"Корректива"

«Твой призрак всё ещё бродит по стенам моей комнаты…»

Дата: 1935 год.       К полудню двор за домом Барнсов превращается в перепаханное снежное поле.       Белая гладь, ещё утром нетронутая и чистая, теперь исчерчена саночными полозьями, каблуками и десятками спутанных следов.       Возле забора стоиткривой снеговик без одного глаза, под пожарной лестницей валяется потерянная варежка, а от ступеней до ближайшего сугроба протянулась глубокая борозда, это младшие братья Баки пытались прокатить друг друга и не рассчитали направление.       Ребекка стоит посреди двора, уперев руки в бока, и утверждает, что виноваты мальчишки.       Мальчишки хором обвиняют её.       Баки, сидящий на корточках возле перевёрнутых санок, затягивает проволоку вокруг разболтавшегося полоза и делает вид, что ничего не слышит. Пальцы уже почти не сгибаются от холода, в рукава набился снег, а воротник расстёгнут.       — Джеймс! — требует Ребекка. — Скажи им!       Он прикусывает кончик проволоки и тянет сильнее.       — Что сказать?       — Что я не сталкивала их в забор!       Один из братьев возмущённо указывает на сугроб:       — Она толкнула!       — Вы сами не умеете рулить!       — У санок нет руля, Бекки, — замечает Баки.       Ребекка смотрит на него с таким оскорблением, будто он её предал.       — Ты всегда на их стороне.       — Кто будет дырку в заборе заделывать?       Все младшие разом поникают опустив глаза.       — То-то-же.       Барнс переворачивает санки, ставит их на снег и несколько раз нажимает ботинком на полоз. Держится. Младшие тут же бросаются вперёд, но Баки успевает схватить верёвку и поднять её выше.       — Всё. Закончили.       — Но Баки! — восклицает самый младший.       — Накатались уже.       — Ну последний раз! — упрашивает средний брат.       — Нет.       — Баки!       — Домой.       Со второго этажа открывается окно. Мать высовывается наружу, кутаясь в старую шаль.       — Джеймс! Гони их внутрь, пока никто не простудился! Реббека, картофель сам себя не почистит! Помоги мне на кухне!       Младшие делают вид, что обращение к ним не относится.       — Вы слышали, — вздыхает Баки.       — Она сказала тебе гнать нас, — замечает один из братьев. — Не сказала, что мы должны слушаться.       Баки медленно наклоняется и зачерпывает снег, дети начинают визжа разбегатсья в стороны.       Через несколько секунд двор пустеет.       Ребекка последней поднимается на крыльцо. Из-под вязаной шапки выбились тёмные волосы, она всё ещё не желает признавать поражение.       — Ты идёшь?       — Через минуту.       — Мама сказала всем.       — Мне восемнадцать. В сопровождении я не нуждаюсь.       — Какой взрослый! — ехидно восклицает Бекка.       — Именно, — хмыкает Барнс.              Сестра берётся за дверь, но прежде снова смотрит на оставшиеся у его ног санки.       — А их ты зачем оставил?       Баки опускает взгляд.       Санки старые и тяжёлые, с деревянным сиденьем, потемневшим от времени и использования. Один полоз уже приходилось укреплять жестяной полосой, зато они спокойно выдерживают двоих.       — Уберу позже.       Ребекка щурясь вытягивает тихое «м?» и недоверчиво склоняет голову.       — Стива сегодня нет дома, — задумчиво тянет она, — ты говорил что он должен заниматься в художке.       Баки поднимает голову.       — И что?       — Ничего.       — Тогда иди внутрь.       — Авелина, наверное, дома одна.       Баки закатывает глаза, зачёсывает назад волосы.       Ребекка особенно проницательно улыбается.       — Ты к ней собрался.       — Реббека, не начинай…       — Значит, собрался! — восклицает девочка довольно взвизгнув.       Баки наклоняется.       Дверь захлопывается прежде, чем его рука касается снега. Он остаётся один посреди двора. Из дома доносятся голоса: мать требует снять мокрые ботинки, братья спорят, кто будет чистить картофель, Ребекка обвиняет их в том, что они заняли всё место возле печи.       За стенами соседних домов звучат радиоприёмники, где-то хлопают двери и звенит посуда. Над крышами поднимается густой дым, смешивается с низким зимним небом и повисает над Бруклином сизой полосой.       Баки поднимает санки за верёвку.       Он действительно собирался убрать их в сарай.       По крайней мере, именно это он говорит себе, выходя со двора.       Остаться дома было бы разумнее.       Он уже провёл с младшими почти всё утро: катал братьев, дважды вытаскивал Ребекку из сугроба, чинил расшатанный полоз и разнимал ссору из-за одной варежки. Теперь все они сидят у печи в мокрых носках, чистят картофель и мешают матери готовить ужин гораздо больше, чем помогают.       Баки тоже мог бы находиться там.       Мог бы растянуться возле радио, слушая, как братья перебивают друг друга, а Ребекка жалуется матери, что никто не ценит её усилий. Мог бы заняться чем-то полезным или хотя бы отогреть пальцы.       Вместо этого он идёт к Роджерсам.       Дорогу к дому Роджерсов Баки давно перестал замечать. Ноги сами выбирают нужные повороты, обходят провалившуюся плиту возле аптеки и сворачивают там, где между двумя кирпичными домами всегда особенно сильно тянет ветром.       За последние годы он ходил здесь столько раз, что мог бы добраться до их крыльца почти в темноте: после школы, поздними летними вечерами, под дождём, а несколько раз и среди ночи, когда Стив заболевал и Сара просила его сбегать за доктором.       Сначала Баки приходил только к Стиву.       Авелина тогда просто возникала где-нибудь рядом, сидела под столом с книгой, занимала половину кухонного подоконника своими банками или молча следовала за ними по улице, пока её не прогоняли домой.       Потом она перестала быть помехой, которую приходится терпеть ради друга. Когда именно это произошло, Баки не помнит. Просто однажды обнаружил, что уже не спрашивает Стива, можно ли не брать её с собой, и сам заглядывал на кухню, если Авелина слишком долго не показывалась.       Улицы перед Рождеством шумнее обычного. Мужчины несут небольшие ёлки, обвязанные бечёвкой, женщины задерживаются возле витрин, пересчитывают монеты. Возле булочной пахнет горячим тестом, корицей и чем-то сладким, от чего желудок Баки сразу отзывается пустой тяжестью.       Окна украшают тем, что удалось найти: бумажными цепями, свечами, хвойными ветками. В одном из них стоит ёлка, собранная из трёх кривых ветвей и помещённая в жестяное ведро. Дети бегут мимо, волоча коробки на верёвках, обитые снизу полосами металла.       Стив сегодня вернётся поздно. Перед каникулами ему нужно закончить зимний «этюд», как он выразился, и вчера он половину вечера рассказывал о том, как трудно писать снег так, чтобы он не получался просто белым пятном.       Сара на работе.       Значит, Авелина осталась одна.       В этом, разумеется, нет ничего страшного. Ей уже пятнадцать, и одиночество она переносит лучше большинства знакомых Баки людей. Иногда даже слишком хорошо. Авелина редко ищет чужого общества сама, не любит шумные компании и почти никогда не присоединяется к ребятам во дворе, если рядом нет Стива или Баки.       Она уверяет, что ей так нравится.       Возможно, чаще всего не врёт.       Но Баки знает и другое: друзей у неё почти нет. Авелина слишком долго присматривается к людям и слишком быстро закрывается, стоит кому-нибудь задать не тот вопрос или посмотреть на неё с жалостью.       Большинство одноклассников считает её заносчивой. Учителя — трудной. Соседские девочки иногда зовут её гулять, но рядом с ними она держится так, будто ей совсем не уютно.       Рядом со Стивом она другая.       Рядом с Баки — тоже.       И если оба сегодня заняты, Авелина вполне способна провести весь день над книгой, а вечером заявить, что ничего не потеряла. Она бы страшно разозлилась, узнай, что он рассуждает о ней подобным образом.       Баки невольно улыбается.       Он идёт не спасать её от одиночества. Она не нуждается в спасении и непременно сообщила бы ему об этом первой.       Просто хороший снег долго не пролежит.       А оставлять Авелину дома, когда в парке наконец можно нормально прокатиться с горки, кажется почти неправильным, да и завтра ведь уже Рождество.       У дома Роджерсов санки застревают между бордюром и сугробом. Баки вытаскивает их на тротуар, поднимается по ступеням и несколько раз стучит костяшками в дверь.       Внутри долго тихо.       Он уже собирается постучать снова, когда сверху доносится приглушённое:       — Сейчас!       Затем по лестнице раздаются быстрые шаги. Щёлкает замок, дверь распахивается, выпуская наружу полосу домашнего тепла. Авелина сначала смотрит настороженно, явно ожидая увидеть кого-то из соседей. Но стоит ей узнать Баки, как выражение лица мгновенно меняется.       — Баки!       Его имя вырывается у неё слишком радостно и громко. Она сама, кажется, этого не замечает. Распахивает дверь шире, делает два быстрых шага и бросается ему на шею.       Баки едва успевает перехватить санки за полозья покрепче. Сам он покачивается назад, но удерживается и свободной рукой обхватывает Авелину поперёк спины.       Она всё ещё ниже почти на голову. Чтобы нормально обнять её, Баки приходится немного согнуться. Авелина приподнимается на носки, прижимается крепче, её руки смыкаются у него на шее так, будто она ждала его весь день.       — Эй, полегче, — смеётся Баки, придерживая её под лопатками. — Я всего лишь через несколько улиц пришёл, а не из кругосветного путешествия вернулся.       Его холодная щека касается её виска.       Авелина сразу вздрагивает и отстраняет лицо.       — Ты ледяной!       — На улице декабрь, — объясняет он с нарочитой серьёзностью. — Такое иногда случается.       Авелина сбуто с толку моргает пару раз.       Баки смеётся громче.       Авелина наконец отступает, но руки с его плеч убирает не сразу. Ладони медленно скользят по воротнику пальто, задерживаются на лацканах. Только заметив, что он смотрит, она быстро отпускает ткань.       Щёки у неё розовеют.       Баки принимает это за смущение из-за слишком бурной встречи и не придаёт значения. Авелина всегда была порывистой рядом с близкими, хотя при посторонних старалась казаться почти непроницаемой. С возрастом она научилась лучше себя сдерживать, но иногда прежняя девочка всё равно прорывалась наружу.       На Авелине тёмная домашняя юбка, светлая блузка и старый кардиган. Один рукав закатан до локтя, второй закрывает половину ладони. Волосы собраны на затылке карандашом, однако держатся плохо: отдельные пряди падают на лоб и щёки. На пальцах остались чернильные пятна.       Сейчас Авелина выглядит младше, чем на ярмарке несколько недель назад. Тогда она была в чудестном тёмно-синем платье, с аккуратно убранными волосами, и Баки на какое-то мгновение даже растерялся. Сейчас перед ним снова знакомая пятнадцатилетняя девчонка, растрёпанная, испачканная и явно застигнутая врасплох.       Это ощущение почему-то успокаивает.       — Стив сегодня поздно придёт, — сообщает Авелина, выглядывая ему за плечо.       В её голосе появляется лёгкое сожаление. Наверное, она решила, что Баки пришёл за братом.       — У них перед каникулами какая-то важная работа.       — Знаю, — отвечает Баки, стряхивая снег с плеча. — Вчера он почти час рассказывал мне о что-то, но я запомнил лишь то, что сегодня его не будет до темноты.       Авелина поднимает на него глаза.       — Тогда зачем ты пришёл?       Баки на мгновение удивляется самому вопросу.       — К тебе, — отвечает он просто и стойко.       Она молчит.       Несколько секунд только смотрит на него, будто пытается убедиться, что за ответом не последует привычная шутка.       Баки не сразу понимает, почему Авелина так растерялась. Он ведь и раньше заходил к Роджерсам без Стива, приносил книги или передавал что-то от своей матери. Правда, почти всегда знал, что друг скоро вернётся.       Но теперь всё равно не видит в своём появлении ничего особенного.       Авелина тоже его подруга. Не только младшая сестра Стива, хотя именно так всё начиналось. За последние годы она стала такой же привычной частью его жизни, как сам дом Роджерсов, их кухня и вечные споры.       — Я подумал, что ты опять просидишь весь день одна, — продолжает Баки, указывая подбородком на санки.       — Мне и одной хорошо, — возражает Авелина.       — Правда? — насмешливо поднимает бровь Барнс.       Она хмурится.       Баки понимает, что попал слишком близко к правде, и немного смягчает тон:       — Я не собирался оставлять тебя дома. Всё равно братья и Ребекка уже укатались до изнеможения, а одному мне таскать санки скучно.       Авелина смотрит на него ещё мгновение.       Потом отступает в прихожую.       — Заходи. Ты весь холод внутрь выпускаешь.       Она говорит это почти недовольно, но уголки губ не слушаются и медленно поднимаются.       Баки оставляет санки возле перил, несколько раз проводит подошвами по краю ступени и входит. Авелина тут же закрывает дверь, отрезая шум улицы.       В доме Баки встречает знакомое тепло. Из гостиной негромко доносится музыка, временами тонущая в радиопомехах. На кухне тикают часы, возле печи сохнут ботинки.       За годы здесь почти ничего не изменилось. Всё та же потёртая дорожка в прихожей, на краю которой Баки постоянно спотыкается, тот же крючок, чуть отходящий от стены под тяжестью пальто, та же узкая трещина на кухонной плитке, которую Сара каждую весну собирается заделать.       Даже запах остаётся прежним.       Авелина берётся за рукав его пальто.       — Снимай, — требует она.       — Зачем? Мы же снова пойдём на улицу, — озадачено вопрошает Баки.       — Сначала отогреешься. У тебя губы синие, — ворчит Роджерс.       — Да ладно тебе, — с вздохом тянет Барнс.       — Баки.       Он позволяет стянуть с себя куртку.       Авелина вешает её возле двери и ведёт его на кухню, всё ещё придерживая за рукав. В этом нет необходимости: он прекрасно знает дорогу и мог бы без труда обойти её, но позволяет тащить себя следом.       На кухне Авелина отпускает его только возле стола.       — Садись. Я поставлю чайник.       — Я не настолько замёрз, — тут же возражает Баки.       Она оборачивается к нему, выразительно глядя на покрасневшие пальцы.       — Конечно. Поэтому ты сейчас не можешь нормально застегнуть манжету.       Баки опускает взгляд. Пуговица действительно не поддаётся онемевшим пальцам.       — Ладно, — щёлкает языком Барнс и закатывает глаза.       — Сядь, — повторяет Авелина уже настойчивее, но без раздражения.       Он усмехается и подчиняется.       Стул негромко скрипит под его весом. Баки вытягивает длинные ноги под столом, стягивает перчатки зубами и начинает растирать ладони.       Авелина наливает в чайник воду, зажигает огонь и достаёт две чашки.       — Чай будет слабый, — предупреждает она, приподнимая крышку жестяной коробки. — Мама оставила хорошую заварку на Рождество, а эту мы уже использовали вчера.       — Ничего страшного, — отмахивается Баки.       — Сахара тоже почти нет, — хмыкает Авелина.       — Неожиданно суровый приём после объятий на пороге.       Авелина опускает глаза к чайнику.       — Было так плохо?       Голос становится тише, а щёки снова розовеют. Баки лишь улыбается, решив, что она стесняется своей порывистости.       Когда вода закипает, Авелина разливает почти прозрачный чай по чашкам. Свою ставит напротив, а его подвигает ближе обеими руками.       — Осторожно, горячий.       Баки кивает.       Она садится напротив и поджимает под себя одну ногу.       С любым другим гостем Авелина держалась бы прямее. Возможно, даже ушла бы в гостиную, чтобы не оставаться с человеком наедине. С Баки она устраивается свободно, поправляет сползающий рукав и обхватывает чашку ладонями.       — Значит, ты всё утро катал братьев и Ребекку, — начинает она, согревая лицо над паром. — И после этого тебе ещё не надоели санки?       — Санки ни в чём не виноваты, — отвечает он с ленивой улыбкой. — А младшие сейчас дома. Мать заняла их готовкой.       Авелина тихо смеётся, опустив глаза в чашку.       — Ты всё равно мог остаться с ними… — произносит Авелина, согревая пальцы о чашку. — Наверное, дома и без того хватает дел.       Вопрос звучит осторожнее предыдущих, но Баки не ищет в нём никакого особенного смысла. Он делает ещё один глоток слабого чая, морщится от металлического привкуса и ставит чашку на блюдце.       — Мог, — соглашается он.       Авелина прячет улыбку за краем чашки.       — Так что, мы идём кататься? — снова спрашивает Баки, уже начиная терять терпение от её молчаливой улыбки.       Авелина медленно ставит чашку на стол.       — Ну, раз ты так хочешь…       — Перестань ёрничать, — недовольно восклицает Баки и легонько толкает носком ботинка её ступню под столом.       Авелина смеётся, подбирая под себя ногу, до которой он только что дотронулся.       — Мне нужно ещё переодеться и оставить маме записку.       — Несколько минут? — прищуривается Барнс.       Она кивает.       Авелина встаёт, собирает обе чашки и относит их к раковине. Делает это чуть торопливее необходимого: ставит блюдца одно на другое, поправляет и без того ровно лежащее полотенце, проверяет, закрыта ли жестяная коробка с заваркой.       — Я подожду здесь, — сообщает Баки, откидываясь на спинку стула и уже поглядывая на небольшой остаток хлеба возле печи.       — Хорошо. Только не трогай ничего до Рождества, — предупреждает Авелина, проследив за его взглядом. — Мама сразу поймёт, кто съел половину буханки!       — Ты ужасного обо мне мнения, — наигранно возмущается Баки, хватаясь за сердце.       — Баки!       Авелина поспешно выходит из кухни и почти сразу взбегает по лестнице. Ступени быстро скрипят под ногами, наверху хлопает дверь, а затем дом снова затихает.       Баки остаётся один.       Ему не приходится осматриваться, чтобы понять, где он находится. В доме Роджерсов всё знакомо до мелочей: сахарница с отколотой ручкой, занавеска, которую Сара подшивает каждую весну, тёмное пятно возле печи, не исчезнувшее после нескольких попыток отмыть его щёлоком.       Даже стул под Баки скрипит ровно там же, где скрипел несколько лет назад, когда он впервые ужинал здесь вместе со Стивом.       Тогда Авелина была совсем маленькой и сидела напротив, болтая ногами под столом. Она молча наблюдала за тем, сколько еды Сара кладёт Баки на тарелку, а потом спросила, неужели он собирается съесть всё это один. Баки ответил, что собирается, и после этого Авелина почти весь вечер смотрела на него с подозрением — даже когда он попытался объяснить, что ест больше, потому что на две головы выше неё и занимается боксом.       С тех пор изменилось не так много.       Только теперь её ноги достают до пола, а сам Баки может прийти в этот дом, даже когда Стива здесь нет, и никто не станет спрашивать, что он делает на кухне.       Он всё же отламывает от буханки маленькую корку.       Откусывает и почти сразу слышит сверху:       — Баки!       Он замирает с хлебом во рту, хмурится.       — Что?       Ответа нет.       Баки дожёвывает, вытирает пальцы о брюки и прислушивается. На втором этаже что-то негромко падает, после чего Авелина зовёт снова, теперь громче:       — Баки, подойди сюда!       — Что случилось?       — Баки!       Он недовольно цокает языком и направляется к лестнице. И всё-таки все женщины одинаковы: его мать тоже всегда зовёт его, не объясняя, что ей нужно, а потом ещё умудряется обидеться.       Баки поднимает голову.       Авелина стоит на площадке второго этажа, придерживаясь ладонью за перила. Она уже успела переодеться в тёмные шерстяные брюки, и плотную кофту. Волосы распущены, а поверх плеч перекинут ещё один свитер.       — Что случилось? — спрашивает Баки.       Авелина качает головой и скрывается в комнате.       — Поднимайся. Мне нужно спросить.       Баки неторопливо идёт по лестнице. На последней ступени приходится пригнуть голову: потолок здесь ниже, чем внизу, и он уже несколько раз ударялся о выступ над площадкой. Дверь в комнату Авелины открыта.       Он заглядывает внутрь, но не переступает порог сразу.       — Ну?       Авелина стоит перед небольшим зеркалом у стены и пытается натянуть поверх первой кофты вторую. Голова уже прошла через ворот, но одна рука застряла в рукаве, а волосы запутались под тканью.       — Подожди, — глухо произносит она откуда-то из-под свитера. — Не смейся.       — Я и не собирался, — смешок тут же слетает с губ Барнса.       В следующую секунду Авелина едва не теряет равновесие, зацепившись локтем за спинку стула. Баки всё-таки усмехается. Авелина наконец высвобождает руку и сердито отбрасывает волосы назад. Вторая кофта немного велика ей, рукава закрывают половину пальцев, но под ней уже виден более тонкий тёмный свитер.       — Вот. Так будет достаточно? — спрашивает она, поворачиваясь к нему. — Или в парке холоднее, чем здесь?       Баки переступает порог.       Вопрос он воспринимает совершенно серьёзно. Окидывает её взглядом с головы до ног, как осматривал утром Ребекку и братьев перед выходом: достаточно ли тёплая одежда, не промокнут ли ботинки, закрыта ли шея.       — Пальто какое?       — Обычное.       Барнс смиряет её тяжёлым взглядом.       Авелина открывает дверцу шкафа и показывает ему тёмное шерстяное пальто, висящее на крючке.       — Вот это.       Баки подходит ближе, трогает ткань на рукаве и проводит большим пальцем по истёртому шву. Пальто не новое, но плотное.       — Сойдёт. Только надень тёплые носки и шарф нормально завяжи. На горке ветер.       Авелина морщится и кривит губы.       — Ты как моя мама! — поражённо восклицает она и Баки тут же тяжело вздохнув, закатывает глаза.       — Ну, тогда сама и решай что надеть!       Он отпускает пальто и, не дожидаясь приглашения, проходит к кровати.       Комната меньше, чем представлялась из коридора. Под окном стоит стол, почти целиком занятый книгами, тетрадями и листами с рисунками. Над ним к стене приколоты изображения растений, насекомых, какие-то схемы, вырезанные из старых журналов. На подоконнике теснится несколько стеклянных банок, коробочка с камнями и засохшая ветка в бутылке.       Некоторые вещи Баки уже видел раньше. Авелина часто притаскивала вниз то книгу, то рисунок, то очередную банку и пыталась заставить их со Стивом понять, почему находка необыкновенно важна. Но здесь всё это впервые оказывается собрано вместе.       Комната выглядит именно её комнатой.       Баки опускается на кровать, потом сразу ложится поперёк покрывала, сцепив руки под головой. Одну ногу закидывает на другую, а ботинки оставляет на краю матраса.       Пружины протяжно скрипят.       Авелина, уже потянувшаяся за шерстяными носками, медленно поворачивает голову.       — Ты серьёзно?       — Что?       — Ты в ботинках лёг на мою кровать! — возмущается она.       Баки опускает взгляд на ноги.       — Я их вытер.       На подошве ещё виден влажный след.       Авелина хочет возразить снова, но вместо этого только тяжело вздыхает. Садится на стул возле шкафа и начинает натягивать толстый носок поверх более тонкого. Подтягивает его почти до колена, разглаживает складки и всё это время время от времени поглядывает на Баки, будто ожидает, что он сам поймёт свою ошибку.       Он не понимает.       Лежит так свободно, как обычно лежит на кровати Стива, и лениво осматривает комнату. Для него разница между комнатами брата и сестры пока заключается лишь в количестве книг и странных предметов на подоконнике.       Авелина натягивает второй носок, а Баки тем временем продолжает без особого стеснения рассматривать комнату. Его взгляд скользит по выцветшим картинкам над изголовьем и останавливается на дверном косяке, испещрённом короткими карандашными чёрточками.       Баки усмехается и поворачивает голову к подушке.       Там сидит плюшевый заяц с ярмарки.       Одно ухо по-прежнему загнуто, бантик съехал набок. Она стоит у самого изголовья, почти касаясь подушки. Баки берёт зайца за длинное ухо и поднимает над собой.       — А этот уродец почему оказался здесь?       Авелина слишком резко вскидывает голову.       — Он не уродец!       — Ты сама говорила, что у него кривая морда.       — Я сказала, что у него немного неровная улыбка!       Баки поворачивает игрушку к себе.       — Неровная? Он выглядит так, будто знает что-то ужасное и не может никому рассказать.       — Что например? — озадачено ведёт бровью Авелина.       Баки пожимает плечами и дёргает головой.       — Мне откуда знать.       Авелина невольно смеётся. Поднимается со стула, подходит к кровати и забирает зайца из его руки.       — Не тяни за ухо. Оно и так плохо пришито.       Она возвращает игрушку на прежнее место и поправляет бантик двумя пальцами. Баки замечает это, но только довольно улыбается. Ему приятно, что она не выбросила подарок. Не более того.       Авелина выпрямляется и встречается с ним взглядом.       Он лежит у неё на кровати, раскинувшись почти во всю длину, и смотрит снизу вверх с той обычной, кривоватой улыбкой, которая ничего ему не стоит и каждый раз заставляет её забывать, что собиралась сказать.       — Что? — спрашивает Баки.       — Убери хотя бы одну ногу с покрывала.       — Я уже устроился.       — Баки!       Она обхватывает его за лодыжку и тянет ботинок вниз. Сдвинуть его получается едва ли на несколько дюймов. Баки толкьо громче смеётся.       — Ты такой тяжёлый! — поражённо восклицает Авелина, упираясь коленом в край кровати.       — Ещё бы! — хохочет Баки фыркая.       Она дёргает ещё раз. Нога Баки наконец соскальзывает с матраса и глухо ударяется о пол.       Авелина выпрямляется с победным видом.       — Поздравляю, — кивает Барнс.       — Вторую тоже убери!       — Не наглей, — фыркает он.       Авелина вздыхает и отходит к шкафу за пальто.       Баки остаётся лежать, но вторую ногу всё-таки опускает сам, только ждёт, пока Авелина отвернётся, чтобы она не решила, будто действительно смогла им командовать.       Барнс думает, что хорошо всё-таки пришёл. Одной Авелине, возможно, и правда не было бы скучно. Но с ним ей явно веселее…       Баки оставляет зайца у подушки и переворачивается на бок, подперев голову согнутой рукой. Авелина тем временем садится обратно на стул и принимается за шнуровку ботинок. Она затягивает её старательно, пропуская шнурки через каждый крючок, однако пальцы торопятся и несколько раз сбиваются.       Ей всё ещё трудно поверить, что Баки действительно пришёл за ней. Не к Стиву, не по просьбе Сары и не потому, что нужно было что-нибудь передать. Просто вспомнил, что она одна, взял санки и прошёл несколько улиц по морозу.       Авелина наклоняется ниже, скрывая лицо за упавшими волосами. Глупо было бы улыбаться из-за такой мелочи. Баки не сделал ничего необыкновенного. Они дружат много лет, и он, вероятно, даже не задумывался о своём поступке дольше нескольких минут.       От этого почему-то становится ещё теплее.       — Шарф надень. И перчатки не забудь. рассеянно замечает Баки, наблюдая, как она в очередной раз дёргает шнурок.       — Они внизу.       Авелина собирает волосы рукой, раздражённо убирает их за ухо, осматривается и находит на столе тёмную ленту. Баки продолжает лежать, пока она подходит к зеркалу и собирает волосы на затылке.       В отражении Авелина видит Барнса и опускает глаза, чтобы не смотреть слишком долго. Лента снова выскальзывает из пальцев.       — Ты скоро? — спрашивает Баки.       — Уже.       Она затягивает узел кое-как и поворачивается.       Баки садится, спускает ноги на пол и упирается ладонями в край матраса. Его взгляд на мгновение задерживается на криво собранных волосах, но комментировать он не успевает.       Авелина подхватывает пальто. Баки поднимается следом, расправляет плечи и сразу занимает почти всё свободное пространство между кроватью и шкафом. Авелине приходится прижаться к дверце, чтобы пропустить его.       — Чего стоишь?       — Ты загородил проход.       Он отступает, но вместо того чтобы выйти первым, берёт пальто из её рук и держит за плечи.       — Давай.       Авелина поворачивается к нему спиной и продевает руки в рукава. Баки приподнимает пальто, помогая ткани лечь на плечи, затем привычным движением откидывает наружу застрявшие под воротником волосы.       Его пальцы едва касаются её шеи.       Авелина на мгновение задерживает дыхание.       Баки ничего не замечает и первым направляется к двери. Авелина остаётся перед зеркалом ещё на секунду. Касается пальцами места у шеи, которого только что задела его рука, затем сердито одёргивает себя и выходит следом.       По дороге вниз Баки идёт впереди, перешагивая сразу через две ступени. Авелина застёгивает пальто на ходу и едва не налетает ему в спину, когда он неожиданно останавливается возле входной двери.       — Записка, — напоминает он.       — Я помню.       Она проходит на кухню, отрывает от старой тетради чистый уголок и, склонившись над столом, быстро пишет: «Мама, я ушла с Баки кататься в Проспект-парк. Вернусь к девяти. Авелина.»       Баки читает через её плечо.       Авелина прижимает записку сахарницей.       Она находит перчатки возле печи и натягивает их, поочерёдно расправляя каждый палец. Баки в это время снова надевает куртку.       Он открывает дверь.       Холод сразу врывается в прихожую. Авелина выходит первой, а Баки снимает санки с перил и проверяет, не намёрз ли снег на полозьях.       День уже начинает клониться к вечеру.       В окнах постепенно зажигаются огни, на лестницах появляются хвойные ветки, а из соседнего дома доносится рождественская песня, которую заглушает шипение радио.       Авелина медленно спускается с крыльца и прячет руки в карманы пальто. Первые несколько шагов они идут молча. Баки тянет санки следом, и полозья с сухим поскрипыванием режут утоптанный снег. До парка ещё около двадцати минут пешком, но ни один из них не предлагает поторопиться.       Авелина держится рядом с Баки, подстраивая шаг под его более широкую поступь. Время от времени их плечи соприкасаются, когда на тротуаре приходится обходить сугробы или пропускать прохожих.       Баки этого почти не замечает.       Только один раз замедляется, поняв, что она начинает отставать, и дальше уже идёт спокойнее.       Зимнее солнце опустилось совсем низко и теперь проглядывало между крышами окружённое мутным золотым светом. Оно скользнуло по лицу Авелины, задержалось в выбившихся из-под шапки волосах и легло длинными тенями впереди них.       Баки что-то негромко говорит, и она поворачивает к нему голову, уже улыбаясь, хотя ещё не успела разобрать слов.       Санки следуют за ними, оставляя на снегу две тонкие ровные полосы, которые тянутся через всю улицу, прочь от дома, в сторону парка и медленно угасающего зимнего солнца.

***

Дата: 1991 год.       Когда разряды перестают рвать слух, лабораторию накрывает тягучая тишина. Она оседает на плечи, забивается в лёгкие, липнет к потной коже. Лишь тяжёлое, неровное дыхание напоминает о том, что тело, прикованное к металлическому креслу, всё ещё живо.       Мышцы больше не дёргаются в судорогах, но напряжение не уходит. Оно остаётся в сухожилиях, в сведённых пальцах, в каждой клетке, будто весь организм по-прежнему ждёт нового удара и не верит, что на этот раз всё действительно закончилось.       Глаза Актива открыты.       Но взгляд у него неподвижный. Он смотрит вверх, в потолок, долго, бессмысленно, будто там может найтись хоть что-то. Подсказка. Ответ. След того, что у него отняли на этот раз.       Но наверху, как и всегда, нет ничего.       Въедливый холод проникает в тело медленно и безошибочно, как инфекция, захватывая его клетка за клеткой. Щиплет кожу, расползается под ней тонкой ледяной плёнкой, пробирается под ногти, ввинчивается в мышцы, забирается в грудную клетку и сдавливает рёбра изнутри. И всё же лоб покрыт липкой испариной. Пот стекает по вискам, по шее, по позвоночнику, впитывается в ткань одежды, прилипшей к напряжённым мышцам.       Тело пытается бороться.       Пытается согреться.       — Очистка завершена.       Высокий мужчина в очках, стоящий у пульта управления, выпрямляется и окидывает взглядом ровные строки данных на экране. На его лице нет ни тени сомнения, ни намёка на сочувствие.       Для него это успех.       Удачный эксперимент.       Ещё один завершённый сеанс.       Всего лишь ещё один.       А впереди будут десятки таких же.       Это, пожалуй, и есть единственное, что Актив помнит из года в год: чужие голоса, неизменно называющие это успехом.       С него снимают ремни. Кожа под ними воспалена, натёрта до красных полос, и когда последняя застёжка с сухим щелчком поддаётся, по телу проходит почти незаметная волна напряжения.       Всё превосходно.       — Реакция идеальна. Процедура завершена.       — Актив стабилен.       Рядом стоит ещё один мужчина, старше, с седыми висками и военной фуражкой, явно не принадлежащий к американским или нацистским войскам. Его присутствие приносит с собой что-то особенно тяжёлое.       Сколько времени прошло с тех пор, как он оказался здесь? Ответ кроется где-то в подсознании, словно тот, второй он, скрывающийся глубоко в памяти, знает.       Военный держит в руках небольшую красную книгу с чёрной врезной звездой на обложке. Она тонкая и в ней слишком мало страниц, чтобы хранить что-то большое, но достаточно, чтобы раз за уничтожать остатки свободы.       Мужчина коротко кивает коллеге, подходит ближе. Его сапоги глухо ударяют по полу, идёт эхо. Он останавливается прямо напротив кресла, настолько близко, что Актив чувствует исходящий от его кожи запах табака.       Гул приборов ещё держится в воздухе, но следующие звуки заставляют напрячься даже тех, кто привык к этой работе.       — Желание, — произносит седовласый мужчина по-русски.       Актив не помнит, откуда знает этот язык. Не помнит, кто вложил его в голову, где и когда он впервые его услышал. Но понимает безупречно и оттого мучается…       Он вынужден жить жизнью врагов и лишь грезит о возвращении в прошлое.       — Ржавый.       Каждое слово имеет значение для подчинённого мозга Баки Барнса, когда-то служившего в американских войсках.       Актив не моргает.       Но его плечи заметно каменеют. Челюсть сжимается так сильно, что скрипят зубы. Прикованные к подлокотникам руки дёргаются, словно пальцы пытаются сложиться в кулак, и в ту же секунду металлические пластины левой руки отзываются злым скрежетом.

Щелчок.

      — Семнадцать.

Был ли он рождён для этого?

      Тело содрогается более явно.       Бежать некуда.       Боль отступает и за ней приходит выверенное подчинение. Мышцы сами перестраиваются, подхватывают нужный ритм, принимают его без приказа. Так легче. Так можно выжить. Это залог выживания.       — Рассвет.       Насколько бы ни была тёмной ночь, рассвет всегда наступает, но это не есть предвестник добра. Во тьме своей камеры, в бесконечности, которая длится между миссиями и новыми пытками, Актив давно забыл, как выглядит день.       Забыл настоящее солнце, забыл тепло, забыл, как оно ложится на кожу не для того, чтобы обжечь. Иногда, в редких, мучительных снах, ему кажется, что он чувствует лучи на лице, на руках, на веках. Но потом приходит пробуждение, и он понимает: это было не солнце.       Актив резко, шумно втягивает воздух и откидывает голову назад. Тёмные, мокрые пряди липнут к его лбу и щекам. Горло дёргается в сухом спазме. На шее натягиваются жилы. Пот собирается под ключицами, впитывается в ворот.       — Печь.       Если бы он оказался неудачным экспериментом, если бы сорвался, его бы просто уничтожили. Кремировали бы его тело, возможно, даже пока он ещё жив.       Не стоит кричать.       Это бесполезно.       — Девять.       Ему никогда не победить.       Ведь он проиграл с самого начала.       Актив выдыхает резко, с надрывом. Его грудная клетка тяжело опадает. Кожа зудит. Мышцы сводит от резкого перепада температуры. Лёд и огонь сталкиваются в нём снова и снова, как два непримиримых врага, разрывая на части и упрямо напоминая: он больше не человек.       Он оружие, застрявшее на грани агонии.

Сможет ли он когда-нибудь обмануть их?

Или обманутым останется только он?

      — Добросердечный.       Он никогда никому не желал зла.       И всё же его руки по локоть в чужой крови.       Она липнет к коже, въедается под ногти, стоит в носу сладковатым, тошнотворным запахом, поднимается к горлу, как тошнота. Он тонет в ней, захлёбывается, цепляется за что-то внутри себя, пытается найти хоть одну прочную точку, за которую можно удержаться.       Но там всегда пусто.       — Возвращение на родину.       Как бы сильно он ни хотел сбежать отсюда, исчезнуть, прекратить всё это, он всё равно возвращается. Всегда. Снова и снова. По кругу. В камеру. В сон без снов. В вечное выполнение.       Его глаза вдруг оживают, но жизнь в них уже не его.       В них появляется та пустота, от которого даже учёные вокруг невольно замирают.       Взгляд существа, созданного только для одной цели.       Убивать.       — Один.

Он всегда один.

      Всегда в одиночестве.       — Грузовой вагон.       Именно там он и погиб.       Именно там потерял последний шанс на спасение.       И всё же где-то на самом краю сознания вспыхивает вопрос: ждал ли его кто-нибудь в конце того пути? Был ли там кто-то, кто надеялся, что он вернётся?       Разум пустеет окончательно.       Внутри больше нет ни сопротивления, ни страха, ни растерянности.

Всё, что осталось, это идеальное послушание.

      — Доброе утро, Солдат, — произносит генерал Карпов, откладывая красную книгу.       Теперь имя он помнит.       Карпов.       Его куратор, но не основной.       Он лишь передаёт приказы.

Щелчок.

      Подбородок Актива едва заметно дрожит. Он медленно выпрямляет голову, фиксирует взгляд на Карпове и отвечает на том же чужом языке, который вживили в него насильно, как инородный орган:       — Я готов отвечать.       Его голос монотонный, но слегка хриплый.       Солдат сидит неподвижно, хотя и замечает всё: малейший скрип подошвы по плитке, щелчок выключателя, чужой вдох, каплю пота, медленно скатившуюся по виску, едва заметный нервный тик пальцев.       Его слух, зрение, реакция, обоняние, скорость, сила, способность двигаться в темноте, безошибочно выслеживать и без колебаний выполнять давно перестали быть человеческими преимуществами.       Убить для него теперь не значит отнять жизнь.       Убить — значит выполнить задачу.       Дрожи больше нет.       Она ему не положена.       Зимний Солдат — легендарное оружие Советского Союза, призрак ГИДРЫ, собранный из железа, крови и плоти, сшитый из истязаний, холода и смерти. Безупречный убийца, запрограммированный на уничтожение. Флегматичный. Бесшумный. Пугающе точный. Как дыхание за мгновение до выстрела. Безликий кошмар, выходящий из тени именно тогда, когда чьё-то имя уже вычеркнуто из будущего.       — У меня для тебя есть миссия, — говорит Карпов, складывая руки за спиной…       На этот раз его не волокут, как безвольный груз.       Его ноги сами находят опору. Ступни, онемевшие после долгой неподвижности, сначала не слушаются, но тело быстро перестраивается. Колени чуть подгибаются, мышцы мгновенно напрягаются, удерживая вес. Металлическая ладонь с тихим скрежетом сжимается и разжимается один раз, проверяя исправность.

Щелчок.

      Актив поднимается на ноги плавно и беззвучно.       — Скоро ты встретишься с… Солдат, — объясняет Карпов, отходя в сторону.       Актив поворачивает голову на голос.       В ушах всё ещё стоит гул.

Ни сопротивления.

Ни вопроса.

Ни малейшей задержки.

      Он делает шаг. Затем ещё один.       Влажная ткань всё так же липнет к спине. На шее медленно остывает пот. Мышцы уже готовы к действию, сознание очищено от всего лишнего, а в голове остаётся лишь одна холодная, неоспоримая истина, заставляющая его двигаться дальше по коридору, в темноту, обратно в ледяную пасть собственного Ада:

Я — Зимний Солдат.

***

Дата: 1935 год.       К тому времени, когда они добираются до склона, солнце уже касается верхушек голых деревьев.       Последние двадцать минут оно шло рядом с ними, низкое и бледное, иногда исчезало за кирпичными домами, а потом снова проступало между крышами и ложилось на снег длинными полосами тусклого золота.       Теперь свет становится гуще.       Он застревает в ветвях, окрашивает белые дорожки в розоватый цвет и медленно уходит за парк, словно зимний день догорает где-то совсем близко, за ближайшим рядом деревьев.       Склон виден издалека.       На нём уже полно людей. Маленькие дети съезжают вместе с отцами, вцепившись в рукава их пальто, мальчишки постарше устраивают гонки на самодельных санках. Несколько девочек стоят у вершины, придерживая длинные юбки и споря, кто сядет первой. Над снегом разносится скрип полозьев, смех и предостерегающие крики взрослых.       Авелина замедляет шаг.       За всю дорогу она ни разу не призналась, что начинает волноваться. Шла рядом с Баки, держала руки в карманах, рассматривала праздничные окна и только иногда невольно касалась его плечом, когда им приходилось пропускать прохожих. Но теперь, увидев крутой склон, испещрённый десятками следов, она останавливается так резко, что Баки успевает сделать ещё два шага один.       Верёвка натягивается у него на плече. Санки замирают между ними.       Баки оглядывается.       — Ты ведь не собираешься сказать, что передумала? — спрашивает он, прищурившись от низкого солнца.       Авелина смотрит на склон.       С этой стороны он кажется значительно выше, чем издалека. Дети срываются с вершины, на несколько мгновений скрываются за поднятым снегом, а потом появляются внизу, иногда без санок.       — Я просто выбираю, откуда лучше спуститься, — отвечает она, сохраняя серьёзное выражение лица. — Здесь половина людей то и дело врезаются друг в друга. Не хочу шею сломать о чужие санки.       — Точно? — он слегка лукавит.       Баки снимает верёвку с плеча и проходит вперёд, прежде чем она успевает возразить.       Он сразу становится заметнее среди остальных.       Авелина идёт следом.       Рядом с мальчишками на вершине Баки выглядит старше своих восемнадцати. Он выше почти всех, шире в плечах из-за спорта, движения уже лишились подростковой неловкости, хотя в улыбке всё ещё остаётся что-то совершенно мальчишеское.       Когда он наклоняется к санкам, проверяя укреплённый утром полоз, ткань пальто натягивается на его спине, а выбившаяся из-под шапки тёмная прядь падает на лоб.       Авелина смотрит немного дольше, чем следует.       Потом заставляет себя обратить внимание на санки.       — Они точно не развалятся? — спрашивает она скептично.       Баки несколько раз нажимает ботинком на деревянное сиденье, прислушиваясь к негромкому скрипу.       — Братьев выдержали. Тебя тем более выдержат.       — Твои братья меньше меня.       — Зато их было трое.       Баки решает умолчать о том, что она всего на голову выше его одиннадцатилетнего брата, да и весит почти столько же, сколько он.       Он поднимает санки за переднюю перекладину и переносит чуть левее, туда, где спуск свободнее. Авелина наблюдает, как легко он обращается с ними одной рукой, хотя всю дорогу полозья то и дело застревали в снегу.       Возле самого края Баки ставит санки ровно по следу и придерживает их носком ботинка.       — Садись.       — Почему сначала я?       — Не хочу, чтобы они развалились раньше, чем ты успеешь на них проехаться, — произносит он с лёгкой насмешкой в голосе.       — Звучит обнадёживающе, — сухо отзывается она, недоверчиво покосившись на него.       Авелина осторожно опускается на деревянное сиденье. Оно узкое и холодное даже сквозь брюки. Она устраивает ноги на перекладине и берётся за края, стараясь не смотреть вниз слишком явно.       Баки подходит сзади.       — Не ставь каблуки в снег, пока не захочешь остановиться, — объясняет он, чуть наклоняясь к ней. — И не дёргай верёвку резко. Если начнёт разворачивать, потяни в противоположную сторону.       Его голос звучит совсем близко, над её ухом.       — Я не первый раз катаюсь на санках! — с лёгким возмущением и заметной нервозностью отзывается Авелина, стиснув зубы.       От мороза у Баки покраснели щёки, дыхание вырывается белым паром. Одна рука лежит на спинке санок, другая придерживает верёвку возле её пальцев. Он просто показывает, как управлять, не замечая ни её неподвижности, ни того, как слишком быстро бьётся пульс у неё под шарфом.       — Поняла? — спрашивает он.       — Конечно, — вновь кивает Авелина.       — Не держи верёвку так крепко, — хмыкает Барнс.       Авелина ослабляет пальцы.       — Я готова.       Баки выпрямляется.       — Вот теперь… — начинает он.       — Только не толкай сильно! — перебивает его Авелина, едва ли зажмурившись.       — Не буду, — с тихим смешком обещает Барнс.       Авелина успевает повернуть голову и заметить знакомую тень улыбки на его губах.       — Баки, я серьёзно…       Он толкает.       Санки срываются с места. Сначала Авелине кажется, что склон просто исчезает под ней. Желудок поднимается к горлу, холодный воздух ударяет в лицо, и она всем телом вжимается в деревянное сиденье. Полозья визжат по утрамбованному снегу, мелкая ледяная крошка летит из-под них в стороны.       Она судорожно натягивает верёвку.       Санки слегка уходят вправо, едва не задевая перевёрнутый ящик. Авелина дёргает обратно, выравнивает их, и только тогда понимает, что уже смеётся.       Не сдержанно, не прикрывая рот перчаткой, как делает среди незнакомых людей. Смех вырывается громкий, почти испуганный, сразу уносится ветром и возвращается к ней вместе с чужими голосами.       Внизу санки начинают разворачиваться. Авелина выставляет каблуки, поднимая вокруг снежное облако, и останавливается в нескольких футах от дерева.       Несколько секунд она сидит неподвижно.       Щёки горят, сердце колотится, а внутри всё будто перевернулось и ещё не успело встать на место.       С вершины доносится голос Баки:       — Цела?       Авелина поднимает голову.       Он стоит наверху, засунув руки в карманы, и смотрит на неё с довольным видом.       — Ты обещал не толкать сильно! — кричит она всё же слегка возмущённо.       — Я и не толкал!       — Лжец!       Барнс лишь тихо посмеивается.       Баки начинает спускаться навстречу, выбирая менее скользкий край склона. Идёт широко, временами глубоко проваливаясь в рыхлый снег, но даже тогда не теряет равновесия. На середине пути протягивает руку за верёвкой.       — Давай сюда. Наверх тяжело будет тащить.       — Я сама могу.       — Знаю.       Он всё равно забирает верёвку.       Авелина смотрит на его руку, крепко сжимающую верёвку. И снова испытывает то тихое, почти болезненное удовольствие, которому невозможно подобрать разумное объяснение.       На втором спуске она требует, чтобы Баки ехал первым.       — Я уже доказала, что умею, — заявляет она, когда они поднимаются на вершину. — Теперь твоя очередь рисковать жизнью!       — Моя жизнь в надёжных руках.       — Это ты обо мне?       — Конечно нет, — отвечает Баки, усаживаясь на санки и подгибая длинные ноги так, что колени почти упираются ему в грудь. На них он выглядит нелепо большим. Обернувшись через плечо, он добавляет: — О себе.       Авелина становится позади и кладёт ладони ему между лопаток.       — Готов?       — Ой, Баки! Только не толкай слишком сильно! — повторяет он её прежним, но искажённо писклявым голосом, снова посмеиваясь.       — Не буду.       Авелина толкает изо всех сил.       Санки почти не двигаются.       Баки оглядывается через плечо.       — Это всё?       — Они примерзли, — судорожно заявляет Авелина, пока кончики её ушей краснеют.       — Разумеется.       Авелина упирается сильнее, ботинки скользят. Наконец полозья срываются с места, и Баки медленно начинает съезжать.       — Быстрее! — требует он.       — Я стараюсь!       — Ты можешь лучше! — наигранно издевается он.       Авелина делает ещё два шага, толкает и в последнюю секунду прыгает следом.       Места почти нет.       Она едва успевает устроиться сзади, прижав колени к его бокам, и сразу обхватывает Баки руками за плечи. Санки набирают скорость. Он смеётся, пытается управлять, но её вес смещает их в сторону.       — Не виси на мне! — кричит Баки.       — А где мне держаться?!       — Не за шею!       Авелина всё равно обнимает его крепче и едва не визжит от страха и скорости.       Под ладонями чувствуется куртка, а под ней движение плеч, когда Баки тянет верёвку. Её грудь прижимается к его спине, подбородок почти касается воротника. Морозный ветер режет лицо, но возле него почему-то теплее.       Она знает, что Баки не думает о близости.       Для него она просто пытается не упасть. Младшая сестра Стива, слишком лёгкая, чтобы заметно помешать, и достаточно привычная, чтобы её руки на его плечах ничего не меняли.       Авелина понимает это.       И всё равно на мгновение закрывает глаза.       Санки резко подпрыгивают на неровности. Баки переносит вес, уводя их от дерева, но полозья уже скользят боком.       — Держись! — успевает предупредить он.       Они въезжают в мягкий сугроб.       Снег взлетает и осыпает их с головы до ног.       Баки выбирается первым. Встаёт, фыркая, стряхивает снег с волос и оборачивается. Авелина сидит в сугробе, прислонившись к санкам. Шапка съехала на затылок, шарф перекрутился, а на ресницах застряли снежинки.       — Ты клялся мне, что умеешь управлять, — странно спокойно говорит она.       — Я умею. Это пассажир оказался беспокойный.       — Я спасалась!       — Ты почти задушила меня! — восклицает Барнс.       Авелина поджав губы виновато отводит взгляд. Баки усмехается и протягивает руку, она вкладывает пальцы в его ладонь.       Он тянет её вверх одним движением слишком легко, словно она почти ничего не весит. Авелина не успевает переставить ноги и по инерции сталкивается с ним. Ладонь упирается в его грудь, другая всё ещё зажата в его руке.       Баки машинально удерживает её за локоть.       — Осторожнее.       Авелина поднимает голову.       С такого расстояния видны тёмные снежинки в его волосах, маленькая царапина возле подбородка и тонкая складка между бровями, возникающая, когда он сосредоточен. Он смотрит на неё спокойно, ожидая только, когда она найдёт равновесие.       В его лице нет ничего из того, что она чувствует сама.       Ни растерянности, ни внезапной тишины, ни этой невозможной тесноты под рёбрами.       — Я уже стою, — тихо произносит Авелина.       Баки выпускает её локоть.       — Тогда пошли наверх.       Он поднимает санки и двигается первым.       Авелина остаётся на месте ещё на секунду, прижимая ладонь к пальто там, где совсем недавно касалась его груди.       Затем догоняет.       Они спускаются ещё несколько раз.       Иногда Авелина едет одна, иногда Баки садится позади неё, потому что, по его словам, так он хотя бы может быть уверен, что санки не врежутся в первого же ребёнка.       Во второй раз вдвоём Авелина устраивается впереди. Ей приходится подвинуться почти к самому носу санок, чтобы Баки поместился сзади. Его колени оказываются по обе стороны от неё, а руки тянутся вперёд, удерживая верёвку.       — Не заслоняй мне дорогу, — говорит он возле её виска.       — Я сижу прямо перед тобой!       — Наклонись немного.       Авелина послушно подаётся вперёд.       Баки тоже наклоняется, его грудь почти касается её спины. Одна рука проходит совсем близко от талии, когда он поправляет верёвку. Авелина вдруг перестаёт слышать шум вокруг.       Остаётся только его дыхание у её уха, тяжесть его коленей по обе стороны и надёжность рук, которыми он удерживает санки.       — Готова? — спрашивает Баки.       Она не уверена, что сможет ответить нормальным голосом, поэтому просто кивает.       — Тогда поехали.       Он отталкивается ногой.       На этот раз Авелина почти не боится скорости. Баки управляет уверенно, переносит вес раньше, чем полозья успевают уйти в сторону, и придерживает её локтем, когда санки подпрыгивают.       Ветер хлещет по щекам. Склон летит навстречу.       Авелина смеётся, но тихо, весь воздух словно остаётся где-то между её спиной и грудью Баки.       У самого низа он резко натягивает верёвку и ставит каблук в снег. Санки разворачивает. Авелина по инерции откидывается назад, прямо к нему.       Рука Баки ложится поперёк её живота, не позволяя вылететь из сиденья.       Всего на мгновение.       Совершенно случайно.       Он сразу убирает её, как только санки останавливаются.       — Всё в порядке?       — Да.       Авелина отвечает слишком быстро и едва ли не испугано.       Баки уже встаёт и ничего не замечает.       К вечеру склон понемногу пустеет. Матери зовут младших детей, мужчины уносят санки, перекинув через плечо. Снег внизу превратился в плотную, почти синеватую корку. На рукавах Авелины расползлись мокрые пятна, пряди выбились из-под шапки и прилипли к щекам.       Она всё ещё требует ещё один спуск, но на очередном подъёме начинает отставать.       Баки замечает это раньше, чем она успевает возразить.       — Хватит, — говорит он, забирая верёвку. — Ты едва ноги поднимаешь.       — Но я не устала!       — Конечно, — кивает с серьёзным видом.       — Мы можем ещё раз!       — Можем, — соглашается Баки поднимая на неё взгляд. — Но не будем.       Барнс говорит спокойно, не повышая голоса, однако в его тоне появляется та твёрдость, с которой он обычно разговаривает с младшими братьями, когда спор уже закончен.       Авелина хмурится.       — Ты всегда всё решаешь.       — Только когда ты слишком упрямая, чтобы признать очевидное.       — Мне пятнадцать, а не пять.       — Именно поэтому я не тащу тебя домой на санках.       Он подхватывает их за верёвку и направляется прочь от склона.       Авелина несколько секунд смотрит ему вслед, возмущённая его самоуверенностью. Потом замечает, что Баки идёт не в сторону выхода из парка.       — Дом в другой стороне, если ты забыл, — с лёгким самодовольством замечает она.       — Знаю.       Авелина растерянно моргает несколько раз.       — Тогда куда мы идём?       Баки даже не оборачивается.       — Недалеко.       Больше он ничего не объясняет.       Авелина могла бы продолжить спор, но вместо этого молча догоняет его.       Дорожка постепенно уводит их от склона. Детские крики становятся тише, скрип санок растворяется среди деревьев. Здесь снег почти не вытоптан. На нём лежат длинные тени, а в редких следах собирается голубоватый вечерний свет.       Баки тянет санки одной рукой. Вторую прячет в карман.       Авелина идёт рядом.       После шума горки молчание сначала кажется странным. Ещё несколько минут назад они смеялись, кричали друг другу через склон, задыхались после подъёмов. Теперь слышны только их шаги, мерный скрип полозьев и негромкий стук веток высоко над головой.       Авелина чувствует усталость во всём теле. Ноги гудят, пальцы в мокрых перчатках почти не сгибаются, щёки горят от мороза. Но внутри сохраняется лёгкость.       Баки здесь.       Он идёт рядом, иногда наклоняет голову, пропуская низкую ветку, и держит шаг немного короче обычного, хотя, вероятно, даже не задумывается об этом. Если под снегом попадается лёд, он первым переступает опасное место, а затем, не глядя, отводит руку назад, готовый подхватить её.       Такие движения ничего для него не значат.       Он заботится о Ребекке так же. О братьях. О Стиве, который способен ввязаться в драку с человеком вдвое крупнее себя. Баки привык следить, чтобы рядом с ним никто не разбил голову и не остался один, когда нужна помощь.       Авелина это знает.       Но сердцу знание не помогает.       Оно всё равно вздрагивает всякий раз, когда его ладонь оказывается рядом.       Деревья впереди редеют.       Между ними проступает широкая полоса закатного света.       Озеро открывается неожиданно, тихое и неподвижное, окружённое тёмными стволами. Лёд покрыт тонким слоем снега, но ближе к берегу расчищен ботинками и коньками. Там ещё катаются несколько подростков, маленький мальчик держится за перевёрнутый деревянный ящик, а его отец медленно идёт рядом.       Солнце опустилось к самому краю деревьев. Его свет растекается по льду длинной медной полосой, местами становится алым, местами, почти белым. Тени людей вытянулись до противоположного берега, тонкие и хрупкие.       Здесь значительно тише, чем на склоне.       Баки оставляет санки возле дерева.       Авелина останавливается рядом, поправляя сползший шарф.       — Ты привёл меня смотреть на озеро?       — Нет.       Он выходит к берегу и несколько раз нажимает ботинком на край льда.       — Баки.       — Здесь безопасно! — его голос раздаётся эхом. — Посмотри, сколько людей катается.       — У них коньки.       — А у тебя ноги.       — Очень полезное наблюдение, — ворчит Авелина.       Баки делает первый шаг.       Лёд под его весом отвечает глухим, твёрдым звуком. Он проходит ещё несколько футов, легко скользит по гладкому участку и разворачивается к Авелине.       На фоне заката он кажется выше.       Плечи очерчены тёмной линией, ворот пальто расстёгнут, волосы растрепал ветер. В этом свете его лицо одновременно знакомое и совсем новое. Уже не мальчишеское, каким бывает, когда он смеётся со Стивом, и не суровое, каким становится во время драки.       Просто взрослое.       Авелина смотрит и не может сразу отвести глаз.       — Иди сюда, — зовёт Баки.       Авелина остаётся стоять на снегу, не решаясь приблизиться.       — Я упаду.       — Вполне возможно, — невозмутимо соглашается он.       — Ты мог бы хотя бы сделать вид, что веришь в меня!       — Я верю! — восклицает он. — Здесь безопасно, мелкая. Не будь трусихой!       — Я не трусиха!       Улыбка мелькает на его губах, но исчезает, когда он замечает, что Авелина действительно не решается. Баки возвращается ближе. Не смеётся, не торопит. Останавливается на расстоянии вытянутой руки и протягивает ладонь.       — Давай. Смелее, ну же!       Авелина смотрит на его руку.       Перчатку Баки успел снять ещё на горке и сунул в карман, потому что влажная шерсть мешала держать верёвку. Теперь его ладонь открыта. Пальцы покраснели от холода, на костяшках видны небольшие ссадины, оставшиеся после последней тренировки.       Ей нужно просто взять его за руку.       Они делали это сотни раз.       Он вытаскивал её из сугробов, помогал перелезть через забор, отводил в сторону от дороги. Когда Авелина была младше, она вообще могла идти, уцепившись за два его и Стива пальца.       Теперь простое движение кажется почти невозможным.       — Ты собираешься стоять там до весны? — терпеливо спрашивает Баки.       Авелина делает шаг на лёд.       Подошва сразу скользит. Она резко вскидывает руки, но успевает удержаться у самого берега.       Баки не смеётся, хотя улыбка на секунду трогает его лицо.       — Не смотри вниз.       — Я должна видеть, куда ставлю ноги.       — Именно поэтому и падаешь. Ты заранее ждёшь, что они разъедутся.       Он протягивает ладонь чуть ближе.       — Смотри на меня.       Авелина поднимает глаза.       Эти слова проходят сквозь неё почти болезненно.       Будто достаточно действительно смотреть только на него, и лёд перестанет быть скользким, страх исчезнет, а весь остальной мир можно будет на время не замечать.       Авелина вкладывает пальцы в его ладонь.       Баки сжимает их крепко и надёжно. Она делает осторожный шаг. Лёд уходит из-под подошвы, но рука Баки удерживает её. Второй шаг выходит немного увереннее. На третьем Авелина слишком резко переносит вес вперёд.       Ноги разъезжаются.       Она успевает только вдохнуть.       Баки оказывается рядом раньше, чем падение становится настоящим. Его свободная рука обхватывает её за талию, другая перехватывает за предплечье. Авелина по инерции врезается в него и цепляется пальцами за лацканы пальто.       Мир на мгновение останавливается.       Под ногами остаётся лёд, над головой — тёмные ветви, за его плечом — догорающее солнце. Но всё это отступает, становится далёким и почти ненастоящим.       Настоящий только Баки.       Холодная шерсть пальто, смятая между пальцев. Его дыхание, коснувшееся её лба. Авелина не сразу поднимает голову. Боится, что лицо выдаст всё то, чего она сама ещё не умеет произнести даже мысленно. Что Баки увидит, как легко одного его прикосновения оказалось достаточно, чтобы сердце потеряло прежний ритм.       Но он ждёт, и ей всё равно приходится посмотреть.       Глаза у него кажутся светлее льда под ногами. Закат отражается в них тонкими золотыми полосами, задерживается возле зрачков и делает привычный взгляд мягче.       Баки смотрит внимательно.       Но не так, как смотрит Авелина.       — Не ушиблась? — спрашивает он.       Авелина едва заметно качает головой.       — Нет.       — Точно?       — Точно.       Его рука всё ещё остаётся на её талии. Вероятно, Баки просто не уверен, что она снова не уедет в сторону.       Авелина знает это.       И всё равно хочет, чтобы он не отпускал ещё хотя бы несколько секунд.       Желание пугает её своей силой.       Она никогда прежде не хотела чего-либо настолько тихо и настолько отчаянно.       Не поцелуя, не признания, не невозможного обещания.       Только остаться здесь.       С ним.       — Авелина?       Она понимает, что молчит слишком долго.       — Я просто пытаюсь не упасть.       — Тогда не цепляйся за меня так сильно.       В его голос возвращается лёгкая улыбка.       Авелина сразу ослабляет пальцы на лацканах, испугавшись, что он всё-таки заметил. Но Баки лишь аккуратно ставит её ровнее и убирает руку с талии. Холод мгновенно проникает туда, где только что лежала его ладонь.       — Вот так, — говорит он. — Колени немного согни. И не пытайся шагать, как по земле. Просто переноси вес медленно.       Баки отступает на полшага, но руки не выпускает.       Авелина смотрит на их сцепленные пальцы.       Его ладонь почти полностью закрывает её собственную. Кожа у Баки холодная, шершавая, с небольшими мозолями у основания пальцев. Авелинины пальцы в его руке кажутся тонкими и слишком бледными.       Он тянет её за собой.       Не сильно — лишь задаёт направление.       — Смотри на меня, — снова напоминает Баки, заметив, что её взгляд опустился. — Иначе опять поедешь носом вперёд.       Авелина поднимает голову.       Баки движется спиной, легко удерживая равновесие. Ноги у него расставлены шире, ботинки уверенно скользят по гладкому льду. Он совсем не боится падения. Если и теряет опору, то переносит вес так быстро, что со стороны этого почти не видно.       Рядом с ним Авелина особенно остро чувствует разницу между ними.       Она ещё юна. Осторожно ставит ноги, путается в собственном шарфе, не знает, что делать с руками и как скрыть выражение лица.       Ему восемнадцать. Баки уже работает время от времени, занимается боксом, помогает матери с младшими, умеет драться и почти всегда знает, как действовать первым и как поступать правильно. Рядом с ним всё кажется проще, потому что он берёт ответственность на себя, даже не задумываясь.       Наверное, именно поэтому она любит его.       Мысль приходит впервые так ясно, что Авелина сбивается с шага. Не потому, что Баки такой красивый, хотя смотреть на него иногда почти больно. Не потому, что он сильнее и старше. И даже не потому, что несколько недель назад он выбрал её вместо Долорес и побежал вместе с ней на ярмарку.       Она любит его потому, что рядом с ним ей никогда не страшно. И этого оказалось достаточно.       — Что с тобой? — озадаченно спрашивает Баки.       Авелина моргает.       — Ничего.       — Ты снова перестала двигаться.       — Я думаю.       — О чём же? — насмехается он.       Барнс слегка тянет её за руку. Авелина делает шаг. Потом ещё один. С каждым движением становится немного легче. Страх падения отступает, хотя сердце всё ещё колотится слишком быстро.       Баки ведёт её вдоль расчищенной полосы, медленно и терпеливо. Иногда отпускает пальцы на секунду, позволяя ей пройти самой, но Авелина каждый раз почти сразу ищет его ладонь.       Он подаёт её без вопросов.       — Получается! — радостно восклицает она, самостоятельно сделав несколько шагов.       — Я говорил, — утвердительно кивает Баки.       Авелина улыбается.       Он тоже.       Его улыбка меняет всё лицо. Делает его моложе, почти таким же, каким он был несколько лет назад, когда впервые привёл её со Стивом к реке и учил бросать плоские камни по воде.       Но теперь Авелина уже не может смотреть на него прежними глазами.       — Попробуй скользнуть, — предлагает Баки. — Не поднимай ногу полностью. Вот так.       Он показывает движение.       Авелина повторяет и сразу теряет равновесие. Баки ловит её за обе руки, смеётся и отступает вместе с ней, чтобы не упасть самому.       — Я же сказала, что не умею!       — А я сказал, что научишься.       — За один вечер?       — У нас ещё немного времени.       Он смотрит на край солнца, почти скрывшийся за деревьями.       Закат почти догорел. Алый свет становится глубже, растекается под их ногами и окрашивает лёд так, будто в его толще медленно тлеет огонь. По противоположному берегу уже ползут синие тени. Людей на озере становится меньше, голоса звучат всё дальше.       Авелина идёт за Баки.       Пальцы у неё онемели от холода, но она всё ещё чувствует каждую линию его ладони. Смотрит не под ноги, а ему в лицо, как он велел, и от этого мир вокруг становится удивительно простым.       Баки не знает, что Авелина запомнит этот вечер почти целиком. Криво завязанную ленту. Зайца возле подушки. Санки, на которых его рука на мгновение легла ей на живот. Медный свет в его глазах. И два простых слова, произнесённых без всякого скрытого смысла: «Смотри на меня!»       Баки просто ведёт её дальше. Почти к середине озера, где лёд кажется гладким и бесконечным, а последняя полоса солнца лежит прямо у их ног.       Авелина сильнее сжимает его руку.       Баки оглядывается, решив, что она снова испугалась.       — Всё хорошо?       Она смотрит на него и кивает.       — Да.       И на этот раз не лжёт.       Потому что сейчас всё действительно хорошо.       Настолько хорошо, что от этого уже заранее немного больно.

***

Дата: 1991 год.       Актив сидит на холодном бетонном полу, привалившись спиной к стене.       Ожидание давно потеряло смысл.       Когда-то тело отзывалось на каждый звук за дверью резким выбросом адреналина, напряжением в мышцах, судорожной готовностью либо нападать, либо защищаться. А теперь всё иначе. Теперь сидит неподвижно. Сберегая силы так же бездумно, как хищник в клетке, слишком давно приученный к цепи.       Он перестал бороться так давно, что уже не может вспомнить, как это ощущалось.       Каждый шаг, каждый вдох, каждый удар сердца давно уже ощущаются как последний.       И когда бы ни пришёл конец, он всё равно опоздает.

Для чего всё это?

      Актив не знает, сколько прошло времени.       День ли сейчас, ночь ли, существует ли вообще хоть что-то за пределами этого места. Но холод, тонкая дрожь, пробегающая по коже, ломота в суставах, тяжесть собственного тела, навалившаяся на него, настолько реальны, что он уже не может отличить правду от иллюзии, воспоминание от бреда, кошмар от яви.       Иногда ему кажется, что по его телу ползают черви. Они шевелятся под кожей, забираются под веки, скользят в ноздри, в рот, заполняют лёгкие, живот, горло, заставляя его задыхаться…

Душат.

Душат.

Душат его.

      И он уже не понимает, бред это или память о…

Щелчок.

      Сознание остаётся вязким, заторможенным после препаратов, но рефлексы безупречны. Тело, измотанное, истощённое, отравленное лекарствами, всё равно помнит. И всё же это больше не имеет значения.       Он давно уже не тот, кем был раньше.

Кто он такой?

Голоса.

Шаги.

Вспышки боли.

Удары тока.

Запах крови.

Тоска.

      Тяжёлый скрип замка вырывает его из оцепенения.       Дверь распахивается резко, с грубой силой, и в камеру врывается свет. Он бьёт по глазам, выжигает сетчатку, заставляет зрачки болезненно сжаться, но Зимний Солдат не моргает. Он лишь смотрит исподлобья сквозь грязные, спутанные пряди волос, налипшие на лоб и скулы.       — Солдат, тебя ждут.       Теперь Актив поднимается сразу.       Без промедления.       Колени на мгновение подводят, но равновесие выравнивается мгновенно.       Двое охранников всё равно входят внутрь. Потому что таков протокол. Они держат дистанцию ровно настолько, чтобы в любой момент успеть отскочить, и лишь потом подходят ближе. Один встаёт со стороны его живой руки, второй держится у левого плеча, стараясь не оказываться слишком близко к бионике.       На поясах у них не огнестрел, а тазер.       Им не позволено стрелять в него.       Не позволено калечить Актив без прямого приказа. Не позволено оставлять повреждения, которые потом придётся чинить. И, если уж на то пошло, обычная пуля вряд ли спасла бы хоть кого-то из них, окажись они слишком медленными.       Зимний Солдат начинает идти.       Он не сопротивляется.       Не потому, что не может.       Потому что не должен.       Он мог бы.       Мог бы разорвать их на куски, пока они ещё так близко, пока их горла беззащитно открыты, пока между рёбрами достаточно мягкой плоти, чтобы металл левой руки вошёл без труда.       Его тело помнит, как это делать.       Его тело знает, как быстро ломаются кости.       Как легко вырывается дыхание из чужих лёгких.       Но он больше не понимает, зачем.       И, возможно, хуже всего то, что не хочет.       В коридоре на поворотах стоят ещё солдаты. Все держат дистанцию. Все наблюдают за ним. Никто не расслабляется, даже когда его руки опущены, а голова чуть наклонена вперёд. Они знают, что послушание не делает его безопасным.       Актив запоминает их лица, автоматически отмечает отличительные черты, рост, положение рук, оружие и расстояние. На случай, если однажды поступит приказ устранить всех здесь.

Ведь он превосходный убийца.

      Автоматическая дверь с тихим шипением уходит в сторону.       Это помещение ему уже знакомо.       Он не помнит как давно.       Стальные стены отражают свет ламп. Здесь пахнет дезинфекцией, химией и чем-то ещё, чем-то сладковатым. Ядовитым. Запах смерти в утробе этого места. В центре помещения его уже ждёт врач в белом халате.       Он листает бумаги, сверяет какие-то отметки, бросает короткий взгляд на Актива, тут же отводит глаза и только потом кивает охране с той же сухой безличностью, с какой в морге отдают команды санитарам.       Охрана останавливает Актива у стальной площадки с дренажными отверстиями в полу.       Никакого уединения.       Никакой необходимости в нём.       — Разденься, Солдат.       Приказ звучит буднично.       Зимний Солдат подчиняется немедленно.

У Актива отсутствует выбор.

      Пальцы двигаются чётко, хотя в них ещё остаётся лёгкая скованность. Сначала тактический верх, потом нижняя часть формы, затем обувь. Одежда с влажным шлепком падает на пол у ног. На ткани буреют пятна крови, грязи, пота, засохшей рвоты.       Никто не задаётся вопросом, чья кровь.       Никого это не интересует.       Актива это тоже не удивляет.       Хотя он не помнит, откуда взялись пятна, но точно знает, что кровь не его.       Холод впивается в обнажённую кожу, проходится по плечам, рёбрам, животу, внутренней стороне бёдер. Воздух здесь почти такой же ледяной, как вода, которой его собираются отмывать.       По периметру площадки стоят трое охранников.       Зимний Солдат остаётся неподвижен.       Взгляд тяжёлый и стеклянный.       На видимых участках тела Актив замечает много шрамов. Старых, белёсых и грубых. Новые, ещё воспалённые, тёмные, только затянувшиеся. Длинные, кривые, рваные. Некоторые тонкие, почти хирургические. Другие уродливые, размашистые, как следы от небрежной разделки.       Он не помнит ни одного из них.       И всё же с пугающей ясностью знает: когда-то их не было.       — К стойке.       Он делает шаг вперёд.       Сталь под босыми ступнями обжигает холодом, рождает чисто животное ощущение: ледяная и чёрная вода, ужас, нехватка воздуха, отчаяние, когда он захлёбывался и тонул.

Щелчок.

      Металлическая рука тяжело висит вдоль его бедра.

Щелчок.

      Плечо касается металлической панели, и по телу проходит короткая дрожь.       И в следующую секунду ледяная вода обрушивается на Актива сразу с нескольких сторон. Напор сильный и жёсткий. Струи бьют в грудь, в лицо, по шее, по рёбрам, по животу, по бёдрам, по коленям и спине.       Актив чуть сильнее упирается ступнями в пол, чтобы не потерять равновесие, мышцы живота и плеч рефлекторно напрягаются. Вода бьёт в лицо. Он продолжает смотреть прямо перед собой. Не поднимает руки, чтобы защититься.       Не было приказа.       Вода ледяная до онемения. Она мгновенно сдирает с него пот, кровь, грязь, подсохшую желчь, остатки чужого прикосновения, запахи предыдущей миссии, оставляя только холод и жжение.       Бурая жидкость стекает по подбородку, шее, груди, между рёбрами, по животу, по паху, по внутренней стороне икр, срывается с коленей, бьётся о решётку с металлическим звоном. Мокрые волосы липнут к лицу и шее. По позвоночнику пробегает резкий спазм. Из груди вырывается короткий, сдержанный вдох сквозь зубы.       Один из охранников чуть сильнее сжимает шокер в кобуре.       Потому что видит, как пальцы бионики Актива заметно дёргаются.

Щелчок.

      Один из солдат незаметно смещается в сторону, чтобы не оказаться в пределах досягаемости левой руки Актива. Никто не приближается. Никто не говорит. Даже врач замирает, не опуская планшет, подняв взгляд исподлобья.

Щелчок.

      Пальцы бионической руки медленно сжимаются в кулак.       И этого достаточно.       Теперь они снова помнят, кто перед ними.

Зимний Солдат.

      Его грудная клетка поднимается и опускается чуть тяжелее. Лицо его остаётся пустым и бесстрастным, но когда один из охранников, нервно дёрнувшись, всё-таки поднимает шокер чуть выше, Зимний Солдат переводит на него взгляд.       И слегка прищуривается.       Только холодная, расчётливая оценка дистанции: сколько шагов и как быстро, куда ударить.       Врач первым возвращает себе голос:       — Отставить.       Шокеры опускаются неохотно.       А напряжение остаётся висеть в воздухе.       Вода продолжает литься ещё несколько секунд, пока по дренажу уходит мутная, малиновая вода. Дрожь едва заметно проходит по мышцам Актива, но он стоит, босой и обнажённый, на холодной стали, не позволяя себе ни одного лишнего движения.       Как что-то, что обязано выдерживать всё.       Наконец подача воды прекращается.       А тишина после шума становится оглушительной.       Ледяная вода продолжает стекать по телу Зимнего Солдата, срываясь каплями с мокрых волос, подбородка, рёбер, пальцев живой руки и гладкого металла бионики.

Кап.

Кап.

Кап.

      Почти как кровь.       Все в этой комнате следят за его левой рукой, за тем едва заметным напряжением, которое может стать последним предупреждением перед тем, как начнётся бойня. Они знают: если ему прикажут, он убьёт их без колебаний. Многие опасаются, что однажды приказывать уже не придётся. Что однажды он сорвётся сам. Что ошейник на его шее всё-таки порвётся.       Такое уже случалось.       Но не с ним.       С ней.       Мокрые волосы липнут к лицу, шее и плечам, закрывая часть взгляда, но Солдат не спешит убрать их их.       Не было приказа.       Он выдыхает тяжело и сипло, из его рта вырывается едва заметный пар. Его грудная клетка поднимается глубже, и только это выдаёт, что перед ними всё ещё живое тело. Но полотенце ему не дают. Тепла тоже.       — Тебя ждут в медпункте, Солдат, — произносит врач.       Актив подчиняется сразу.       Покорный, как и всегда.       Он идёт голым.       Босые ступни оставляют мокрые следы на полу.       Есть лишь одно, в чём он точно уверен: страдания не закончатся.       Не сегодня.       Не завтра.       Возможно, никогда.

***

Дата: 1935 год.