"Исповедь"

«Люби меня, ломай, разбивай, но знай: погибнем мы вместе».

Дата: 1935 год. Канун Нового Года.       К семи часам школьный актовый зал уже невозможно узнать.       Под самым потолком протянуты бумажные гирлянды, вырезанные ученицами из белой и серебристой бумаги. На окнах висят снежинки, в дальнем углу стоит небольшая ель оставленная после Рождества к Новому Году, украшенная ватой, крашеными орехами и несколькими стеклянными шарами, одолженными кем-то из учителей.       Лампочки гирлянды вдоль стен горят неровно: одна вспыхивает ярче остальных, другая то гаснет, то снова оживает, и от этого лица танцующих на мгновение выныривают из полумрака, а потом опять растворяются в нём.       Из старого радиоприёмника звучит оркестр Бенни Гудмана. Музыка временами тонет в треске, но почти никто не обращает внимания.       Каблуки стучат по натёртому деревянному полу, юбки шуршат вокруг коленей, голоса перемешиваются со смехом. Одни пары двигаются уверенно, другие то и дело сбиваются, наступают друг другу на ноги и начинают сначала.       У стены поставлены несколько школьных парт. На них стоят подносы с пирожными, стеклянная чаша с фруктовым пуншем и бутылки имбирного эля. За столами дежурят две учительницы, однако следить за всем залом одновременно они не успевают, поэтому старшие ученики время от времени исчезают в коридоре и возвращаются подозрительно весёлыми.       Баки здесь уже не ученик.       Школу он окончил прошлой весной и теперь чувствует себя среди нынешних старшеклассников немного чужим. Не настолько взрослым, чтобы смотреть на них свысока, но уже достаточно, чтобы замечать их старательную важность.       Пиджаки на некоторых парнях сидят неловко, рукава заканчиваются слишком высоко или, наоборот, скрывают половину ладони. Галстуки затянуты чересчур туго. Девушки весь вечер поправляют волосы и делают вид, будто не замечают, кто на них смотрит.       Баки восемнадцать, но рядом с большинством здешних мальчишек кажется старше.       На нём тёмный костюм, который мать заставила тщательно вычистить ещё утром. Пиджак немного тесен в плечах, ботинки потрескались на сгибах, хотя он долго натирал их щёткой. Галстук Баки ослабил почти сразу после прихода: в зале душно, а стоять с затянутым воротником весь вечер он не намерен.       Несколько минут назад он танцевал с девушкой из прошлогоднего выпуска. Она смеялась громко, легко следовала за ним и, прощаясь, сказала, что он всё ещё лучший танцор в этой школе.       Баки с ней не спорил.       Ещё бы.       Теперь он стоит возле окна и держит стаканчик с пуншем, в который один из его бывших одноклассников незаметно плеснул немного ржаного виски из карманной фляжки. Напиток получился слишком сладким и слишком крепким, но выбрасывать его жалко.       Стив находится неподалёку. Сидит на краю стола, разговаривает с двумя ребятами из художественной школы и время от времени потирает грудь, когда думает, что никто не смотрит.       Баки смотрит.       Отмечает про себя, что позже нужно вывести его подышать, но пока не вмешивается. Стив терпеть не может, когда с ним обращаются как с больным, особенно при людях.       — Баки!       Он узнаёт голос сразу.       Не потому, что Авелина зовёт громче остальных. Напротив, в общем шуме её почти не слышно. Но Баки каким-то образом всегда замечает, когда она произносит его имя.       Он поворачивает голову.       Авелина пробирается через зал боком, пропуская танцующие пары. Несколько раз придерживает юбку, и извиняется перед девушкой, которую случайно задевает локтем.       На ней светлое платье цвета сливок. Не такое роскошное, как платья в витринах на Пятой авеню, и всё же видно, сколько труда в него вложено.       Сара, вероятно, перешила его из чего-то старого: талия сидит точно по фигуре, короткие рукава собраны у плеч, узкий пояс подчёркивает, насколько Авелина вытянулась за последний год. Юбка заканчивается ниже колен и мягко движется при каждом шаге.       Светлые волосы собраны в низкий узел. У висков выбились тонкие пряди, которые она время от времени убирает за ухо. На шее маленький крестик, на левом запястье старый браслет Сары.       Баки на несколько секунд задерживает взгляд.       Просто дома Авелина обычно ходит в старом кардигане, испачканном чернилами, или в брюках Стива, переделанных под её рост. Сегодня она выглядит иначе.       Но стоит ей подойти ближе и нахмуриться из-за того, что он так долго молчит, как всё снова становится на свои места.       — Ну и чего ты так смотришь? — спрашивает она.       Баки опускает стакан.       — Пытаюсь понять, куда ты спрятала настоящую Авелину.       — Очень смешно.       Она хочет закатить глаза, но не выдерживает и улыбается.       Баки тоже улыбается, уже мягче.       — Красивое платье, Лина.       Комплимент звучит просто, почти буднично. Он говорит это так же искренне, как мог бы похвалить рисунок Стива или новую причёску Ребекки.       Для Авелины нескольких слов оказывается достаточно.       Весь вечер она боялась, что он вовсе не заметит. Что посмотрит на неё и увидит ту же младшую Роджерс, которая несколько недель назад сидела в сугробе с перекошенной шапкой.       Теперь тепло медленно поднимается к щекам.       — Мама почти неделю с ним возилась, — говорит она, поправляя пояс. — Я просила не делать рукава такими пышными, но она решила, что иначе будет слишком просто.       — Она была права.       — Ты даже не знаешь, о чём речь.       — Зато знаю, что спорить с твоей мамой бесполезно.       Авелина останавливается рядом с ним, и на некоторое время между ними возникает тишина.       Она смотрит на танцующих.       Точнее, делает вид, что смотрит.       На самом деле взгляд то и дело возвращается к Баки: к ослабленному галстуку, тёмной пряди на лбу, широким плечам, из-за которых пиджак натягивается на спине. В этом зале он отличается от школьников ещё сильнее, чем на улице или дома у Роджерсов. Не только ростом. Баки двигается свободно, не думает, куда деть руки и как выглядит со стороны.       Другие девушки это замечают.       Баки никогда не был обделён женским вниманием.       — Что у тебя? — спрашивает она, кивнув на стакан.       Баки тут же отводит его в сторону.       — Не для тебя.       — Где ты умудрился достать алкоголь? — ехидно догадывается Авелина.       — Это виски, — уточняет он, переводя взгляд на младшую Роджерс. — И не смотри так. Я не собираюсь тебе его давать.       — Я и не просила!       Она говорит это с оскорблённым достоинством, однако уже через секунду, когда Баки отвлекается на оклик бывшего одноклассника, выхватывает стаканчик из его руки и делает быстрый глоток.       Он успевает только повернуться.       Авелина застывает. На её лице появляется такое выражение, будто она случайно проглотила чистящий раствор. Она судорожно сглатывает, глаза начинают слезиться, нос морщится.       Баки забирает стакан.       — Ты совсем с ума сошла?       — Господи, какая гадость, — выдыхает Авелина и прикрывает рот ладонью. — Как ты это пьёшь?       — Я тебя предупреждал, — недовольно цокает языком Барнс.       — Мог бы сразу сказать, что на вкус оно как лекарство для лошади.       — Если бы ты меня слушала, ничего объяснять бы не пришлось. И откуда тебе вообще знать, какое на вкус лекарство для лошадей? — возмущается Баки и залпом допивает весь напиток.       Авелина пристально наблюдает за ним.       Барнс отставляет пустой стакан подальше и смотрит на неё внимательнее. Авелина смеётся вместе с ним, но смех быстро стихает. Пальцы снова находят край пояса. Она то разглаживает ткань, то сжимает её, оставляя небольшие складки.       Она весь вечер ведёт себя странно. Не молчит совсем, но каждое слово будто сначала долго удерживает внутри. Постоянно смотрит в сторону танцующих и тут же отводит глаза, если кто-нибудь случайно встречается с ней взглядом.       — Ты чего такая тихая? — вновь спрашивает Баки.       — Я не тихая.       — Но ведёшь ты себя странно, — замечает Барнс, приподняв бровь.       Авелина коротко улыбается, но не отвечает.       Баки прослеживает за её взглядом.       У противоположной стены стоит Долорес.       На ней тёмно-зелёное платье, волосы уложены мягкими волнами. Рядом две подруги, однако Долорес почти не участвует в их разговоре. Иногда улыбается, когда к ней обращаются, но улыбка исчезает сразу же, стоит собеседнице отвернуться.       После ярмарки Баки несколько раз пытался с ней поговорить. Но ничего хорошего из этого не вышло. Теперь они здороваются, если сталкиваются на улице, и делают вид, что этого достаточно.       — Это из-за Долорес? — спрашивает он.       Авелина вздрагивает и слишком быстро переводит взгляд на него.       — С чего ты взял?       — Ты весь вечер на неё поглядываешь?       — Не весь вечер.       — Хорошо. Полвечера. — подлавливает Барнс, сунув руки в карманы брюк.       Авелина опускает глаза.       Ей хочется сказать, что она смотрела не на Долорес. Точнее, не только на неё. Она видела, как Баки танцевал с другой девушкой, как та клала руку ему на плечо и смеялась, запрокидывая голову. Видела, как и ему это нравилось.       Ей всё время возвращается одно и то же сравнение: всего несколько дней назад Баки точно так же держал её, когда учил танцевать.       Но объяснить это невозможно.       — Она выглядит грустной, — произносит Авелина наконец.       — Наверное.       Баки не хочет обсуждать Долорес. Не сегодня, не здесь и тем более не с Авелиной. Он смотрит на неё ещё немного, затем кивает в сторону зала.       — Почему ты не танцуешь?       Авелина едва заметно напрягается. Пальцы крепче сжимают край юбки, но лицо остаётся нарочито безразличным.       — Не хочется.       — Врёшь, — без раздумий отзывается Баки.       Она резко поворачивает к нему голову и бросает раздражённый взгляд.       — Откуда тебе знать?       — Ты вчера весь вечер заставляла меня учить тебя танцевать, — напоминает он, с трудом сдерживая улыбку.       Авелина опускает голову.       На полу перед её туфлями лежат серебристые блики от гирлянды. Она разглядывает их так внимательно, словно там написан ответ.       — Никто не пригласил, — признаётся она.       Последние слова почти тонут в музыке.       Баки не сразу понимает.       — Что?       — Никто не пригласил меня танцевать.       Она произносит это громче, но смотрит по-прежнему в пол. Ей стыдно не из-за самого отсутствия приглашения, а из-за того, что пришлось признаться именно ему.       Баки оглядывает зал.       Несколько мальчишек из её класса стоят у стола с пуншем. Один из них открыто смотрит в их сторону, но, заметив взгляд Баки, немедленно отворачивается.       — Идиоты, — заключает Баки, проследив взглядом за удаляющейся компанией.       Авелина, до этого рассеянно разглядывавшая собственные туфли, поднимает голову.       — Что?       — Ничего, — отзывается он слишком быстро.       Баки отталкивается от стола и поворачивается к Авелине, протягивает руку ладонью вверх, словно решение уже принято и обсуждать здесь нечего.       — Пойдём.       Авелина переводит взгляд на его ладонь, задерживается на длинных пальцах, а потом медленно смотрит ему в лицо, пытаясь понять, шутит он или нет.       — Куда?       — Танцевать.       — Со мной?       Вопрос вырывается прежде, чем Авелина успевает его удержать. Она тут же жалеет об этом и слегка хмурится, будто сама удивлена собственному недоверию.       Баки приподнимает брови.       — Нет, с учительницей математики, — невозмутимо отвечает он. В уголке его губ появляется знакомая кривая усмешка. — Конечно, с тобой.       Авелина снова опускает взгляд на протянутую руку, но не спешит принимать её.       — Ты не обязан.       Улыбка на его лице становится слабее, однако руку он не убирает.       — Ты не хочешь танцевать со мной? — озадаченно спрашивает Барнс.       Он не опускает протянутой руки и продолжает стоять перед ней, терпеливо ожидая, пока она наконец решится.       Для него всё просто: Авелина наряжалась, ждала этого вечера, училась танцевать и теперь стоит у стены, потому что здешние мальчишки слишком трусливы, чтобы подойти. Баки может исправить это за одну песню.       Авелина медленно вкладывает руку в его ладонь.       Баки сразу выводит её к танцующим.       Толпа расступается неохотно. Кто-то задевает Авелину плечом, и Баки привычно кладёт свободную ладонь ей между лопаток, направляя вперёд. Не удерживает долго, просто не позволяет затеряться среди чужих локтей и кружащихся юбок.       Но у неё от короткого прикосновения всё равно сжимается горло.       Когда они находят свободное место, Баки разворачивается к ней и кладёт руку на талию. Авелина знает, чего ждать, но всё равно вздрагивает. Тонкая ткань платья почти не защищает от тепла его ладони.       — Руку сюда, — напоминает Баки, чуть двигая плечом.       Авелина кладёт ладонь на его пиджак.       — Я помню.       — Тогда почему опять смотришь вниз?       Она поднимает глаза.       Баки улыбается.       Не особенно. Совсем немного, одним уголком губ. Но этого достаточно, чтобы весь зал вдруг отдалился. Музыка остаётся, свет остаётся, вокруг по-прежнему движутся люди, а Авелина всё равно видит только его.       — На меня смотри, — говорит он. — И не пытайся считать шаги.       Те же слова.       Почти те же, что на озере.       Авелина слушается.       Баки начинает медленно, чтобы она успела привыкнуть. Ведёт уверенно, заранее подсказывая движение лёгким нажимом руки. Первые несколько шагов Авелина выполняет слишком осторожно, но постепенно напряжение уходит.       Она помнит урок.       Помнит, как переносить вес, когда отступать и как поворачиваться под поднятой рукой. Один раз всё-таки задевает носком его ботинок, но Баки только сильнее сжимает её пальцы.       — Не останавливайся, — говорит он. — Никто не заметил.       — Ты заметил.       — Я не считаюсь.       Она хочет спросить почему, но он уже поворачивает её.       Юбка мягко обвивается вокруг коленей. На мгновение рука Баки исчезает с её талии, потом снова находит прежнее место, возвращая ближе.       Авелина смеётся.       Тихо, почти удивлённо.       Баки смотрит на неё и тоже улыбается.       Именно в такие мгновения надежда становится опасной. Баки не отводит глаз, держит её уверенно, замечает каждое неверное движение и не позволяет сбиться. Рядом с ним Авелине не приходится думать, куда поставить ногу и что делать дальше.       Достаточно следовать.       Она видит за его плечом Долорес.       Та по-прежнему стоит у стены, но теперь смотрит прямо на них. Авелина должна почувствовать неловкость или вину. Вместо этого пальцы на плече Баки сжимаются чуть крепче.       Он замечает это.       — Что такое?       — Ничего.       — Ты опять задумалась.       — Я танцую.       — Одно другому не мешает.       Авелина поднимает подбородок.       — Ты всем девушкам столько замечаний делаешь?       — Только тем, кого сам учил.       — И много их было?       Баки хитро и слегка игриво усмехается.       — Ревнуешь?       Он произносит это несерьёзно. Авелина сразу отводит глаза. Движение получается слишком резким. Баки принимает её смущение за раздражение и, не желая окончательно испортить танец, больше не продолжает. Лишь чуть мягче направляет её в следующий поворот.       Музыка сменяется. Быстрая мелодия заканчивается, почти сразу начинается другая — медленнее, тише.       Несколько пар расходятся, остальные остаются на месте.       Баки мог бы отпустить Авелину.       Она ожидает этого, уже готовясь убрать руку с его плеча, но он только меняет положение пальцев на её талии.       — Ещё одну? — спрашивает он.       У Авелины перехватывает дыхание.       — Хорошо.       Это слово звучит слишком тихо, но Баки слышит.       Во время второй мелодии им почти не приходится двигаться. Небольшие шаги, медленные повороты. Авелина стоит ближе, чем прежде. Если чуть поднять голову, можно увидеть тень у него на подбородке, тонкую царапину возле нижней губы, серо-голубые глаза, в которых отражаются гирлянды.       От Баки пахнет сильным одеколоном, табаком и слабым запахом виски.       Его ладонь неподвижно лежит у неё на талии.       Он о чём-то говорит, кажется, вспоминает, как она наступила ему на ногу во время первого урока, но Авелина слышит лишь отдельные слова. Всё внимание уходит на то, насколько близко он находится.       Баки наклоняется, чтобы повторить фразу.       Его дыхание касается её виска.       Внутри становится тесно.       Не больно, пока ещё нет. Просто слишком много чувства помещается в одном теле, а Авелина не понимает, куда его спрятать. Оно живёт в горле, в пальцах, лежащих на его плече, в каждом вдохе.       Возможно, именно сегодня она скажет ему.       Мысль пугает так сильно, что Авелина сбивается.       Баки удерживает её.       — Осторожно.       Он говорит это без всякого смысла, кроме очевидного. Авелина смотрит на него и впервые почти уверена, что не ошибается. Он пришёл за ней перед Рождеством. Держал её за руку на озере. Научил танцевать. Сегодня пригласил сам и не отпустил после первой песни.       Неужели всё это действительно может ничего не значить?       Мелодия заканчивается.       Баки постепенно останавливается, но рука ещё несколько секунд остаётся на её талии. Потом он отпускает и делает шаг назад.       Холодный воздух зала мгновенно заполняет пространство между ними.       — Ну вот, — говорит он. — А ты боялась.       Авелина поправляет юбку.       — Я не боялась.       — Конечно.       К ним подходит знакомый Баки, что-то говорит о фляжке и зовёт в коридор. Баки отвечает ему, но Авелина почти не слушает. Жар в зале стал невыносимым. Воздух кажется густым, пропитанным пуншем и чужими духами.       — Я сейчас вернусь, — произносит она.       Баки поворачивается.       — Куда ты?       — Мне душно.       Она не ждёт ответа.       Проходит между танцующими, открывает боковую дверь и оказывается в пустом коридоре. Музыка сразу становится глуше. Здесь пахнет мастикой для пола, холодным деревом и пылью. Авелина идёт дальше, к дверям служебного выхода, толкает тяжёлую боковую дверь и выходит на школьное крыльцо.       На улице темно.       Музыка мгновенно глохнет за спиной. Ещё несколько секунд сквозь дверь пробиваются низкие удары, смех и неразборчивые голоса.       Январский холод сразу впивается в разгорячённую кожу.       Авелина делает резкий вдох и жмурится. Морозный воздух проходит внутрь остро, почти болезненно, но после душного зала это даже приятно. Мелкий снег летит наискось, цепляется за волосы, тает на голых плечах и остаётся крошечными холодными каплями возле ключиц.       Она не взяла пальто.       Оно осталось в гардеробе вместе с шарфом и перчатками, но возвращаться не хочется. Там Баки, Стив, Долорес, музыка и десятки чужих глаз. Здесь только тёмный школьный двор, слабый свет над дверью и ветер, шуршащий вдоль кирпичных стен.       Авелина спускается на одну ступень и останавливается под узкой крышей.       Руки почти сразу покрываются мурашками. Она скрещивает их на груди, проводит ладонями по плечам, но теплее не становится. Платье слишком тонкое для улицы, туфли пропускают холод от снега, а ноги всё ещё немного дрожат после танца.       После двух танцев.       «Ещё одну?»       Авелина закрывает глаза.       Глупо.       Она снова собирает отдельные слова и прикосновения, пытаясь сложить из них то, чего, возможно, никогда не существовало. Он пригласил её, потому что никто другой не пригласил. Держал, потому что иначе она бы сбилась. Остался на второй танец, потому что ему было её жалко.       Последняя мысль неприятно царапает изнутри.       Дверь за спиной открывается.       На крыльцо вместе с музыкой выплёскивается полоса тёплого света, на мгновение освещая летящий снег. Авелина оборачивается и почти сразу узнаёт Баки.       Он закрывает дверь плечом и щурится от ударившего в лицо ветра. Пиджак по-прежнему расстёгнут, галстук ослаблен, а тёмная прядь упала на влажный после танцев лоб. Заметив Авелину возле перил, Баки останавливается.       Его взгляд быстро скользит по её голым рукам, тонкому платью и открытым плечам.       — Ты решила замёрзнуть насмерть? — спрашивает он, подходя ближе.       Голос звучит недовольно, но не сердито.       Баки останавливается рядом и быстро оглядывает её: голые руки, тонкое платье, открытая шея, туфли, совсем не предназначенные для снега.       — Хотя бы сказала, куда уходишь, — добавляет он уже тише. — Я отвернулся на минуту, а тебя будто и не было.       Авелина плотнее скрещивает руки на груди.       Ей следовало ответить, что она предупреждала его о духоте. Сказать что-нибудь колкое и заставить Баки пожалеть, что вообще вышел за ней. Но под его внимательным взглядом готовые слова исчезают.       — Я Стива искала, — произносит она после короткой паузы.       Ответ находится так быстро, что звучит почти убедительно.       Почти.       Баки останавливается перед ней и медленно приподнимает брови.       — Стива?       — Да.       Авелина отворачивается к школьному двору, словно действительно надеется увидеть там брата.       — Мне показалось, он выходил наружу.       Баки несколько секунд смотрит на её профиль. На слишком ровно поднятый подбородок, на пальцы, сжавшие собственные локти, на лёгкую дрожь, которую она тщетно пытается скрыть.       Он прекрасно понимает, что Стива она не искала.       Но вместо того чтобы уличить её во лжи, Баки шумно втягивает воздух и театрально прижимает ладонь к груди.       — Так вот оно что, — произносит он с нарочито тяжёлым разочарованием. — Значит, всё это время тебе нужен был Стив!       Авелина косится на него.       Баки запрокидывает голову и смотрит куда-то в тёмное небо с выражением, будто только что пережившего страшное предательство.       — А я-то решил, что ты пришла ко мне, — продолжает он с трагическим вздохом. В его голосе появляется знакомая ленца, а уголок рта предательски приподнимается.       Авелина понимает, что Баки просто пытается её разговорить, но всё равно не выдерживает и улыбается.       — Ты переживёшь, — говорит она, стараясь вернуть голосу обычную сухость.       — Не уверен.       Баки снова прижимает ладонь к сердцу и качает головой.       — Младшая Роджерс разбила мне сердце и даже не раскаивается.       — У тебя его никогда не было.       Авелина толкает его в плечо.       Не сильно, как делала сотни раз раньше, когда он слишком увлекался своими представлениями. Баки почти не сдвигается с места. Только слегка покачивается, будто её удар действительно застал его врасплох, и смотрит на неё с наигранным возмущением.       — Не начинай, — выдыхает Авелина, пар клубком слетает с её губ.       Она тут же опускает взгляд, испугавшись собственной улыбки. Баки убирает руку от груди и прислоняется бедром к перилам.       — Стиви внутри, — говорит он наконец нормальным голосом. — Минуту назад стоял возле стола с пуншем и разговаривал с тем долговязым парнем из художественной школы.       Авелина делает вид, что удивлена.       — Правда?       — Если только за последние две минуты он не научился проходить сквозь стены.       Баки склоняет голову, пытаясь поймать её взгляд.       — Ты ведь знала, что он внутри.       Авелина поджимает губы и смотрит на снег возле собственных туфель.       — Может быть.       Баки ждёт продолжения, но она ничего не добавляет.       Музыка за дверью меняется. Теперь играет что-то более медленное, и ритм доносится наружу глухими, ровными ударами. Снег оседает на волосах Баки и тает на его плечах тёмными точками.       — Значит, Стива ты всё-таки не искала, — заключает он без упрёка.       Авелина чуть поднимает подбородок.       — Мне стало душно.       — Это я слышал. Только не думал, что ты решила лечить духоту обморожением.       Уголок его рта едва заметно дёргается, но взгляд остаётся серьёзным. Новая порция ветра налетает со стороны улицы. Авелина невольно ёжится, и по рукам сразу проходит мелкая дрожь.       — Я ненадолго вышла.       — Ты уже дрожишь.       — Ничего я не дрожу.       Авелина произносит это с упрямым нажимом, и как раз в этот момент ветер проходит вдоль стены, забирается под короткие рукава и заставляет её плечи вздрогнуть.       Баки медленно поднимает брови.       — Разумеется.       Он больше не спорит. Просто берётся за лацканы и начинает снимать пиджак. Авелина сразу поворачивается к нему.       — Баки, не надо!       — Надо.       — Тебе самому будет холодно.       — Я не в одном платье вышел, — фыркает он.       Барнс стягивает пиджак сначала с одного плеча, затем с другого. Под ним остаётся светлая рубашка с расстёгнутым воротом и ослабленный галстук. Морозный ветер сразу прижимает тонкую ткань к его груди и плечам, но Баки только коротко передёргивает ими.       — Повернись, — велит он.       — Я могу сходить за своим пальто.       — Тогда почему до сих пор не сходила?       Авелина не находит ответа.       Баки сам обходит её и набрасывает пиджак на плечи прежде, чем она успевает снова возразить. Тёплая подкладка касается кожи. Пиджак ещё хранит всё тепло его тела. Оно ложится на плечи, окружает спину, остаётся внутри рукавов.       Вместе с ним Авелину окутывает запах Баки: мороз, сигаретный дым и одеколон, которым он перед балом явно воспользовался щедрее обычного.       Запах не дорогой и немного резкий. Наверное, чужой человек назвал бы его самым обыкновенным.       Авелина узнаёт в нём Баки.       От этого на мгновение становится трудно дышать.       — Руки просунь, — говорит он над её плечом.       Она послушно продевает их в рукава.       Пиджак ей велик. Плечевые швы спускаются ниже положенного, манжеты скрывают пальцы, полы почти полностью закрывают платье по бокам. Авелина словно теряется внутри.       Баки расправляет пиджак у неё на спине, затем подтягивает ворот выше, прикрывая шею. Костяшки случайно касаются кожи возле затылка, у Авелины по рукам идут мурашки.       — Вот, — удовлетворённо произносит он, отступая. — Теперь хотя бы не посинеешь до того, как мы вернёмся в зал.       Она кутается плотнее, пряча ладони в длинных рукавах.       — Спасибо.       Голос выходит едва слышным.       Баки не замечает ничего странного и только кивает.       Авелина опускает лицо в широкий воротник. Там запах одеколона ощущается ещё сильнее. Пиджак обнимает её со всех сторон, и от этого возникает странное, почти эфемерное чувство, будто Баки всё ещё держит её после танца.       Разумеется, это всего лишь чувство.       Но сердцу всё равно.       Некоторое время они стоят молча.       За стеной меняется мелодия. Сквозь дверь доносится смех, затем быстрый топот танцующих. Снег падает медленно, почти отвесно, и тает в тёмных волосах Баки.       Он прячет руки в карманы брюк, чуть сутулится от ветра и смотрит во двор.       — Что случилось? — наконец спрашивает он.       Авелина поворачивает к нему голову.       — Ничего.       Баки пожимает плечом, но взгляд от неё не отводит.       — Ты весь вечер какая-то скованная. Даже во время танца всё время будто собиралась что-то сказать.       От неожиданной точности его слов внутри всё сжимается.       — Тебе показалось.       — Может быть, — допускает он, чуть растягивая слова.       Авелина опускает глаза.       В другое время она непременно съязвила бы, что самомнение Баки уже не помещается в школьном дворе. Сейчас ничего подходящего не находится.       Он ещё немного ждёт, затем, поняв, что ответа не будет, выдыхает:       — Ладно. Не хочешь — не говори.       В его голосе нет обиды, но у Авелины почему-то сжимается в груди.       Баки привычным движением хлопает ладонью по груди, желая достать сигареты, и замирает. Пиджака на нём нет. Он переводит взгляд на Авелину.       — Что? — спрашивает она, заметив выражение его лица.       — Сигареты остались в пиджаке.       Авелина опускает глаза на слишком большие лацканы.       — Где?       — Во внутреннем кармане.       Она пытается найти его сама. Высвобождает пальцы из длинного рукава, приподнимает одну полу, затем другую, но карман оказывается спрятан глубже под подкладкой.       Баки наблюдает за её попытками несколько секунд.       — Не там, — хмыкает он и подходит ближе.       Авелина перестаёт двигаться.       Баки берётся пальцами за левый лацкан и осторожно отводит его в сторону. Ему приходится почти склониться над ней, чтобы добраться до внутреннего кармана. Его рука скользит под ткань пиджака — не касаясь Авелины напрямую, но проходя так близко вдоль её груди и рёбер, что она невольно задерживает дыхание.       Он этого не замечает.       Ищет сигареты, слегка нахмурившись, сосредоточенный лишь на том, куда успела провалиться пачка. Авелина чувствует движение его руки сквозь подкладку и тонкую ткань платья, это слишком близко к телу, чтобы не замечать, и слишком буднично, чтобы сам Баки придал этому значение.       Между ними остаётся совсем мало пространства. Если Авелина чуть подастся вперёд, её губы почти коснутся его шеи.       — Нашёл, — негромко говорит Баки.       Он вытаскивает помятую пачку и выпрямляется. Авелина делает осторожный вдох, надеясь, что он не заметил короткой паузы. Баки вытряхивает сигарету и зажимает её губами. Потом снова смотрит на пиджак.       — Спички тоже там.       — В том же кармане?       — Нет. В правом, снаружи.       Авелина нащупывает карман, но рукав снова сползает на пальцы. Она раздражённо встряхивает рукой, пытаясь освободить их.       Баки тихо усмехается.       — Давай я.       На этот раз он не ждёт разрешения, шагает ближе и опускает ладонь в наружный карман пиджака, который теперь приходится почти на бедро Авелины. Ткань натягивается от его руки. Баки ощупывает дно кармана, случайно проводя костяшками вдоль её ноги сквозь несколько слоёв одежды.       Авелина стоит неподвижно.       Лицо начинает гореть, хотя щёки только что мёрзли.       — Ты всегда носишь с собой столько вещей? — спрашивает она, лишь бы не молчать. Ей приходится прочистить горло, прежде чем голос начинает звучать ровнее.       — М? Только самое необходимое, — невнятно отвечает Баки с сигаретой в зубах.       Наконец пальцы находят коробок. Он вытаскивает его, но, поднимая голову, замечает выражение её лица.       — Что такое?       — Ничего.       Авелина слишком быстро запахивает пиджак, будто защищаясь от ветра. Баки ещё секунду смотрит с лёгким недоумением, затем решает, что она просто снова замёрзла.       Он чиркает спичкой.       Порыв ветра мгновенно сдувает пламя.       Баки недовольно щёлкает языком и вытаскивает следующую. Результат оказывается тем же: огонёк вспыхивает, мечется и гаснет прежде, чем он успевает поднести его к сигарете.       — Чёрт бы побрал этот ветер, — ворчит он, прикрывая спичку ладонью.       — Дай мне, — предлагает Авелина.       Баки косится на неё с сомнением.       — Только не подожги меня, ладно?       Она закатывает глаза, и он хмыкая, кидает ей коробок.       Авелина берёт его обеими руками, потому что длинные рукава мешают нормально удерживать маленькую вещь. Чиркает спичкой и сразу прячет пламя между сложенных ладоней.       На этот раз оно не гаснет.       — Сюда, — тихо говорит она.       Баки наклоняется.       Одной рукой он прикрывает её пальцы от ветра, другой придерживает сигарету. Их лица оказываются почти на одном уровне. Маленький огонь освещает его снизу, цепляется за скулы, губы и глаза, в которых сейчас нет ни насмешки, ни привычной беспечности.       Баки касается концом сигареты пламени и делает первую затяжку. Красная точка вспыхивает между ними, на краткий миг становясь ярче самой спички.       — Осторожно, — предупреждает он, заметив, как огонь подбирается к её пальцам.       Авелина бросает спичку в снег.       Баки выпрямляется и медленно выпускает дым в сторону, чтобы тот не попал ей в лицо. Потом протягивает руку за коробком.       Но Авелина не отдаёт его сразу.       Опускает спички в наружный карман пиджака, туда, откуда несколько мгновений назад их достал Баки.       — Спасибо, — говорит он с лёгкой улыбкой.       Авелина поднимает на него глаза и в полутьме рассматривает чуть внимательнее обычного. Следит за тем, как он держит сигарету между пальцами, как щурится от ветра и выпускает дым в сторону, чтобы тот не летел ей в лицо.       — Можно и мне? — спрашивает она вдруг.       Баки не сразу понимает, о чём речь.       Он поворачивает голову, прослеживает за её взглядом и опускает глаза на тлеющую между пальцами сигарету. После этого снова смотрит на Авелину, уже с таким выражением, будто она предложила ему спрыгнуть с крыши школы.       — Что именно?       — Ты слышал.       — Хочу услышать ещё раз. Может, со второго раза ты сама поймёшь, что это глупость.       Авелина высвобождает пальцы из длинного рукава и протягивает ладонь.       — Дай попробовать.       Баки медленно и скептично приподнимает брови.       — Нет.       Ответ следует сразу, без колебаний. Он отворачивается и делает ещё одну затяжку, явно считая разговор законченным.       Авелина продолжает держать ладонь протянутой.       — Почему?       — Потому что тебе пятнадцать.       — Тебе восемнадцать.       — Именно поэтому я уже достаточно взрослый, чтобы знать, что ничего хорошего в этом нет.       — Но продолжаешь курить.       — Я никогда не утверждал, что подаю хороший пример.       Дым срывается с его губ и почти сразу растворяется в темноте. Баки намеренно отводит лицо в сторону, чтобы ветер не бросил его на Авелину.       Слишком многое из того, что он делает, выглядит нежностью только потому, что ей отчаянно хочется её увидеть.       — Всего один раз, — просит она.       — Нет.       — Баки.       Авелина произносит его имя мягче, чем прежде, но в голосе остаётся упрямый нажим. Такой же появляется у Стива, когда тот уже всё решил и теперь лишь из вежливости позволяет окружающим спорить.       Баки шумно выдыхает через нос.       — В прошлый раз ты кашляла так, будто собиралась оставить лёгкие прямо на тротуаре.       — Я тогда неправильно вдохнула!       — Это я тогда сглупил и дал тебе попробовать.       — Я была младше!       — Это было прошлой зимой.       В уголках его губ появляется слабая улыбка. Авелина принимает её за признак того, что он начинает сдаваться, и делает ещё полшага ближе.       Баки смотрит на неё поверх сигареты. Взгляд задерживается на раскрасневшихся щеках, на светлой пряди, прилипшей к виску, на собственном пиджаке, почти скрывающем её фигуру.       — Какая же ты заноза, — произносит он без настоящего раздражения.       Авелина расплывается в блаженной улыбке.       — Один раз, — сдаётся он наконец. — Один короткий вдох, и сразу вернёшь!       — Ладно, - кивает Авелина быстро.       Баки протягивает ей сигарету.       Авелина забирает её слишком поспешно. Их пальцы соприкасаются. Сигарета остаётся между её пальцами. Там, где совсем недавно держал её Баки.       Где только что были его губы.       Ветер по-прежнему трогает голые колени и забирается в туфли. Авелина подносит сигарету ко рту. Баки сразу замечает, как неуверенно она её держит.       — Не глубоко, — предупреждает он. — Иначе опять…       Она делает затяжку прежде, чем он заканчивает.       Дым моментально царапает горло.       Авелина зажмуривается. Грудь сдавливает, из неё вырывается сухой кашель. Она отворачивается, прикрывая рот длинным рукавом пиджака, но горечь уже расползается по языку и нёбу, а на глазах выступают слёзы.       Баки тихо усмехается и покачивает головой, глядя себе под ноги.       — Ну вот. Ровно как в прошлом году.       Авелина несколько раз тяжело вдыхает носом, пытаясь унять кашель.       — Ничего подобного!       Голос выходит сиплым.       — Конечно.       Баки протягивает руку.       — Давай сюда.       Но Авелина не возвращает сигарету. Смаргивает слёзы, сглатывает оставшуюся горечь и снова подносит её к губам.       — Лина!       Вторая затяжка получается осторожнее.       Дым всё ещё неприятно обжигает горло, но на этот раз она не закашливается. Выдыхает тонкую струйку, которая сразу распадается на ветру, и смотрит на Баки с маленькой победной улыбкой.       У него, напротив, улыбка сходит с лица.       — Всё. Хватит.       Голос становится тише и серьёзнее, строже.       Авелина прячет руку с сигаретой за спину.       — Не-а.       — Ты обещала один раз!       — Это был один раз. Первый не считается, потому что я закашлялась!       Баки недоверчиво смотрит на неё.       — Удивительная математика.       Он делает шаг вперёд, а Авелина отступает.       — Отдай, — требует Баки.       — А ты забери!       Трепещющее сердце подбивает её на смелые поступки.       — Авелина.       Он произносит её имя с терпеливым предостережением, но она отходит ещё на шаг. Каблук скользит по тонкому слою снега, припорошившему ступень, однако Авелина успевает выровняться.       — Не отходи к краю.       — Я вижу, где стою.       — Судя по твоим способностям удерживаться на ногах — не всегда!       — Я прекрасно стою.       Она снова подносит сигарету к губам, но Баки оказывается рядом раньше.       Авелина уворачивается, поворачиваясь к нему боком. Полы пиджака распахиваются, ветер мгновенно забирается под ткань, а каблук попадает на гладкий участок подмёрзшего снега.       Нога уезжает в сторону.       Мир дёргается.       Авелина судорожно взмахивает свободной рукой, но опоры уже нет. Внутри всё обрывается от короткого испуга. Баки ловит её прежде, чем она успевает упасть.       Одна его рука ложится ей между лопаток и прижимает к себе, возвращая равновесие. Другой он крепко перехватывает запястье, в котором всё ещё зажата сигарета, удерживая тлеющий конец подальше от их одежды за её спиной.       — Я же сказал, осторожнее, — выдыхает он, облако пара щекочит ей лицо.       В его голосе уже нет ни смеха, ни раздражения.       Только испуг, быстро спрятанный за привычной строгостью. Авелина цепляется свободной рукой за его плечо. Некоторое время не решается пошевелиться, хотя ноги уже снова стоят на ступени.       Баки оказывается вплотную.       Пиджак распахнулся, и теперь между ними остаются только тонкая ткань её платья и его рубашка. Его ладонь всё ещё лежит у неё на спине. Пальцы другой руки сомкнуты вокруг её запястья.       — Всё, — произносит он уже спокойнее. — Наигралась.       Авелина не отвечает.       Она поднимает голову.       Вблизи лицо Баки выглядит иначе. Свет над дверью касается края его скулы, оставляет глаза в мягкой тени и поблёскивает в растаявших снежинках на волосах. Тёмная прядь снова упала ему на лоб. На нижней губе видна маленькая трещинка, которую она заметила ещё во время танца.       От него пахнет табаком и одеколоном.       От его пиджака на её плечах — тем же самым.       Звуки вдруг становятся глуше.       Его лицо так близко, что достаточно чуть податься вперёд... Все последние недели собираются в один короткий миг. Плюшевый заяц возле подушки. Его ладонь, протянутая над льдом. Тихое: «На меня смотри». Два танца подряд. Тёплый пиджак, в котором она теперь почти утонула.       Ни один из этих моментов не был признанием. Но Авелине пятнадцать, и её любовь ещё не умеет отделять надежду от доказательства.       Баки замечает её неподвижность и немного ослабляет хватку.       — Ты чего? — спрашивает он, наклоняя голову, чтобы лучше видеть её лицо. — Всё-таки замёрзла?       Он снова ничего не понимает.       Возможно, именно это и придаёт ей храбрости.       Авелина качает головой.       — Нет.       — Тогда почему дрожишь?       Она не знает, что ответить.       Баки осторожно забирает сигарету из её пальцев и отбрасывает в снег. Тлеющий кончик гаснет с тихим шипением. Руку с её спины он убирает не сразу. Только когда убеждается, что Авелина твёрдо стоит на ногах.       Но она не отступает.       Баки тоже остаётся на месте, теперь уже скорее из недоумения. Между его бровей появляется едва заметная складка.       — Лина?       Она смотрит ему в лицо.       В горле тесно от всех слов, которые она столько раз представляла и ни разу не смогла бы произнести именно так, стоя перед ним.       Я люблю тебя.       Я всегда ищу тебя первой.       Мне достаточно, чтобы ты вошёл в комнату, и весь день становится не важен.       Ни одно из них не проходит дальше губ.       — Баки… — только и выдыхает она.       Он слегка наклоняется ближе.       — Что?       Авелина делает резкий вдох.       Холод наполняет грудь и обжигает изнутри. Страх требует отступить, рассмеяться, сказать что-нибудь глупое и навсегда оставить всё как есть. Но если она отступит сейчас, то, возможно, уже никогда не осмелится.       Она поднимается на носки.       Пальцы сжимают края его рубашки возле расстёгнутого воротника. Авелина тянет Баки к себе и целует.       Поцелуй получается неловким.       Она не знает, как нужно повернуть голову, куда деть руки и как долго можно не дышать. Просто прижимается губами к его губам. Слишком поспешно, слишком отчаянно, будто одним прикосновением ещё можно сказать всё то, для чего не хватило слов.       Она чувствует слабую горечь табака.       Остаточный вкус виски.       Тепло его дыхания.       Баки замирает.       Его руки взлетают почти рефлекторно, словно он собирается поймать её после очередного падения, но так и не касаются. Одна останавливается возле её плеча, другая — у талии.       Он не отвечает.       Но и не сразу отстраняется.       Секунда растягивается.       Авелине кажется, что он просто ошеломлён. Что сейчас поймёт, наклонится ближе, положит ладонь ей на спину так же, как несколько мгновений назад.       Что она всё-таки не ошиблась.       Баки резко отступает.       Её пальцы соскальзывают с его рубашки. Из-за внезапно исчезнувшей опоры Авелина качается, но удерживается сама.       Барнс врезается лопатками в кирпичную стену и остаётся возле неё, тяжело дыша.       Глаза у него раскрыты слишком широко.       На лице нет ни гнева, ни отвращения.       Только потрясение.       Он поднимает руку и касается губ тыльной стороной ладони, будто пытается убедиться, что всё действительно произошло.       — Авелина…       Её имя звучит хрипло, почти неузнаваемо.       Она медленно опускается с носков.       Пиджак сполз с одного плеча, открыв кожу холодному воздуху, но Авелина не поправляет его. Всё внимание приковано к лицу Баки, в котором она тщетно ищет хотя бы намёк на то, чего ждала.       Его нет.       — Прости, — выдыхает она.       Баки отнимает ладонь от губ.       — Ты… — Он запинается и проводит ладонью по затылку. — Зачем ты это сделала?       Вопрос звучит растерянно, но не сердито. И от этого становится ещё больнее. Будто ответ не очевиден даже теперь.       Авелина сглатывает.       — Потому что я люблю тебя.       Слова выходят тише, чем музыка за дверью.       Баки вовсе перестаёт двигаться.       Несколько секунд смотрит на неё так внимательно, словно впервые пытается увидеть не привычную Авелину, не сестру Стива, не девочку, которая годами ходила за ними следом, а девушку, способного любить его именно так.       — Лина…       — Я давно, — торопливо добавляет она, испугавшись его интонации. — Не только сегодня. И не только потому, что мы танцевали. Я просто раньше не говорила.       Баки опускает взгляд.       Челюсть напрягается, пальцы сжимаются и разжимаются возле бёдер. Он явно ищет слова, но с каждой секундой молчания надежда внутри Авелины становится всё тоньше.       — Я не знал, — произносит он наконец.       — Теперь знаешь.       Она пытается улыбнуться, но получается неровно и беспомощно. Баки закрывает глаза на мгновение, тяжело выдыхает и снова смотрит на неё.       — Авелина… нет.       Одно слово. Совсем негромкое, но твёрдое настолько, что всё внутри неё замирает.       — Почему?       Баки отводит взгляд к снегу возле ступеней.       — Потому что тебе пятнадцать.       — Три года — это не много! - заявляет она.       — Сейчас — много, — повторяет он, уже жёстче, но тут же смягчает голос. — И ты сестра Стива. Ты выросла рядом с нами. Я помню тебя совсем маленькой.       — Я уже не маленькая.       — Я знаю.       — Нет, не знаешь!       Авелина поправляет сползший пиджак резким движением. Подбородок поднимается, но голос всё равно дрожит.       — Ты до сих пор называешь меня малявкой и говоришь, что я не умею сама одеваться по погоде и... Но я не ребёнок!       — Я не сказал, что ты ребёнок.       — Ты только что именно это и сказал.       Баки проводит ладонью по лицу.       — Я плохо объясняю.       — Тогда объясни нормально!       Слёзы уже щиплют глаза Авелины, но пока не проливаются.       — Дело правда только в возрасте и в Стиве?       Баки молчит.       Авелина видит ответ ещё до того, как он произносит его.       — Скажи честно, — просит она. — Ты ведь просто не любишь меня?..       Он поднимает глаза.       — Не так.       Два коротких слова оказываются болезненнее прямого «нет». Авелина медленно кивает, словно проверяет, правильно ли поняла.       — Но я тебе нравлюсь?       — Конечно.       Ответ следует сразу, и в груди на мгновение оживает надежда.       Баки замечает.       Поэтому продолжает прежде, чем она успевает за неё ухватиться:       — Очень. Ты мне дорога, Лина. Я приду, если тебе понадобится помощь. Я не оставлю тебя одну. Но это не то, чего ты хочешь от меня.       Она всхлипывает.       — Откуда ты знаешь, чего я хочу?       — Потому что ты только что меня поцеловала.       В голосе нет насмешки. Только усталость и беспомощность.       Авелина отводит взгляд. На снегу у их ног медленно гаснет последняя красная точка сигареты.       — А ярмарка? — спрашивает она.       Баки слегка хмурится.       — Что с ярмаркой?       — Ты ушёл от Долорес и пришёл за мной.       — Потому что обещал.       — Ты мог не приходить.       — Мог, — соглашается он после короткой паузы. — Но не хотел тебя подвести.       Авелина прикусывает внутреннюю сторону губы.       — А перед Рождеством? Ты знал, что Стива не будет дома. И всё равно пришёл.       — Потому что ты была одна.       — Я не просила меня жалеть.       — Я тебя не жалел, — сразу возражает Баки. В его голосе впервые появляется настоящая резкость. — Не говори так. Я хотел провести с тобой время.       — Почему?       — Потому что ты мой друг.       Слово, которое совсем недавно согрело её на кухне, теперь ранит.       — Друг? - голос Авелины совсем сиплый.       Баки медленно кивает.       — Да.       — А озеро?       — Лина…       — Нет, скажи. Ты держал меня за руку. Просил смотреть на тебя!       На лице Баки появляется запоздалое понимание.       Он словно впервые соединяет отдельные воспоминания и видит, какой смысл Авелина могла вложить в каждое его движение.       — Ты боялась, — отвечает он тихо. — А я держал тебя, чтобы ты не упала.       Авелина отворачивается к школьному двору.       Снег падает всё так же спокойно.       Будто тот вечер на озере по-прежнему существует где-то отдельно: медный свет на льду, его ладонь, её безрассудная уверенность в том, что подобное не может ничего не значить.       Для Баки значило.       Просто не то.       — А сегодня? — спрашивает она, не глядя на него. — Ты сам пригласил меня танцевать.       Баки делает едва заметное движение вперёд.       — Потому что ты хотела танцевать.       — И никто другой меня не пригласил?       Он понимает, как это прозвучало, только теперь.       — Я не хотел сказать, что пожалел тебя.       — Но тебе стало меня жалко.       — Нет, — твёрдо произносит Баки. — Я увидел, что ты расстроена, и захотел это исправить. Мне нравится проводить с тобой время. Я не думал, что ты…       Он обрывает фразу.       — Что я всё себе придумаю? — заканчивает Авелина.       — Я не это хотел сказать.       — Но это правда.       Первая слеза срывается с ресниц. Авелина быстро вытирает её длинным рукавом его пиджака. На тёмной ткани остаётся влажный след.       Баки поднимает руку.       Ему хочется коснуться её щеки, стереть слёзы привычным движением, сказать, что всё будет хорошо. Но теперь любое прикосновение способно снова стать обещанием, которого он не собирается давать.       Рука замирает между ними.       — Не надо, - просит Авелина.       Баки медленно опускает её.       — Хорошо.       Его осторожность делает всё окончательным.       Ещё несколько минут назад он без раздумий поправлял воротник у неё на шее, держал за талию, искал сигареты во внутреннем кармане пиджака. Теперь боится даже приблизиться.       Авелина начинает стягивать пиджак.       Длинные рукава цепляются за пальцы. Она торопится и только сильнее запутывается, дёргает ткань, освобождая сначала одно плечо, затем другое.       Холод сразу впивается в голые руки.       — Что ты делаешь? — растерянно спрашивает Баки.       — Забери.       Она прижимает пиджак к груди всего на секунду. Тепло почти ушло, но запах одеколона и табака всё ещё остаётся внутри подкладки.       Потом Авелина протягивает его Баки.       Он не берёт.       — Надень обратно.       — Не хочу.       — Ты замёрзнешь!       — Моё пальто внутри.       — Тогда сначала принеси его.       — Я сама разберусь.       Голос ломается, и Авелина ненавидит себя за это. Баки всё-таки принимает пиджак, но держит перед собой, не надевая, словно ещё надеется снова укрыть её.       — Лина…       — Не называй меня так.       Он замолкает.       Для него это всего лишь сокращённое имя, которое он произносил годами. Для неё — часть той близости, от которой теперь хочется избавиться вместе с его невзаимностью.       — Хорошо, — говорит Баки после паузы. — Авелина.       Официальное, полное имя звучит ещё больнее.       Она опускает взгляд.       — Ты расскажешь Стиву?       — Нет.       Ответ следует сразу и твёрдо.       — Никому?       — Никому. Это не...       Авелина кивает, а Баки замолкает. Хотя бы этого унижения она избежит. Она поворачивается к двери.       — Подожди, — быстро произносит Баки.       Авелина останавливается, но не смотрит на него.       — Я провожу тебя домой.       — Не надо.       — Уже поздно.       — Стив здесь.       — Тогда пойдёте вместе.       — Я не хочу сейчас видеть Стива.       Баки стискивает пиджак в руках.       — Тогда я пойду с тобой.       — Нет.       Теперь она оборачивается.       Глаза блестят от слёз, лицо побледнело, однако взгляд уже начинает закрываться. Становится ровным и отстранённым — таким, каким Баки привык видеть его при посторонних.       Только прежде эта холодность никогда не предназначалась ему.       — Не ходи за мной, — просит Авелина. — Пожалуйста.       Баки смотрит на неё несколько долгих секунд.       Ему явно хочется возразить. Напомнить про снег, поздний час и тонкое платье. Сказать, что не может позволить ей уйти одной. Но сейчас любое его «не могу оставить тебя» прозвучит ещё одной жестокой насмешкой.       Он отступает.       — Хорошо, — произносит Баки хрипло.       Авелина берётся за дверную ручку. Баки медленно, тщательно выбирая слова:       — Не думай, что с тобой что-то не так. Я просто… не могу дать тебе то, чего ты хочешь.       Авелина закрывает глаза.       — Это почти одно и то же.       Она открывает дверь.       На крыльцо вырываются музыка, смех и тёплый свет. На мгновение её фигура оказывается внутри этого сияния — маленькая, светлая, с растрёпанными волосами и мокрыми щеками.       Затем Авелина входит в школу.       Дверь закрывается.       Баки остаётся снаружи, всё ещё сжимая в руках пиджак, который сохранил её тепло.

***

Дата: 1991 год.       Его вводят в лабораторию.       Ледяная вода стекает по его коже тонкими струями, скользит по груди, по напряжённому животу. Влажные пряди волос липнут к вискам, щекам, подбородку.       За Солдатом тянется цепочка мокрых следов.       Его кожа от холода покрылась неровными пятнами на плечах, рёбрах и шее, но это не имеет значения, ведь простуда, лихорадка и слабость от переохлаждения после всего, что с ним сделали, попросту невозможны.       Почти ничто больше не способно его убить.       Почти.       Воздух в лаборатории сухой, стерильный, а под потолком тускло гудят лампы.       — Солдат.       Голос доктора тонкий и царапающий слух.       Мужчина перед ним высокий, сутулый, в белом халате, который висит как простыня на трупе. За толстыми линзами очков его глаза частично скрыты, но в них нет ни отвращения, ни редкой жалости. Костлявыми пальцами он постукивает по краю металлического стола.       Перед ним лучшее творение ГИДРЫ:

Идеальный солдат.

Идеальный наёмник.

Идеальный убийца.

      Именно они когда-то вырвали из него всё человеческое, изуродовали его инстинкты и превратили каждую вспышку боли, каждую судорогу ярости в смертоносное оружие. Они ломали его долго и методично. Ломали до тех пор, пока внутри у него не осталось ничего, что могло бы сопротивляться.       А потом собрали его заново, но уже не человека.       Зверя.       Тело, послушное приказу.       Хищника, верного только миссии.       Они выжигали страх током, голодом, болью, бессонницей, пока на его месте не осталось пустое, чёрное нутро и потребность выполнить любой ценой.

Они воспитали в нём инстинкт убийцы.

      Иногда к Активу возвращается его самое первое убийство.       Не целиком. Оно никогда не приходит полностью. Только обрывками, вспышками, резкими, как удар ножа. Рваными, как плоть под ногтями. Как запах копоти, въевшийся в лёгкие. Как крик, который невозможно забыть, даже если сотни раз пытаться.       Он не хотел.       Или когда-то не хотел.       Но выбора не было.       Или всё-таки был…       И всё же какая-то жалкая и упрямая часть его до сих пор пытается назвать это оправданием. Он не думал тогда. Не мог. Внутри не осталось ничего, кроме животного ужаса и слепого инстинкта. Он рвал. Вгрызался. Ломал. Бил, пока под пальцами не стало слишком горячо, влажно и скользко.       Пока сопротивление не исчезло.       Пока вокруг не воцарилась тишина.       И все они смотрели только на него.       На окровавленного, дрожащего и задыхающегося.       С чужой кровью на лице, на руках, на шее, на губах.       И они улыбались.       Не испуганно и не потрясённо, а довольно.       С гордостью.       Он был безоружен. Безнадёжен. Но это не имело значения. Он справился голыми руками. Сделал именно то, чего от него ждали. И за это его похвалили. В нём увидели чудовище, которое можно воспитать.       И с тех пор они только этим и занимаются.       — Оденься.       Зимний Солдат реагирует на приказ всё так же молниеносно.       Он тянется к аккуратно сложенной стопке одежды. Тактические брюки совсем новые, от них исходит запах химической обработки. Актив натягивает их без промедления, не обращая внимания на то, как влажная кожа цепляется за внутреннюю поверхность, как холодная вода впитывается в материал, делая его неприятно тяжёлым. Следом он обувает берцы.       Комфорт не предусмотрен.       Комфорт не нужен.       Его тело существует не для удобства.       Солдат надевает куртку, ведёт молнию вверх, закрывая горло плотным воротником. Ткань натягивается на его мощных плечах и спине. Ледяные капли с волос скатываются вдоль его позвоночника, но он не вздрагивает.       Всё это занимает считаные секунды.       Ни одного лишнего движения.       Ни одной задержки.       — Садись.       Актив не нуждается в повторении.       Кушетка стоит под ярким светом, узкая, металлическая, с креплениями и дополнительной платформой для бионики. Зимний Солдат садится, а затем опускается назад. Холод стали тут же проникает сквозь одежду под лопатки.

Щелчок.

      Крепления захлопываются на запястье и предплечье, стабилизируя плечевой сегмент и фиксируя бионику. Его не лечат, а обслуживают. Проверяют и настраивают. Поддерживают в рабочем состоянии.       Актив невольно зажмуривается, но яркий свет всё равно проникает ему под веки красноватым, болезненным заревом.       Доктор подходит ближе.       Перчаток на нём нет, а бледная кожа его пальцев прозрачная и натянутая на суставы. В его руке инструмент, нечто среднее между хирургическим прибором и орудием пытки.       — Ослабление чувствительности в соединении, — произносит он монотонным голосом для записи. — Следовало быть аккуратнее а Праге.       Солдат молчит.       Доктор делает короткое, точное движение под локоть и боль пронзает предплечье Актива.

Ему больно.

      Агония не резкая, не кричащая, а глубокая. Импульс проходит по месту соединения бионики с плотью, вспыхивает где-то в глубине плеча, расходится по груди и шее, заставляя мышцы инстинктивно напрячься.       — «Здесь нет никакой опасности», — напоминает он себе.       Однако всё равно дёргается и с трудом сдерживает рефлекс схватить доктора за запястье и выкрутить ему руку…       — Не двигайся.       Зимний Солдат выполняет.       Делает глубокий вдох через нос, считая удары сердца.       Он не был создан для неподчинения.       Его учили быть покладистым.       Врач работает дальше, не обращая на ускоренное дыхание Солдата никакого внимания. Проверяет крепления, поддевает что-то внутри соединения, мажет маслянистую, вязкую жидкость. Его пальцы ловко и даже нежно касаются мест, где живое давно срослось с искусственным.

Щелчок.

      — Двигай пальцами.       Актив подчиняется.       Пальцы бионики медленно сгибаются, затем разгибаются. Один за другим, затем все вместе. Механизм работает безупречно. Точно и послушно. И всё же где-то в глубине кончиков пальцев пробегает лёгкое покалывание, фантомная боль, которую он не должен чувствовать. Но чувствует.       Следующий этап начинается без предупреждения.       Доктор берёт шприц.       Солдат лишь усталым взглядом мажет по густой, мутной жидкости внутри. Она кажется ему достаточно знакомой, чтобы не вызывать вопросов. Доктор несколько раз щёлкает ногтем по цилиндру, выгоняя пузырьки воздуха, затем подъезжает ближе на низком стуле со скрипучими колёсиками.       Зимний Солдат едва заметно хмурится.       Не от недовольства.       Он не спрашивает, что это за препарат.       Ему не нужно знать.

Помнит ли он имя этого доктора?

      Мужчина нащупывает вену в сгибе его локтя.       Игла входит под кожу быстро и с хрустом.       Мышцы мгновенно вздрагивают. Зрачки Актива расширяются. По коже проходит волна напряжения, короткая, будто инстинкт пытается заставить его подняться, вырваться, атаковать, сделать хоть что-то. Но ничего не происходит.       Он продолжает лежать неподвижно.       Раствор расходится по венам тяжелее крови. Сначала холодом, затем медленным, неестественным теплом, что расползается вдоль руки, к груди, по шее и затылку, но вскоре ощущения стихает.       Зимний Солдат делает грудной глубокий вдох.       Почти бессознательно.       Доктор в это время следит за монитором.       Пульс стабилен.       Давление в пределах нормы.

Щелчок.

      Зимний Солдат сосредотачивается на капле воды, которая срывается с кончика его мокрой пряди и падает ему на плечо. Она медленно скатывается вниз, падает на кушетку.       Холод отступает куда-то глубже, а тело становится тяжелее, спокойнее, тише.       Крепления отщёлкиваются одно за другим, освобождая бионику.       Солдат поднимается сразу, потому что знает последовательность.       Его тяжёлые берцы гулко ударяют по полу.       — Тебя ждут дальше, Солдат.       Актив поворачивается к двери.       Он знает, что его ждёт что-то неизбежное.

Это не имеет значения.

      Ему не нужно знать, куда его отправят.       Не нужно думать о том, кого прикажут убить.       Не нужно спрашивать зачем.       Лаборатория остаётся позади вместе с резким привкусом лекарств на языке, со стерильным светом, въевшимся под веки, с запахом яда, который будет преследовать его ещё долго после того, как он покинет утробу этого места.       Но и это не имеет значения.       Потому что есть только сегодняшний день, который ничем не будет отличается ни от завтрашнего, ни от вчерашнего.

***

Дата: 1936 год.       Авелина, едва дыша, добегает до дома.       Издалека доносится шум автомобилей, ветер приносит запах угля и свежего хлеба из соседней пекарни. Ледяной воздух режет лёгкие, сердце колотится так, что отдаётся в висках.       Под ногами хрустит укатанный снег, скользкий и опасный. Ноги дрожат и подгибаются на последней ступеньке, Авелина хватается за обледенелые перила онемевшими пальцами, поднимается выше.       Дверная ручка выскальзывает из-под ладони.       Она снова хватается за ручку.       Дёргает.       Ещё раз.       Замок не поддаётся.       Колени Авелины трясутся так сильно, что ей кажется: ещё секунда — и она просто осядет здесь.       — Нет… — вырывается шёпотом.       Авелина торопливо опускает взгляд вниз, ищет ключи и вдруг замирает: они остались в пальто. А пальто — в гардеробной школы. В горле встаёт ком. Она зажимает губы ладонью, пытаясь сдержать новый приступ рыданий, и снова дёргает ручку двери.       — Ну пожалуйста…

Щелчок.

      Дверь открывается, и на пороге замирает Сара. На её лице ещё держится тёплая, привычная улыбка, но она тут же исчезает, уступая место тревоге при виде заплаканного лица дочери.       — О, детка…       Сара не успевает договорить: Авелина уже бросается к ней, утыкается лицом в её шероховатый кардиган и, дрожа, жмётся ближе. От матери пахнет госпиталем и ужином, чем-то тёплым.       Сара крепче обнимает дочь, укутывает руками её дрожащие плечи.       — Мама… мамочка…       Слова срываются, теряются. Сара не спрашивает ничего, только медленно проводит ладонью по спутанным, влажным волосам Авелины.       — Всё хорошо. Ты дома, детка…       Она помогает ей зайти внутрь.       Тёплый свет кухни мягко ложится на Авелину, тусклый, жёлтый от старой лампы. В нём есть что-то обманчиво спокойное, почти убеждающее, что здесь безопасно.       В воздухе стоит густой запах чая с мёдом и свежего печенья. Где-то на плите тихо булькает чайник, а в груди ноет болезненным покоем. Дрожь не проходит.       Сара быстро стягивает с дочери мокрые носки. Оглядывает её красные ступни: кожа сморщена от холода, по ней тянутся тонкие багровые следы. Она молча укутывает ноги пледом и усаживает Авелину на диван.       — Ты как, моя милая? Где-то ещё болит?       Голос её слегка срывается, но руки остаются уверенными. Она слишком хорошо знает, как выглядит боль. Её руки натруженные, с шероховатыми ладонями, пахнут чем-то мятным и больничным, спиртом. Они касаются лица дочери, убирают прилипшие к её щекам светлые пряди.       Авелина качает головой, но Сара уже осматривает её сбитые колени и ссадины на ладонях. Поднявшись, она быстро возвращается с аптечкой, выливает что-то с едким запахом на бинт, привычными осторожными движениями обрабатывает ссадины.       Авелина вздрагивает, шипит сквозь зубы.       Щиплет, жжёт.       Но это не то.       — Больно? — тихо спрашивает Сара и дует на рану.       Авелина только качает головой, но слёзы уже стоят в её глазах, и одна всё-таки срывается вниз.       Ей очень-очень больно.       — Врут твои глаза, милая… — мягко, почти без упрёка, молвит Сара.       На столе перед Авелиной появляется керамическая тёплая чашка. Пар над ней поднимается вверх, чай пахнет травами, а ложка мёда внутри ещё не до конца растворилась, и тёплая сладость проскальзывает сквозь настой. Это согревает, но внутри всё так же остаётся этот грязный, пугающий холод.       Авелина смотрит на чай, но не пьёт.       В тёмной поверхности отражается её заплаканное лицо.       — Говори. Что случилось? — мягко велит Сара.       Авелина лишь опускает взгляд вниз.       — Не хочу, — бубнит она.       А Сара не настаивает, она просто садится рядом, кладёт ладонь ей на спину и медленно гладит, не отнимая руки. Авелина придвигается ближе, укладывает голову ей на плечо. Напряжение понемногу отпускает.       Страх. Стыд. Усталость.       В комнате темно, из кухни виднеется свет — это отблески от углей в печи. Сделав судорожный вдох, Авелина прикрывает глаза, пытаясь усмирить дрожь древесным запахом дыма.       Дом молчит, но эта тишина не пугает.       — Это ведь из-за Баки, да? — вполголоса предполагает Сара.       Авелина вздрагивает.       — Откуда…       Она не отвечает дальше. Слова не складываются. Всё, что произошло, спутано в тугой узел, который невозможно распутать. Да и не хочется: это страшно и обидно.       Сара сжимает её пальцы, перебирает их один за другим, почти как чётки. Когда-то она так же сидела ночами в спальне, когда Стив и Авелина, ещё маленькие, сильно болели и засыпали у неё на коленях, прижимаясь, как маленькие котята, к ней, к теплу.       Она так часто засыпала ночами возле их кроваток, надеясь, что ей никогда не придётся смотреть в бездыханные глаза собственных детей… Многие дети в этих местах не доживают и до пяти лет.       — Матери всегда чувствуют, — шепчет она. — Ты с детства прикипела к этому мальчишке, хоть и делала вид, что терпеть его не можешь.       Она пытается улыбнуться — не вымученно, а с той мягкой грустью, что бывает только у взрослых, которые уже слишком многое поняли и всё равно ничего сделать не могут. Авелина обнимает её крепче.       Они сидят так ещё долго.       Тишина становится плотной, но в ней можно дышать. Она пахнет домом и немного слезами. Глаза Авелины слипаются от тепла. Потрескивающий звук становится частью сна, и постепенно становится трудно различить, где заканчивается вечер и начинается желание забыться.       Сара осторожно касается светлых волос Авелины, таких же, как у неё самой, пропускает пряди сквозь пальцы, и когда она всё же начинает говорить, голос её такой же тёплый и спокойный:       — Любовь не всегда взаимна, милая. Иногда мы отдаём всё, а в ответ получаем… тишину.       Комок в горле становится невыносимым.       Авелина молчит. Ей хочется верить, что всё это просто ужасный сон, что скоро она проснётся, и ей снова будет одиннадцать. И ни тревог, ни забот у неё, помимо школьного ненавистного сарафана, не будет. Но это не так.       Это не исправить.       — Я знаю, что сейчас кажется, будто это никогда не пройдёт, — продолжает Сара. — Но однажды ты проснёшься, и боль станет тише. Может, ты забудешь, а может, и нет. Может, она не исчезнет совсем. Но станет… тише. И ты научишься с ней жить, милая.       Её пальцы мягко убирают прядь с щеки дочери и заправляют за ухо. Сара часто так же делает ослабшим болеющим детям в госпитале. Авелина даже не замечает, как начинает подрагивать. Всхлип тихий, почти беззвучный, срывается с её губ.       И хотя боль ноет так, будто вбита в кость, в этих объятиях есть что-то первозданно исцеляющее: безусловная любовь. И, может быть, именно с этого и начинается путь к заживлению.       Сара молчит какое-то время, но вскоре осторожно спрашивает:       — Хочешь, я расскажу тебе о твоём отце, Авелин? — спрашивает она тем же тоном, но глухо.       Авелина поднимает растерянный и настороженный, почти испуганный взгляд на мать.       — Да, но разве… — слова даются с трудом.       Фамилия у Авелины — Роджерс, но она от матери. Сара так и не сменила её, даже после смерти первого мужа. Про него дома говорят мало и сдержанно: жестокий, резкий человек, чьё имя звучит всегда упрёком.       Сара не сменила фамилию ради ещё совсем маленького на тот момент Стива. А вот о втором мужчине, отце Авелины, не говорят в доме вообще. Никогда. Будто его и не существует вовсе.       — Разве ты не говорила, что плохо его помнишь?       Сара слегка улыбается. Тепло этой улыбки старое, потрёпанное, но бесконечно родное. В её взгляде всё та же усталость, но не отречение, а мягкость, понимание и что-то, что долго жило под слоем молчания.       — Я любила твоего отца, Авелина, — тихо признаётся она. — Всем сердцем. Хотя это длилось недолго. Всего несколько месяцев.       Она вдруг запинается на выдохе, и Авелина видит, как трудно матери говорить об этом. Всё ещё трудно. Слова идут оттуда, откуда такие вещи достаются совсем нечасто.       — Его звали Том. Томми Уайлдер.       У Авелины сжимается грудь.       Имя отзывается глухо, как эхо в чужом доме.       Уайлдер.       Значит, это и её фамилия тоже.       — Он был добрым, ласковым, заботливым… и смешным, когда хотел поднять мне настроение. И молчаливым, когда я не могла вынести ни одного слова. Он был очень хорошим человеком. Замечательным мужчиной.       Голос Сары меняется, становится тише, мягче, будто она снова чувствует тепло его руки, которой больше нет в её ладонях. В оранжевом отблеске света огня её лицо обретает блики, а в глазах появляются отражения искр.       В её улыбке — целая жизнь, уместившаяся в несколько недель или месяцев. И это самая светлая и самая печальная улыбка, которую Авелина когда-либо видела на лице матери.       — Мы встретились в госпитале в середине двадцать третьего года, — продолжает Сара, задумчиво поднимая взгляд. — Он пришёл проведать друга, а я была на пределе. По его словам, я выглядела как самая уставшая женщина, которую он когда-либо видел.       Сара тихо усмехается, из её груди почти вырывается смех.       — Он говорил, что никогда ещё не встречал человека с таким хмурым лицом и таким обременённым взглядом.       У Авелины внутри что-то болезненно сжимается. Её мать была влюблена. По-настоящему. Беззащитно, без остатка. В её словах сейчас нет привычной материнской строгости, нет заботы о ней и Стиве. Это память старых лет, ещё ранимая, почти неприкосновенная сердцу молодой женщины, в одночасье потерявшей мужа и оставшейся с маленьким сыном на руках.       — Стиву тогда было всего четыре. Он, наверное, почти ничего и не помнит.       Сара отводит взгляд в сторону, будто видит маленького мальчика, смеющегося на чьих-то руках.       — Но Том был к нему добр. И Стив это чувствовал. За те несколько месяцев твой брат стал так часто улыбаться, что я однажды позволила себе подумать: может быть, теперь всё будет хорошо. Может быть, у нас получится жить дальше. Может быть, теперь всё будет иначе.       В её голосе появляется дрожь.       Не от холода, а от той тоски, когда уже привыкаешь к тому, что хорошее редко задерживается надолго. Сара долгие годы носила в себе траур молча и смиренно.       — Но однажды… он ушёл, — её голос становится сиплым. — Просто исчез. Без записки и без звонка. Даже без самой жалкой тени объяснения. Утром я проводила его на работу, он сказал, что будет дома к ужину. Вечером мы собирались пойти всей семьёй вместе в кино…       Сара делает судорожный вдох и замолкает почти на минуту, её глаза наполняются слезами. Она так долго запрещала себе вспоминать и горевать по нему, что теперь, кажется, больше не может терпеть этого.       — Стиви тогда мечтал посмотреть… — Сара хмурится, вспоминая название, смаргивает влагу с глаз. — «Затерянный мир». Говорил о нём каждый день, всё болтал и болтал…       Её губы дрожат, но на мгновение на лице вспыхивает ещё одна улыбка, из уголка глаза всё равно соскальзывает слеза.       — Том не смог устоять. Купил билеты заранее, хотя мы тогда едва сводили концы с концами. Это было безрассудно, глупо…       Из её груди вырывается тихий, сиплый смешок. Сара сжимает губы в полоску, пытаясь сдержать дрожь голоса, будто всё ещё не хочет тревожить дочь собственной болью.       — Нам это было не по карману, но он часто творил такие маленькие чудеса. Казалось, он мог приносить в жизнь только светлые краски. Когда всё было плохо, Томми всегда знал, что делать. И в те моменты я забывала обо всех заботах.       Пламя в печи снова потрескивает, кажется, падает одна из обгоревших дощечек. Сара запрокидывает голову вверх, но слёзы всё равно находят дорогу по её щекам.       — Я ведь почти ничего не знала о его прошлом, — признаётся она с горьким сожалением. — В тот вечер мы со Стивом стояли под кинотеатром, и начался сильный дождь. Сеанс уже шёл, но билеты были у Томми. А Стиви тянул меня за руку и всё повторял: «Ну где он? Когда придёт Томми? Когда придёт папа?»       Сара хрипло выдыхает. Авелина сжимает её ладонь.       — Хотя тогда прошло совсем немного времени, но твой брат уже называл его отцом. Равнялся на него, хотел быть похожим. Ведь он был… — Сара отворачивается, медленно поднимает взгляд к метели за окном. — Но Томми так и не пришёл. Ни в тот вечер, ни на следующий день, ни позже. И больше я ничего о нём не слышала.       Её ладонь скользит по волосам Авелины, снова путается в светлых прядях. Слёзы блестят на её щеках, но в них нет слабости. Только любовь, такая глубокая и упрямая, что от неё хочется сильнее прижаться в объятия и остаться в них навсегда.       — А потом я узнала, что ношу под сердцем… тебя, — голос Сары снова наполняется трепетом. — И я ни чуточки не расстроилась и не разозлилась. Хотя это и было неожиданно. Но ты с самого начала была светом. Будто Томми всё-таки оставил мне частичку себя, чтобы я не осталась в полной темноте.       Сара улыбается сквозь слёзы и смотрит на Авелину так, как смотрят на что-то невозможное. Нежно. Почти благоговейно.       — Ты очень на него похожа, — молвит она. — У нас со Стивом голубые глаза, но у тебя его взгляд. Такой же светлый, открытый. Добрый. И улыбка у тебя…       Сара прижимает Авелину к себе крепче.       — Улыбка у тебя точно такая же, как у Томми. Как у твоего отца, моя милая.       Авелина не знает, что на это ответить. В груди всё сжимается не только от услышанной истории, но и от той любви, которая так и не получила ответа. Её слёзы катятся бесшумно, одна за другой…       Что делать с этим, если сил почти не осталось?       Как продолжать, когда кажется, что боль останется навсегда?       — И что ты делала тогда? — тихо вопрошает Авелина.       А Сара отвечает не сразу, но вскоре, мягко улыбнувшись, кивает:       — Я любила его, даже когда он не вернулся. Даже когда знала, что, возможно, он уже никогда не придёт. Даже когда не осталось ни надежды, ни гнева… Осталась моя любовь к нему. Горькая. Молчаливая. Не отпущенная. А потом… я просто жила. Ради Стива. Ради тебя. И ради себя.       Сара знала, что всегда должна оставаться сильной.       Даже когда болело просто невыносимо.       С этими словами она медленно поднимает ладонь к груди. Пальцы скользят под ворот её кофты, туда, где много лет хранилось что-то слишком личное. Она вытаскивает тонкую золотистую цепочку, которая — по сути — обещанное счастье, которое так и не настигло её.       — Иногда любовь не проходит даже спустя годы, дорогая. Даже когда она причиняет боль. Даже если ранит. Даже если кажется, что жить с ней невыносимо.       Сара расстёгивает цепочку и раскрывает пальцы Авелины, кладёт украшение ей на ладонь.       — Это, как и тебя, мне подарил твой отец. Теперь кулон твой, моя милая.       Улыбка на её лице грустная, но спокойная.       Смирившаяся с тем, чего уже не исправить.       Авелина поражённо смотрит на кулон в своей ладони. Это маленькая бабочка, что расправила крылья. Взгляд теряется в изогнутых линиях. Хрупкая память, вплетённая в золото, теперь принадлежит ей. Вместе со всем, о чём раньше молчали.       — Мой?       — Твой, — Сара кивает. — Бабочка, говорил твой отец, олицетворяет преданность, любовь и, что главное, свободу.       Сара приподнимает уголки губ, когда встречается взглядом с глазами дочери. Глазами, которые так сильно напоминают ей его глаза. И, несмотря на всё, что произошло, эта любовь в её сердце остаётся непокорённой, невыразимой и вечной.       Даже если Томми ушёл, даже если бросил, предал, исчез без объяснений, Сара не перестала его любить. Просто не смогла. Такая любовь не исчезает по приказу. Она остаётся до конца, как тень, как память, как имя, которое не произносят вслух.       За окнами усиливается снегопад.       Авелина несколько минут молчит, а затем спрашивает:       — Мам… а если я не смогу забыть? — вопрос звучит испуганно.       Сара мягко сжимает её пальцы.       — Тогда ты попытаешься снова.       — А если…       — А если не сможешь, солжёшь себе, чтобы стало легче. В этом нет ничего страшного.       Больше она ничего не говорит.       Авелина делает глубокий вдох и выдох, её дыхание становится ровнее.       Боль всё ещё есть, но теперь она не кажется такой страшной.       Она больше не одна.       — Переболит, мам?       Сара улыбается, смахивая ладонью слёзы, поднимает цепочку с ладони Авелины и помогает ей застегнуть её на шее.       Томми подарил ей то, о чём она и мечтать не могла.       — Да, милая. Переболит, — и в её голосе нет сомнения.

***

Дата: 1991 год.       Тяжёлая металлическая дверь захлопывается с оглушительным ударом. Свет из вентиляционных прорезей ложится на стены узкими полосами и скользит по оружию, развешанному вдоль металлических панелей. Винтовки. Пистолеты. Ножи. Ремни с магазинами.       Зимний Солдат делает несколько шагов вперёд, его тяжёлые берцы глухо ударяются о бетон. Тело движется само. Оно подстраивается, адаптируется. Пальцы уже тянутся к ремню. Пряжка ложится в ладонь. Кобура фиксируется у бедра. Нож занимает привычное место. Всё происходит быстро и точно, его мышцы помнят это лучше, чем мозг помнит собственное имя.       Тело всегда знает.       А он нет.       Он не помнит собственного возраста.       Не помнит свой дом.       Не помнит лицо матери.

Щелчок застёжки режет тишину.

      Актив срывает кожаный ремень одним заученным движением, накидывает кобуру, её тяжесть давит ему в плечо ровно и настойчиво, не позволяя забыть: он должен быть всегда готов.

Щелчок.

      Пистолет оказывается в руке почти бережно. Пальцы скользят вдоль холодного корпуса, проверяя вес и баланс. В груди поднимается странное чувство, тяжёлое и мутное. Затвор отходит назад с сухим металлическим треском.       Шаги за спиной заставляют всё его тело напрячься.       Солдат реагирует раньше, чем успевает подумать Мышцы под кожей живого правого плеча натягиваются. Инстинкт просыпается резко, как удар ножа между рёбер.       — Доброе утро, Солдат.       Актив не знает, какое сейчас время суток.       Утро наступает тогда, когда его поднимают.       Зимний Солдат плавно поворачивает голову.       Александр Пирс — его куратор. Его имя вспыхивает в сознании короткой вспышкой, и весь бланк нужной информации, хранящийся в его голове, а точнее в сознании Зимнего Солдата, тут же становится ему доступен.       Пирс стоит у входа в помещение так спокойно, будто вокруг нет оружия, нет напряжения, нет существа, способного переломать человеку шею раньше, чем тот успеет вдохнуть. На нём тёмный костюм, идеально сидящий по фигуре. Тусклый свет касается его зачёсанных назад светлых волос, скользит по лицу, по морщинам возле голубых глаз, по тонким губам, но взгляд его остаётся неподвижным и тяжёлым.       Он не боится.       Все остальные рядом с Солдатом всегда напряжены.       Пирс никогда нет.       Он подходит ближе.       Совсем близко.       Настолько, что Зимний Солдат ощущает запах дорогого табака и лёгкий холод зимнего воздуха. Свобода. На одно короткое мгновение мозг будто пытается соединить лицо Александра Пирса с кем-то другим, но память тут же начинает рушится. Внутри поднимается знакомая боль, вязкая и тягучая, словно кто-то снова медленно запускает ток ему в череп.       Нельзя.       Нельзя вспоминать.       Актив опускает взгляд чуть ниже.       Пирс замечает это.       Несколько секунд проходят в тишине и только вентиляция гудят под потолком.       Холод пробирается под влажный ворот формы, скользит вдоль позвоночника и застревает где-то между лопаток. После стирания тело всё ещё тяжёлое. Мышцы ноют глубоко под кожей. В висках осталась тупая пульсация, а в памяти дыры, похожие на выжженные пятна.       Пирс медленно переводит взгляд на оружие в его руке.       — Всё ещё безупречно, — произносит он тихо.       Непонятно, о чём именно речь.       О пистолете.       О Зимнем Солдате.       Или о том, что осталось после всех процедур.       Актив молчит.       Потому что не должен говорить без приказа.       Пирс подходит ещё ближе и неожиданно касается пальцами его бионической руки, проводит по холодным металлическим пластинам почти задумчиво. Нет брезгливости. Только спокойная уверенность.       Он слишком давно начал считать это чудовище своей собственностью.       — Тебе предстоит долгий путь, Солдат, — произносит Пирс ровно. — И я не хочу проблем.       По позвоночнику проходит неприятный мороз.       Не страх.       Что-то хуже.       Предчувствие.       Актив поднимает взгляд в глаза Пирса.       — Ты понимаешь меня?       Где-то глубоко, там, куда уже почти невозможно добраться, осталось что-то, что ненавидит этот голос. Что-то, что хочет вцепиться Пирсу в горло. Сломать ему пальцы. Заставить замолчать навсегда.       Подчинение.       Зимний Солдат выпрямляется чуть сильнее, отвечает хрипло и механически:       — Да, сэр.       Пирс смотрит на него ещё долгих несколько секунд, а затем кивает.       — Хорошо.       Он не спешит.       — Мне нравится что ты никогда не задаёшь вопросов.       Актив неподвижен.       Пирс останавливается сбоку.       — Люди задают вопросы постоянно: почему? Зачем? Когда это закончится?       Он усмехается.       — А затем начинают бояться ответов.       Молчание затягивается. Или ему кажется.       — Ты не боишься.       Актив смотрит прямо перед собой.       Пирс хмыкает, делая несколько шагов назад и любуясь своим творением.       — Транспорт готов.       Александр резко разворачивается и направляется к выходу, а затем резко останавливается уже у самой двери, хотя так и не оборачивается.       — И ещё кое-что, Солдат.       Пауза.       — Не разочаруй меня.       Дверь открывается и холодный свет коридора падает внутрь. Почему-то именно сейчас, спустя секунду после этих слов, где-то глубоко внутри Актива, появляется сомнение.

Что будет, если однажды он всё-таки разочарует его?

      Александр Пирс уходит.       Актив смотрит ему вслед.       И впервые за долгое время не может понять, почему ему хочется запомнить это лицо.