одиннадцать, и она уже достаточно взрослая, чтобы понимать: этот незнакомый мальчишка каким-то образом успел занять рядом со Стивом место, которое прежде принадлежало только ей.       Однако признаться в ревности она не смогла бы даже самой себе. Поэтому девочка лишь сильнее прижимает к груди банку и хмуро смотрит на гостя.       Баки замечает её взгляд.       — И как тебя зовут? — спрашивает он, кивнув на банку. — Или сначала представишь своего приятеля?       Авелина опускает глаза на жука, будто не сразу понимает, о ком идёт речь, а затем снова смотрит на Барнса.       — Он тебе не приятель.       — Это я уже понял.       — И не чудовище, если ты собирался так сказать.       Баки приподнимает брови. В её голосе нет ни смущения, ни той осторожной вежливости, с которой младшие обычно разговаривают со старшими. Только настороженность и плохо скрываемое раздражение.       — Ладно, — усмехается он. — Тогда как зовут тебя, мелкая?       Губы Авелины тут же сжимаются.       — Я не мелкая.       — Правда?       Он переводит взгляд с неё на Стива, будто сравнивает их рост. Авелина прекрасно понимает, что он делает это нарочно, и оттого сердится ещё сильнее.       — Ты сам ненамного старше, — отрезает она. — А ведёшь себя так, будто тебе уже лет тридцать!       Баки на секунду замолкает, после чего тихо смеётся.       — У неё всегда такой характер? — спрашивает он у Стива, хотя продолжает смотреть на Авелину.       — Я всё слышу, — предупреждает она.       — На это я и рассчитывал.       Авелина ставит банку на стол чуть резче, чем собиралась. Стекло глухо стукается о дерево, жук внутри тревожно шевелится среди веточек.       — А ты чего вообще здесь сидишь? — спрашивает она. — Это наши коржи.       — Авелина, — укоризненно произносит Стив.       Она бросает на брата короткий взгляд. Обида снова проступает на лице, совсем детская и потому особенно явная. Стив не только ни разу не рассказал новому другу о ней, но теперь ещё и защищает его в их собственном доме.       — Что? — спрашивает она. — Мама испекла их нам!       — Мама была бы рада угостить Баки.       — Ты не знаешь.       — Знаю.       — Не знаешь!       Они смотрят друг на друга с одинаковым упрямством. Баки переводит взгляд с одного Роджерса на другого и с трудом удерживает улыбку: сходство между ними теперь кажется куда очевиднее.       — Нельзя так разговаривать с гостем, — наконец тяжело выдыхает Стив. — И ты прекрасно это знаешь.       Авелина опускает глаза. Несколько секунд она молчит, проводя большим пальцем по бечёвке, обвязанной вокруг банки. Сердится она всё ещё сильно, но спорить со Стивом при постороннем ей уже неловко.       — Ладно, — нехотя произносит она.       — Что «ладно»?       Девочка набирает воздуха и поворачивается к Баки.       — Извини, что спросила, чего ты сюда пришёл.       Баки склоняет голову.       — Даже не сомневаюсь, что тебе жаль, — хмыкает он.       Его улыбка становится шире, Авелина понимает, что он совсем не обиделся. Почему-то это раздражает сильнее, чем если бы он рассердился.       Она хватает банку со стола.       — Всё равно ты баран, — сообщает она уже у двери, для того, чтобы последнее слово осталось за ней.       — Авелина! — окликает Стив.       Но девочка уже выбегает из кухни. На лестнице раздаётся быстрый топот, затем скрипит верхняя половица и с грохотом закрывается дверь.       Баки ещё несколько секунд смотрит в сторону лестницы. С младшими детьми он обычно легко находит общий язык: достаточно пошутить, показать пару боксёрских движений, когда они просят, или пообещать никому не рассказывать о какой-нибудь проделке. Но сестра Стива, похоже, заранее решила не позволять ему нравиться.       Это неожиданно забавляет.       — Так как всё-таки зовут эту выскочку? — спрашивает он, поднимая чашку.       — Авелина, — отвечает Стив и устало садится напротив. — Она немного упрямая и не любит незнакомых людей.       Сверху немедленно доносится громкий стук, будто кто-то намеренно уронил на пол тяжёлую книгу.       Баки усмехается шире.       — А мне показалось, она не любит конкретно меня.       Стив отламывает уголок коржа и задумчиво смотрит в сторону лестницы.       — Это у неё быстро проходит.       Баки отпивает чай, снова прислушиваясь к шагам наверху.       — Посмотрим.

***

Запись: 2014 год. Сибирь.       Комната напоминает бетонный саркофаг. Замурованный ящик, спрятанный в подвале заброшенной хижины посреди чёрного, как сажа, леса, где деревья растут слишком близко друг к другу, а тени, кажется, не подчиняются солнцу.       Она представляет собой почти идеальный квадрат, похожий на шахматную клетку, из которой нельзя выйти и на которую нельзя перескочить. Потолок низкий, почти нависающий, как лезвие гильотины.       С одной стороны в стену утоплена внутренняя дверь, с другой возвышается тяжёлая двустворчатая внешняя. В самом её центре грубо выведена звезда с неровными лучами, расползающаяся по металлу, как клякса крови на грязной марле. А пол голый, бетонный, расчерчен одной жирной полосой, как тело на патологоанатомическом столе в морге.       Её не пересекают и на неё не ступают.       Здесь никто не объясняет правила вслух, не вешает табличек и не оставляет инструкций. Но всё понятно с первого взгляда, по тому, как замерли фигуры у стен и как никто не приближается к этой черте.       Вдоль стен стоят солдаты в чёрных масках, с автоматами, прижатыми к груди. Они — это тени лишённые имён, лиц и даже языка. Не двигаются, не моргают, не живут. Только исполняют.

У некоторых из них, возможно, давно не осталось собственной воли.

      Единственная лампа даёт тусклый серо-зелёный свет, от которого кожа кажется пепельной, а глаза пустыми глазницами. Воздух вязкий, тяжёлый, пахнет промасленным тряпьём, кислым потом и спиртом, а ещё чем-то иным, едва уловимым, но цепким, как слюна на зубах.

Здесь часто лгут маленьким детям.

      В центре этого тёмного ящика стоит девочка.       Она почти сливается с серым полом и стенами. Не занимает пространства, не требует внимания, не тянет взгляд на себя. Скорее напоминает предмет, незначительную отметку, оставленную до того момента, когда ей снова прикажут ожить.       На вид ей не дашь больше тринадцати. Но этот возраст существует без даты, без нормального прошлого, без обычного течения времени.       Она худощавая, с узкими плечами, которые едва заметно дрожат. Голова чуть склонена, будто её вес уже слишком велик для тонкой шеи. Взгляд опущен. Спина прямая, но не из гордости. В ней нет ни достоинства, ни упрямства, только натянутая дисциплина.

Она — это выдрессированный зверь.

      Волосы у неё короткие, пепельные, заплетены в две аккуратные косички касающиеся её плеч и края жёстко стянутого тактического жилета. На груди ремешки и липучки. Один из карманов едва заметно выпирает. Внутри лежит что-то совсем маленькое.       Всего лишь пуговица.       Под жилетом на девочке плотная кофта с высоким воротом. Он трётся о подбородок и царапает ей шею. Рукава длинные, натянутые до самых пальцев с прорезями. Штаны на ней велики, подвёрнуты у щиколоток и заправлены в берцы, как будто изначально принадлежали кому-то старше, выше, увереннее в себе и в том, что именно следует делать.       Коленки девочки дрожат.       На ногах у неё армейские ботинки. Шнурки завязаны крепко и умело, так, что не развяжутся. Девочка сама их завязывать не умеет. Не знает, как правильно делать узел, потому что кто-то всегда делает это за неё.       Бояться следует правильно.       Ведь лучший страх тот, что не мешает другим.       Но дрожь всё равно ползёт по рукам, и в коротком, почти постыдном порыве слабости ей хочется провести тыльной стороной ладони по щекам, проверить, не осталось ли там следов крови или, что хуже, слёз.       Но девочка не двигается.       Потому что каждое движение — это выбор.       А здесь у неё нет ни тела, ни мыслей, ни желаний.

Всё принадлежит кому-то другому.

      Иногда это ощущается так, словно чужие пальцы копаются у неё в голове, перебирают то, что можно оставить, и вырывают то, что лучше забрать.       В мыслях и памяти у неё много дверей. Какие-то заперты. Какие-то будто никогда не принадлежали ей. И иногда сны говорят на чужом языке, и просыпаться приходиться с ощущением, что она потеряла нечто важное, но даже не может назвать, что именно…

Оно того стоило?

      Тяжёлые, неспешные и равномерные шаги идут эхом по комнате.       Вперёд выходит мужчина чуть выше среднего роста, с осанкой человека, которого учили держать себя даже тогда, когда над головой рушится потолок. Его тёмные волосы коротко подстрижены и зачёсаны набок. На лице нет ни эмоций, ни тени сомнения. Форма на нём отличается от остальных.

Она идёт ему по званию и статусу.

      На запястье у мужчины, там, где рукав слегка приподнят, виднеется часть какой-то татуировки. Узоры незнакомые, закрученные. Девочке иногда кажется, что это карта лабиринта, и если однажды понять, что там изображено, можно будет найти выход отсюда. Но выше рукава рисунок скрыт, и дальше она никогда не видела что спрятано.

Девочка никогда не узнает, что ждёт её дальше…

      Это ещё одна из загадок этого места.

Он — это куратор.

      Мужчина останавливается сбоку. Между ним и девочкой всего шаг, может быть, чуть больше. Слишком близко, чтобы дышать спокойно. Слишком далеко, чтобы прикоснуться ножом к сердцу.       Девочка не поднимает глаз, но всем телом знает, что он смотрит.       В руках у него плотная папка, прошитая суровыми чёрными нитями. Обложка натянута на жёсткий картон, уже прогнувшийся от частого давления.       Он проделывал это уже десятки раз, и всё же сегодня действует особенно медленно.

Ведь сегодня день его гордости.

      Обложка тихо скрипит, кольцевой фиксатор срабатывает глухим щелчком, и этот звук, едва уловимый, всё равно расходится по комнате, как рябь по чёрной воде.       Девочка всё так же стоит прямо, глаза опущены, плечи неподвижны, подбородок чуть напряжён.

Сегодня на ней нет ошейника.

Но это только сегодня.

      Голос у куратора жёсткий и сухой, с едва заметной хрипотцой. Он проговаривает текст так, как офицер проговаривает приказ на расстрел. И говорит на русском языке.       — Третье мая две тысячи четырнадцатого года. Россия. Территория: Восточная Сибирь. База «Бастион». Задача: коррекция памяти объекта…

Вдох-выдох.

      Узкая грудная клетка девочки едва заметно поднимается и опускается.       Девочка старается не вслушиваться в имена, даты, звания, хотя знает: даже это может однажды обернуться против неё.

За это тоже наказывают.

      — При невозможности — полная очистка. В случае неудачи — ликвидация объекта. Цель миссии: защита информации. Устранение свидетелей. Исполнители: засекреченное экспериментальное подразделение Гидры. Активы: …       Когда звучит её имя, девочка незаметно сжимает кулаки.       Это прозвище давно стало ей ближе того имени, которое когда-то дал ей отец при рождении и которое теперь давно исчезло в истоках памяти.       — …и Зимний Солдат.       На мгновение в комнате будто становится темнее и холоднее. Страшнее. Девочка вздрагивает. Это не совсем страх и не совсем ужас. Скорее нечто глубже, почти неотделимое от тела.       Покорность. Узнавание. Подчинение.

Безысходное принятие.

      В её глазах появляется не столько преданность, сколько та особая тишина, которая наступает сразу после команды биться насмерть. Куратор захлопывает папку и передаёт её стоящему рядом человеку из медицинского отдела…       Волкова сегодня нет.

Девочку передёргивает при одном воспоминании о докторе.

      Куратор снова переводит взгляд.       Лицо у него остаётся неподвижным, но поза меняется. Мужчина сцепляет руки за спиной, медленно выдыхает, и девочке кажется, что вместе с его следующим вдохом она или подавится воздухом, или захлебнётся им.       — Хайль Гидра!       Солдаты по периметру отвечают в унисон без единой заминки.       Их голоса сливаются в один, будто у комнаты вдруг появилась собственная глотка.       Пальцы у девочки дрожат. На секунду ей кажется, что она забыла, что должна сделать. Её движение выходит слишком медленным, почти неуверенным…       Она тянется к руке Зимнего Солдата.       Сначала не касается, только подводит пальцы ближе, будто ждёт, что он сам оттолкнёт её раньше, чем она решится. Но затем её рука всё-таки цепляется за край его кожаной перчатки, не скрывающей металлические пальцы.       Пластины на его плече тут же издают короткий щелчок.       А девочка мгновенно отдёргивает руку.       Актив не реагирует.       Во второй раз она тянется медленнее и как к дулу пистолета.       Сердце начинает биться быстрее, дыхание сбивается, плечи непроизвольно сжимаются. Её маленькая ладонь почти исчезает под металлической рукой Зимнего Солдата, когда она наконец обхватывает его пальцы.       Солдат не отвечает ей тем же.       Но и не отдёргивает руку, а позволяет.       И в этом молчании, в этом бездействии вдруг возникает странное, почти пугающее спокойствие. Девочка поднимает взгляд. Глаза у неё мутные, светлые ресницы спутаны, волосы липнут ко лбу. Она смотрит на него снизу вверх, не ожидая ответа. Половину его лица скрывает маска. Видны только глаза.       Спокойные.       Или пустые.       Совершенно бесстрастные.       — Хайль Гидра, — приглушённо произносит Актив из-под маски.       Девочка повторяет за ним.       Шёпотом.       Без усилия.       Слова слетают с языка по привычке, а не по смыслу.       И в следующую секунду Зимний Солдат едва заметно сжимает её пальцы.       Совсем чуть-чуть.       Не страшно и не больно.       Как будто одобряет.       Или просто подтверждает: так правильно.

Правильно?

      Когда огромные створки начинают медленно расходиться в стороны, этот звук врезается в череп лязгом цепей. Металл воет, заедает, движется с трудом. В воздух поднимается пыль, ледяной иней, мелкая крошка ржавчины.       Девочка напрягается всем телом.       Её дёргает, хотя она изо всех сил старается стоять прямо. За дверью холод, промороженный до самой земли. Снег валит сплошной стеной, ветер рвёт одежду, бьёт в лицо, толкает в грудь. Света почти нет. Снаружи только белая, бесформенная каша из метели и темноты.       Ни деревьев.       Ни теней.       Ни горизонта.       Бежать некуда.       Девочка стоит неуверенно, почти шатко, и на мгновение делает шаг назад, к месту, которое от отчаяния успела назвать своим домом. Но рука Зимнего Солдата удерживает её.       Он идёт первым.       Ботинок девочки соскальзывает на льду у самого выхода, но Актив не даёт ей упасть, даже не оборачиваясь. Он движется молча, без слов, а она тянется следом. Девочка уже привыкла цепляться за взрослых, каждый день выискивая в их лицах хоть что-то знакомое, хоть что-то, что напоминало бы человека доброй воли.       Ветер треплет волосы, колет щёки, снежная пыль режет глаза. Сопровождающий отряд уже ждёт их снаружи. Чёрные силуэты едва различимы сквозь вьюгу. Видны только огни. Маленькие, далёкие точки там, где стоит самолёт, который унесёт их далеко.       Далеко от дома.

Далеко от их родины.

      Страх и бездействие. В этом всё, чем их сделали.       Это её первый выход за пределы того, что она долгие годы считал целым миром. Первый шаг в пустоту, где нет стен, нет потолка, нет голоса доктора, который шепчет в ухо ядом.       Его никогда больше не будет.       Она от него избавилась.

Его кровь на её руках.

Но кто убийца?

      Плечи девочки вздрагивают снова и снова, но шаг не ломается. Пуговица в кармане по-прежнему на месте. Холод металлического протеза Зимнего Солдата кажется теплее всего вокруг.       Молча и рядом.

***

Дата: 1931 год.       В следующий раз Баки видит Авелину спустя несколько недель, в Бруклинском ботаническом саду.       Они со Стивом приходят ближе к вечеру, когда посетителей остаётся совсем немного. За высокой оградой всё ещё шумит город: звенят трамваи, гудят автомобили, газетчики выкрикивают последние заголовки. Но здесь эти звуки быстро стихают, растворяясь среди шороха листвы и редкого птичьего щебета и шороха гравия под ногами.       Осень уже успела тронуть сад.       На дорожках лежат влажные кленовые листья, кусты потемнели после недавнего дождя, а над низкими зарослями поднимается тонкий запах земли, прелой травы и холодной воды. Между ветвями просвечивает бледное октябрьское небо.       Баки идёт, засунув руки в карманы, и время от времени поглядывает на Стива.       — Ты уверен, что она всё ещё здесь?       — Уверен, — отвечает тот, хотя звучит не слишком убедительно. — Она часто сюда приходит. Мама разрешает, если Авелина возвращается до темноты.       — Одна?       — Здесь недалеко от дома.       Баки хмыкает, но ничего не говорит. Его собственных младших едва удаётся удержать во дворе, а сестра Стива, похоже, добровольно проводит свободное время среди кустов и табличек с названиями растений.       — И что она здесь делает?       — Не знаю. Смотрит на всякое.       — На жуков?       Стив бросает на него короткий взгляд.       — Не смейся над ней.       — Я и не смеюсь, — со смешкой пожимает плечами Барнс.       — Пока что.       Баки усмехается и легонько толкает друга плечом. Стив качается в сторону, но быстро восстанавливает равновесие и упрямо ускоряет шаг, словно теперь должен доказать, что совсем не устал.       Авелину они находят в дальней части сада, возле зарослей высоких сухих трав и низких кустарников.       Она сидит на корточках у края дорожки, положив на колени раскрытую тетрадь. Рядом лежит короткий карандаш, несколько собранных листьев и пустая стеклянная банка, накрытая куском марли. Девочка осторожно придерживает пальцем край зелёного листа, пока по его поверхности медленно ползёт небольшая гусеница.       Она так увлечена, что не слышит приближающихся шагов.       — Лина! — зовёт Стив.       Авелина поднимает голову, и её лицо сразу меняется. Сосредоточенная складка между бровями исчезает, большие голубые глаза светлеют.       — Стиви!       Она прежде осторожно переносит лист с гусеницей под ближайший куст и только потом закрывает тетрадь, поднимается и отряхивает землю с коленей.       На ней одежда, которую прежде носил Стив: коротковатые брюки с заплатами, выцветшая рубашка и старый свитер, рукава которого приходится подворачивать. Ботинки тоже немного велики, поэтому при ходьбе хлопают по пяткам.       Одна из двух её кос почти распустилась, на пальцах остались зелёные следы от растений, а поперёк бледной щеки тянется тёмная полоса земли. Судя по всему, собственный вид Авелину ничуть не беспокоит.       Она подбегает к брату и обеими руками хватается за его рукав.       — Я нашла ещё одну. Думаю, это гусеница махаона, но здесь нет растения, которым они обычно питаются… поэтому я пока не уверена!       Стив улыбается так, будто понял хотя бы половину.       — Покажешь потом.       Барнс фыркает.       Авелина кивает и уже собирается продолжить, но замечает стоящего рядом Баки. Радость на её лице не исчезает, только становится сдержаннее.       Она узнаёт его сразу.       Баки кажется ещё выше, чем на кухне. На одном плече висит школьный портфель, волосы растрепал ветер, а на губах застыла уже знакомая ей самодовольная улыбка, будто он заранее знает, что его присутствию здесь не обрадуются.       Авелина медленно выпускает рукав Стива.       — А он зачем пришёл?       — Помогал мне тебя искать, — объясняет Стив.       — Я не терялась.       — Уже темнеет.       — Я знаю дорогу домой.       — Это мы тоже уже слышали, — вмешивается Баки.       Авелина поднимает на него глаза.       — Я тебя не спрашивала.       — Я всё равно ответил.       Она уже открывает рот, собираясь возразить, но внезапно морщит нос. Запах табака здесь не редкость, однако сейчас он тянется совсем близко, от воротника чьей-то рубашки.       Авелина подозрительно смотрит на брата.       — От тебя сигаретами пахнет.       Стив вздрагивает и сразу краснеет, хотя виноват вовсе не в том, в чём его обвиняют.       — Неправда!       Он отвечает слишком быстро.       Авелина недоверчиво щурится, затем переводит взгляд на Баки. Тот стоит чуть позади, засунув руки в карманы, и с ненужным усердием рассматривает голые ветви над дорожкой.       Баки и сам чувствует горьковатый дым, въевшийся в ткань рубашки. Днём старшие ребята передавали друг другу сигарету за школьным двором, и он затянулся несколько раз. А теперь запах, как назло, остался на волосах и одежде.       Если узнает мать, ему достанется.       Если тренер — ещё сильнее.       — А-а, — протягивает Авелина, сразу всё понимая. — Это от него!       Баки наконец смотрит на неё.       — Очень проницательно.       — А твоя мама знает?       — А твоя знает, что ты суёшь нос не в своё дело?       Авелина сжимает губы. В светло-серых глазах Баки откровенно блестит веселье. Он не сердится и не смущается. Ему просто нравится выводить её из себя.       — Курить вредно, — заявляет она.       — Спасибо. Я обязательно запомню это.       Баки тихо смеётся.       — Лучше бы ты!..       Стив кладёт ладонь сестре на плечо.       — Лина, не начинай.       Авелина смотрит на него с лёгким возмущением. Она ещё ничего не начала, только сказала очевидную вещь.       Баки тем временем замечает лежащую у её ног тетрадь. Между страницами торчат листья, травинки и узкие полоски бумаги с записями.       — Опять собираешь чудовищ? — спрашивает он, кивнув на банку.       — Я ничего не собираю. Я наблюдаю!       — Большая разница.       — Огромная, — отрезает Авелина. — Но тебе всё равно не понять.       — Почему это?       Она окидывает его оценивающим взглядом.       — Ты куришь. Значит, тебе вообще неинтересно, что происходит с живыми существами.       Логика кажется Баки сомнительной, но спорить с таким серьёзным выражением лица неожиданно весело.       — Хорошо, профессор Роджерс. Расскажи мне.       Авелина прищуривается, явно ожидая очередной насмешки.       — Что рассказать?       — Что ты нашла.       — Тебе всё равно.       — Может, уже нет.       Она ещё несколько секунд разглядывает его, пытаясь понять, говорит ли он серьёзно. Затем нехотя поднимает тетрадь и раскрывает на нужной странице.       Между неровными строками изображена гусеница: слишком крупная по отношению к листу, но нарисованная внимательно, с тщательно обозначенными лапками, полосами и пятнами на теле.       — Вот, — говорит Авелина, поднося страницу ближе к Стиву. — Я видела похожую в книге. Только у этой полосы немного другие и цвет темнее. Может, она просто ещё маленькая.       Баки наклоняется через плечо друга.       — Ты сама рисовала?       Авелина сразу прикрывает страницу ладонью.       — А что?       — Ничего. Красиво.       Она подозрительно смотрит на него, ожидая, что он сейчас рассмеётся. Но Баки впервые не улыбается. Рисунок и правда хороший, аккуратный и подробный, совсем не похожий на бессмысленные каракули его младших братьев.       — Можно посмотреть?       Авелина прижимает тетрадь к груди.       — Нет.       — Я же сказал, что мне нравится.       — От этого я не обязана тебе её отдавать.       — Я и не собираюсь её забирать! - возмущается Баки.       — Откуда мне знать?       — Лина, — с укором произносит Стив.       — Что? Он чужой.       Баки приподнимает брови.       — Между прочим, мы знакомы.       — Мы виделись один раз.       — И ты назвала меня бараном!       — Значит, хорошо познакомились.       Стив не выдерживает и тихо смеётся. Авелина тут же переводит на него взгляд, и улыбка на лице брата почему-то задевает её сильнее, чем очередная реплика Баки.       Она замечает, насколько свободно они стоят теперь рядом. Стив не сутулится и не подбирает слова, а Баки время от времени касается его плеча своим плечём, будто делает это давно и не задумываясь. Они возвращаются вместе из школы, разговаривают о каких-то общих людях, и даже мама уже знает, кто такой Джеймс Барнс.       Всё это произошло незаметно, без участия Авелины.       Баки фыркает.       — Ты всегда такая любезная?       — С нормальными людьми — да.       — Значит, мне действительно особенно повезло.       Авелина сильнее прижимает тетрадь к груди.       — Почему ты опять с ним? — спрашивает она у Стива возмущённо и едва ли не обиженно.       — Я вообще-то здесь стою, — замечает Баки.       — Вижу. Потому и спрашиваю.       — Баки просто проводит нас домой, — объясняет Стив.       — Я и сама могу дойти.       — Никто не говорит, что не можешь.       — Тогда зачем вы пришли?       Стив растерянно моргает.       Авелина наклоняется, подбирает банку и карандаш, а затем пытается спрятать тетрадь под мышкой. Всё сразу начинает выскальзывать из рук, но она упрямо не просит о помощи.       Стив протягивает ладонь.       — Давай понесу.       Обычно Авелина без споров отдавала ему тетрадь и всю дорогу рассказывала бы, что успела найти. Сегодня она отступает на полшага.       — Не надо.       Баки наблюдает за ней с любопытством. Теперь ревность младшей Роджерс становится очевидной даже ему. Она младше всего на три года, но сейчас эти три года кажутся значительными: Авелина ещё не умеет скрывать обиду и отчаянно защищает своё место рядом с братом.       Баки достаточно взрослый, чтобы не пользоваться этим.       И всё же её сердитый взгляд вызывает непреодолимое желание подразнить ещё немного.       — Стив говорит обо мне так часто, что ты уже устала слушать? — спрашивает он.       Авелина резко поднимает голову.       — Ничего он не говорит.       — Значит, ты просто хорошо меня запомнила.       — Тебя сложно забыть. Ты всё время лезешь куда не просят.       — Приятно знать, что я произвёл впечатление.       — Плохое.       — Да хватит вам, — вмешивается Стив, переводя взгляд с сестры на друга. Он явно ещё не понимает, почему двое людей, знакомых всего несколько минут, уже разговаривают так, будто враждуют много лет.       — Он сам начал, — восклицает недовольно Авелина.       Баки усмехается, но ничего не отрицает.       — Видишь? — возмущённо обращается она к Стиву. — Ему даже не стыдно.       — А должно быть?       — Нормальным людям бывает.       Из-за деревьев тянется прохладный ветер, заставляя сухие травы склониться к земле. Где-то неподалёку служитель сада закрывает калитку и громко предупреждает оставшихся посетителей, что до закрытия осталось совсем немного времени.       В окнах за оградой уже загорается свет.       Баки кивает в сторону выхода.       — Твоя мама не станет вас искать? Уже темнеет.       Стив вскидывает голову, будто только теперь замечает, как поздно.       — И правда. Нам пора.       Авелина быстро переводит взгляд на Баки. Она прекрасно понимает, что он сказал это не только из заботы о времени.       — Мы и без тебя знаем дорогу домой.       — Не сомневаюсь, профессор.       — Не называй меня так.       — Почему? Тебе подходит.       Авелина хочет возразить, но не находит подходящего ответа и только сердито отворачивается.       Они выходят из сада втроём.       Стив и Баки идут впереди, обсуждая школьную тренировку, а Авелина держится на несколько шагов позади. В одной руке у неё тетрадь, в другой — красный кленовый лист, который она собиралась сохранить между страницами.       Обычно дорога домой принадлежит им со Стивом. Он слушает её рассказы, а возле булочной они иногда останавливаются посмотреть, не продают ли вчерашний хлеб дешевле. Теперь брат смеётся над словами Баки и даже не замечает, что Авелина отстаёт.       Большие ботинки мешают идти быстро, но догонять их она не собирается. Тогда Баки решит, что она хочет оказаться рядом.       Ветер внезапно вырывает кленовый лист из её пальцев. Тот несколько раз переворачивается в воздухе и падает как раз возле ботинка Барнса.       Он замечает движение, останавливается и поднимает лист с земли.       — Потеряла.       Авелина подходит ближе, но не сразу протягивает руку.       — Я видела.       — Тогда почему не подняла?       — Ты на нём стоял. - врёт она.       Баки смотрит на собственный ботинок, затем снова на неё.       — Уже не стою.       Он протягивает ей пёстрый клиновый листок. Авелина несколько секунд разглядывает его ладонь, будто подозревает очередную уловку, но всё-таки забирает находку, стараясь не коснуться его пальцев.       — Спасибо, — произносит она нехотя.       — Не за что, профессор.       Его улыбка остаётся такой же самодовольной, и Авелина снова сердится. Только теперь немного меньше, чем прежде.       Она прячет лист между страницами тетради и направляется к Стиву. Однако брат с Баки вновь уходят вперёд, продолжая начатый разговор, а ей приходится идти следом и слушать их голоса.       Баки почти ничего ей не сделал.       Не толкнул, не накричал и даже не сказал ничего по-настоящему обидного. Просто появился рядом со Стивом, улыбался так, будто давно имел на это право, и смотрел на неё с весёлым превосходством.       Но хуже всего было другое.       Стив говорил о нём дома, приводил его на кухню, делился с ним едой, а теперь возвращался из школы рядом с ним. Место возле брата, которое Авелина привыкла считать своим, оказалось занято без её разрешения.       Она знает, что это глупо.       У Стива могут быть друзья.       Наверное, ей даже следует радоваться, что рядом с ним появился кто-то достаточно сильный, чтобы вытаскивать его из очередных драк.       Только радости почему-то нет.       Ей бы и самой не помешало найти хоть одного друга.       До дома Роджерсов они доходят уже в сумерках.       Авелина первой поднимается по ступеням. Она уже берётся за дверную ручку, но замечает, что Стив не следует за ней. Брат остаётся у калитки рядом с Баки, договаривая начатую по дороге историю.       Стив смеётся.       Баки отвечает ему что-то тихое, и они снова смеются вдвоём, будто Авелины здесь уже нет.       Она задерживается на крыльце, прижимая тетрадь к груди. Красный кленовый лист по-прежнему лежит между её страницами, немного выступая наружу острым краем.       Перед тем как открыть дверь, Авелина всё-таки оглядывается. Баки уже смотрит на неё. Заметив, что его поймали, он не отводит глаз, а с той же нахальной улыбкой поднимает руку и машет ей, словно они расстаются добрыми друзьями.       Авелина хмурится, показывает ему язык и тут же скрывается в доме, с силой захлопнув за собой дверь.       За тонким стеклом ещё несколько секунд слышится смех Баки. Она снимает слишком большие ботинки и сердито ставит их возле стены.       Самодовольный Баки Барнс ещё поймёт, что она не собирается уступать ему брата.

***

Дата: 1991 год.       Грубо оштукатуренные стены мокнут от сырости. На них темнеют пятна крови и плесени. Сырой воздух камеры тяжело оседает в лёгких, будто змея медленно обвивается вокруг грудной клетки и с каждым витком душит его.       Здесь нет окон.       Нет света.       Только темнота.       Тьма, пожирающая всё вокруг.

Где он?

Куда важнее другое: кто он?

      Гнетущее молчание сводит его с ума.       Он не слышит ни собственного дыхания, ни стука сердца, будто тело давно перестало принадлежать ему. Лишь иногда тишину прорезает металлический щелчок, и тогда он резко и испуганно дёргается.       Жалкое зрелище.       Иногда ему кажется, что он ходит вдоль стен, ощупывает каждый угол, каждую неровность, ищет выход, ищет хотя бы проблеск света. Но потом понимание снова ускользает.

Щелчок.

      Он уже не знает, происходит ли это сейчас или произошло когда-то ранее. Каждая мысль, каждая догадка, каждая попытка ухватиться за реальность вдруг оборачивается воспоминанием.       Иногда вчерашним.       Иногда тем, что происходило более двадцати лет назад.       Здесь нет смысла закрывать глаза и искать спасения во сне.       Всё это и есть сон.       Кошмар наяву, растянутый в одну бесконечную ночь.

Он больше не пытается вспомнить своё имя.

      Бесполезно.

Баки Барнс мёртв.

      И похоже, это Ад, оставленный ему одному.       Боялся ли он когда-то попасть в это место?       В Преисподнюю, где нет Бога?       Наверное, да…       Он уже не помнит.       Каждый раз, когда мысли тянутся к чему-то из прошлого, к смутному образу, к смеху, к мягкому голосу, который когда-то шептал, что всё будет в порядке, к самому запаху свободы, память рассыпается под разрядами тока и исчезает, оставляя после себя только чёрную воронку.       Это хуже всего.       Не боль. Не кровь. Не холод.       Хуже всего то, что он перестал быть человеком.       Они сделали его таким.       А может быть, он был таким всегда.

Зимний Солдат — вот его имя.

      То, чем он был и чем он является.       То, что он есть.       Как номер на военном жетоне.       Из-за двери доносится знакомый треск электрического оборудования. Где-то снаружи уже готовят аппарат к следующему сеансу. Мышцы непроизвольно сводит от одного только воспоминания о том, как холодные электроды вгрызаются в череп.       Это давно стало рутиной.       Есть лишь промежутки между агонией и тишиной, но и тишины как таковой здесь тоже нет.       Потому что боль стала постоянной.       Она поднимается внутри медленно, как прилив. Нарастает, заполняет всё, а потом вдруг убаюкивает, забирая с собой прошлое, вымывая из него каждую крупицу человечности.       Наверное, между сеансами проходят месяцы. Годы. Может быть, десятилетия. Но для него, для Актива, между пробуждением, активацией и крио-сном не проходит почти ничего. Несколько мгновений. Несколько судорожных вдохов. Несколько приказов.       Только эта камера создаёт иллюзию бесконечности.       Только эта тьма делает мучение похожим на вечность.       Он живёт тем, что ему дают.       Тишину разрывают шаги.       Глухие удары сапог по бетону приближаются быстро и уверенно. Замок щёлкает резко, почти как выстрел винтовки. Актив дёргается. Тяжёлая металлическая дверь ползёт в сторону, впуская внутрь ещё более ледяной воздух.       Он даже не поднимает головы.       И так знает, что сейчас будет.       Знает, кто пришёл.       Знает, куда его поведут.       Знает, что будет дальше…       Но никогда не помнит что было до.       Двое охранников в форме с отличительной маркировкой входят внутрь молча. Они хватают его под руки и рывком поднимают на ноги, словно перед ними вовсе не человек.       Просто тело.       Просто оружие.       Тело подводит его, колени на мгновение подгибаются, но чужая хватка жёсткая, отработанная. Охрана поддерживает его под локти не потому, что заботится, а потому что повреждение Актива повлечёт за собой рапорт.       Стальной протез его руки безвольно свисает вниз.       Трудно делать хоть что-то.       Он слишком устал.       Актив не сопротивляется. Тело двигается на автомате, как чужое. Ноги едва касаются пола, волочатся, оставляя влажные следы на бетоне. Точно гадать незачем вода это или кровь.       Коридор такой же, как и его камера. По обе стороны мелькают массивные стальные двери, затем стеклянные панели, за которыми виднеются приборы, мониторы, пробирки, капсулы, чужие тела.       Над ними ставят опыты.       Делают сильнее и ломают.       Улучшают одно, уничтожая другое.       Усиль выносливость, — стань сильнее или потеряй контроль.       Подними регенерацию или лишись всех конечностей без возможности их восстановления.       Стань быстрее, точнее, смертоноснее, а затем ослепни, оглохни или сдохни на операционном столе, превратившись в бесполезный материал для печи.       Тогда это — неудачный эксперимент.       Их лица постоянно меняются.       Только он остаётся.       Потому что он лучший.       Хотя его едва ли можно назвать удачным экземпляром. От человека в нём осталось так мало, что порой даже это кажется издёвкой. Разве что имя… Которое он больше не помнит.       Солдат не смотрит по сторонам. Только вниз. Сквозь длинные, спутанные волосы наблюдает за тем, как его ноги беспомощно волочатся по полу.

Как долго он ещё продержится?

      Актива вводят в лабораторию.       Здесь воздух ещё тяжелее. Он пропитан химикатами, озоном и чем-то сладковатым. Синеватый свет люминесцентных ламп режет чувствительные после тьмы глаза. По комнате расставлены массивные приборы, мигающие индикаторами, стеклянные колбы с мутными жидкостями, трубки и капсулы.       Актив поднимает взгляд, только чтобы убедиться, что перед ним знакомое операционное кресло в центре комнаты. Ледяное, металлическое, с кожаными и стальными ремнями. Что-то в груди сжимается, хотя он уже не уверен, что внутри него осталось хоть что-то живое. Хоть что-то, способное реагировать на то, что происходит с его телом.       Вокруг него двигаются учёные в белых халатах.       Их лица скрыты медицинскими масками, а глаза за стёклами очков пусты и равнодушны. Один поправляет очки. Второй и вовсе всё ещё пьёт свой кофе. Третий говорит что-то об игре в карты сегодня вечером.

Им и вправду всё равно?

      Он самый ценный их Актив.

Какой сейчас год?

Какой месяц?

Какой день?

      Его бросают в кресло с привычной безразличностью. Ремни сразу же клацают, сковывая ему руки и ноги, будто его истощённое тело всё ещё способно представлять угрозу. Протез ложится на холодный металл, как неестественное продолжение его искалеченной плоти.       Один из учёных подходит ближе. В его руке шприц с мутной жидкостью.

Что это и зачем?

Чёрт его знает.

      Актив даже не смотрит на него.       Смотрит только вверх, в потолок.

Страшно ли ему умереть?

      Этот бесконечный цикл агонии и отчаяния давно стал чем-то привычным. Его личной охотой, в которой собственный разум преследует его без отдыха. Он и жертва, и добыча, и то, что остаётся после.       Во имя зла победы.

Какова её цена?

      Если Бог и существует, в этих местах его точно нет.       Хотя веру он и так потерял давно.       С первой кровью на собственных руках.       С первым убийством, подробности которого ему так и не позволили сохранить.       Когда игла протыкает плоть и входит в вену, он даже не дёргается.       Первое время он не понимал слов которые говорят люди вокруг, но теперь точно знает их значение. Точнее, понимает их перевод:       — Готовьте машину. Начинаем процесс стирания.       Учёные приходят в движение, начинают суетиться вокруг, но он их больше не слышит. Не слушает. Где-то рядом вспыхивает электрическое жужжание. Машина оживает и заливает комнату ослепительно белым светом. Прожекторы режут глаза, грозя ослепить его, а всё остальное вокруг, наоборот, сгущается во мрак.

Где он?

Это уже не важно.

Важно… кто он?

Ответа нет.

      Единственное, что он ещё способен ощущать, — это холодный металл за спиной и зияющую пустоту в сознании, которая тянет его всё глубже и глубже в недра собственной памяти…

Щелчок.