"Сопротивление"

«Инстинкт ведёт нас туда, где разум уже не справляется. А сердце — туда, где нас кто-то ждёт».

Дата: 2018 год.       День стекает с неба, точно густой мёд, которому тяжело оторваться от сот. Тайга расстилается под ногами бесконечным белым полотном — неровным и коварным, скрывающим под снежной гладью сломанные ветки, провалы и ледяные капканы.       Воздух по-прежнему режет лёгкие. Каждый вдох обжигает изнутри морозом, напоминая, что даже само существование здесь требует постоянного усилия, непрерывной борьбы с враждебной стихией, которая не прощает слабости.       Плотный занавес облаков нависает над кронами, затягивая небо серыми слоями, в которых постепенно растворяются последние отблески уходящего дня. Мороз усиливается, проникает глубже под одежду, высасывает тепло из самого нутра. Деревья тянутся вверх, словно пытаются выбраться из-под тяжёлого небесного свода, а хруст снега под тяжёлыми шагами звучит размеренно и почти безупречно, отсчитывая время, которое течёт здесь иначе.       Авелина не понимает, что ведёт Солдата вперёд: карта, память, звериный инстинкт или безумие. Однако маршрут слишком точен, чтобы быть случайным. Время от времени Актив замирает, прислушиваясь так внимательно, словно выискивает среди однообразного шума тайги какой-то единственный, знакомый ему звук.       Сейчас он едва заметно склоняет голову набок, его плечи перекатываются под курткой, сбрасывая напряжение, а затем движение продолжается, будто полученный ответ полностью его устраивает.       День словно надолго застывает в одной точке, а потом внезапно срывается с места и начинает стремительно угасать, подобно зверю, учуявшему хищника опаснее себя.       У Авелины кружится голова. Тошнота подкатывает к горлу короткими, мучительными приступами. Она то проваливается в беспамятство, то снова приходит в себя, каждый раз видя одно и то же: заснеженный лес, мелькание тёмных стволов и Зимнего Солдата, который продолжает нести её на плече, будто её вес для него ничего не значит.       Она уже не уверена, сколько ещё сможет вынести это положение, не сорвавшись в истерику или отчаяние.       В какой-то момент Солдат замедляется.       Его дыхание становится глубже, шаги — плавнее. Металлическая ладонь сильнее сжимает её бедро, удерживая на месте, а голова медленно поворачивается в сторону. Взгляд внимательно ощупывает лес.       Актив что-то ищет.       Едва заметное движение подбородком влево, и он резко меняет направление. Сердце Авелины тут же подскакивает, не столько от страха, сколько от неожиданности. Не говоря ни слова, Актив сворачивает между двумя огромными валунами, заросшими чёрным мхом, и несёт её туда.       Он спускается в узкую ложбину, где ветер почти сразу остаётся снаружи. Пригнувшись, протискивается между камнями, сжимая плечи, чтобы не задеть ни одного выступа. Тело по инерции помнит, сколько пространства ему требуется, как поставить ногу и под каким углом повернуться, чтобы пройти бесшумно даже там, где другому пришлось бы пробираться на ощупь.       Внутри пахнет влажной землёй, камнем и хвоей.       Места недостаточно, чтобы Солдат мог распрямиться во весь рост, поэтому его плечи остаются напряжёнными, а голова слегка склонённой. Авелина инстинктивно напрягается, когда он сбрасывает с плеча сумку и медленно опускается на одно колено.       Двигаясь осторожно и выверенно, Актив придерживает её металлической рукой под бёдра, плавно снимает со своего плеча, а затем перехватывает под спину и ставит на ноги.       Её онемевшие руки, связанные за спиной, вспыхивают такой болью, что перед глазами мгновенно темнеет. Слишком долго она провисела вниз головой, слишком долго кровь приливала к вискам, и теперь возвращение в нормальное положение оказывается не менее мучительным, чем само пребывание на его плече.       Авелина почти сразу отворачивается, пытаясь восстановить равновесие. Земля под ногами будто наклоняется. Привычная перспектива кажется неправильной.       Колени подламываются.       Упасть ей не позволяет только Солдат, успевший перехватить её за связанные руки чуть выше локтей.       — Не падай.       Авелина продолжает заваливаться набок.       Актив удерживает её крепче, прижимая ближе к себе, так что её колени упираются в его бедро. Несколько секунд он ждёт, пока дрожь в её ногах немного утихнет, и только после этого отпускает. Тяжело выдыхает и выпрямляется настолько, насколько позволяет тесное пространство.       Авелина всё ещё покачивается, но постепенно мир перестаёт вращаться.       Она осматривает это природное укрытие.       Высокие каменные стены надёжно закрывают ложбину от ветра, а переплетённые еловые ветви скрывают её сверху. Снега здесь заметно меньше, чем снаружи. Маленький островок тишины посреди бесконечной тайги кажется почти нереальным — словно лес по ошибке оставил место, где можно пережить ночь.       Губы Авелины потрескались, в горле саднит, щёки почти не чувствуют холода. Она не успевает толком осмотреться, когда Солдат внезапно хватает её за предплечье.       Авелина вздрагивает от резкого рывка, однако возмутиться не успевает. Он молча уводит её глубже в укрытие, к узкой нише между камнями, усаживает лицом к себе и опускается перед ней на одно колено. Его ладонь ложится ей на плечо, частично разворачивая её корпус к стене.       Только почувствовав, как холод исчезает с запястий вместе со соскользнувшим ремнём, Авелина осознаёт, что Солдат развязал ей руки.       Кровь мгновенно приливает к кистям, возвращая чувствительность вместе с острой, колющей болью. Пальцы сводит, в суставах пульсирует, под ногтями словно проходят тонкими иглами. Авелина судорожно втягивает воздух, прижимая руки к груди, но даже это движение причиняет боль.       На языке почти рождается тихое «спасибо», однако Актив поднимает на неё свой бездушный взгляд, и этого оказывается достаточно, чтобы она замолчала. Авелина сильнее сжимает губы.       Солдат вновь берётся за ремень и связывает ей руки — на этот раз спереди. Пленница должна оставаться пленницей. Тем более убегающая пленница.       Авелина не сопротивляется.       Одного уже достаточно: руки больше не вывернуты за спину, их можно прижать к груди, пытаясь согреть собственным дыханием. Она следит, как быстро и уверенно Актив затягивает узлы, заранее понимая, что самостоятельно их уже не распутает.       Её взгляд невольно поднимается выше.       Ткань куртки натягивается на его широкой спине при каждом движении. Снежинки, осевшие на угрюмом лице, тают и смешиваются с засохшей кровью, оставляя на коже влажные дорожки. Порез вдоль челюсти затянуло неровной тёмной коркой. Губы покрыты тонкими трещинами, обветренная кожа побелела от мороза.       Выдыхая, Солдат выпускает облако горячего пара прямо на её руки.       По спине Авелины пробегают мурашки.       Его близость вызывает оцепенение и неприятно стягивает желудок.       Закончив с запястьями, Актив делает ещё одну петлю и соединяет её руки с щиколотками, оставляя свободы ровно на длину ремня. Этого хватает, чтобы сидеть, но подняться уже невозможно. Спину не распрямить, приходится горбиться, и всё напряжение постепенно собирается в пояснице и шее.       Пальцы Солдата коротко проходят по узлам, проверяя их прочность.       Лишь после этого он отстраняется.       Актив сжимает челюсть и несколько секунд оценивает её состояние, будто пытается определить, сколько сил у неё осталось и насколько долго она ещё сможет двигаться. Лицо при этом не меняется, остаётся таким же каменным и непроницаемым.       Авелине вдруг отчаянно хочется вырвать руки из ремней.       Положение слишком сильно напоминает детство: стянутые запястья, невозможность распрямиться, чужие руки, решающие, сколько свободы ей позволено. Но она сдерживается так же, как научилась делать это раньше.       Злить его или заставлять усилить бдительность бессмысленно. Особенно сейчас, когда единственное подобие удобства, оставшееся у неё, зависит именно от него.       Актив бросает рядом сумку с припасами, а следом кладёт винтовку.       Из горла Авелины вырывается короткий хриплый смешок. Губы тут же трескаются сильнее, тонкая кожа лопается у самого уголка рта, отзываясь болезненным покалыванием. Солдат её совсем не боится.       Даже не считает возможной угрозой, судя по тому, как спокойно оставляет оружие в пределах её взгляда. Его куда больше заботит вероятность побега, чем попытка напасть на него.       Он поднимается и принимается осматривать укрытие. Двигается быстро, но без суеты: взгляд скользит по каменным стенам, по снегу, по низко нависшим ветвям. Затем Актив разворачивается вслед за собственным взглядом, бесшумно приседает, точно распределяя вес, и подбирает сухие ветви, застрявшие между валунами.       В углублении он расчищает место для очага, утрамбовывает снег вокруг и формирует низкую стенку, способную скрыть свет.       Костёр не должен выдать их присутствие.       От него требуется только тепло — достаточное, чтобы цель миссии не умерла от холода ночью. Сам Солдат, вероятно, способен выдержать такую температуру и без огня.       Собранных веток оказывается недостаточно. Актив поднимается и выходит из укрытия, оставляя Авелину одну.       Его отсутствие ощущается странно.       Она остаётся сидеть в опустевшем пространстве, вслушиваясь в удаляющиеся шаги, и не испытывает ни облегчения, ни настоящего страха. Только вязкую настороженность. Будто вместе с ним исчезла единственная понятная опасность, а всё остальное вокруг стало ещё более непредсказуемым.       Вскоре снаружи раздаётся хруст снега.       Солдат возвращается с несколькими сломанными ветвями. Его усталость сильнее всего выдают плечи — дугой опущенные вниз, но всё ещё напряжённые даже тогда, когда движения кажутся спокойными.       Живой рукой он выполняет всю мелкую и точную работу. Ломает тонкие ветви, сдирает с них кору, складывает щепки в центре расчищенного углубления. Когда он наклоняется, куртка натягивается между лопатками.       Наблюдать за ним странно, однако Авелина вспоминает уроки Рамлоу и Юрия и заставляет себя не отводить взгляда.       Лучший способ понять, что будет с ней дальше, — изучать поведение Актива.       Он не оглядывается, пока находится снаружи, и не проверяет её каждую минуту. Только вернувшись в укрытие, на несколько секунд задерживает на ней взгляд, убеждается, что всё осталось на своих местах, а затем снова принимается за костёр.       В сумке, которую он забрал с места крушения, находится зажигалка. После нескольких сухих щелчков кора начинает тлеть.       Между ветвями вьётся тонкая струйка дыма. Затем вспыхивает короткий, неровный язык огня, почти тут же гаснет и возникает снова. Постепенно сухая кора разгорается, огонь перебирается на щепки, а от них — на ветви. Пространство наполняется тихим потрескиванием.       Скупого света едва хватает, чтобы отогнать темноту, но он всё же выхватывает из неё лицо Солдата. В профиль оно кажется особенно резким: прямой нос, выраженные скулы, сильный подбородок, покрытый короткой щетиной. На лбу залегло напряжение, в уголках глаз проступили небольшие морщинки.       — «Меньше надо хмурится», — язвительно думает Авелина.       Костёр постепенно становится крепче. Дым густеет, ветви начинают потрескивать громче, а неровные языки пламени поднимаются выше, освещая влажные камни и низко нависшие еловые ветви.       Только тогда Зимний Солдат садится напротив.       Огонь остаётся между ними.       Он ведёт себя беспокойно: то внезапно вспыхивает, обжигая лицо жаром, словно дышит прямо в глаза, то почти угасает, и холод мгновенно возвращается, будто с плеч сорвали последнее одеяло.       Полностью согреться невозможно.       Авелина невольно придвигается ближе. Жар касается только лица, груди и связанных рук, тогда как спина почти сразу покрывается мурашками. Стоит вытянуть ладони к огню — кожу начинает болезненно покалывать, суставы ломит, будто они оттаивают слишком быстро. Стоит немного отодвинуться — чувствительность снова исчезает вместе с теплом.       Она не сразу понимает, что уже несколько минут смотрит вовсе не на костёр. Отблески огня скользят по лицу Солдата, вспыхивают на металлических пластинах его руки, то выхватывая отдельные черты, то вновь пряча их в тени.       За время, прошедшее с их последней встречи, волосы у него заметно отросли. Сейчас они влажные от растаявшего инея, местами слиплись от крови и падают на лицо неровными прядями. Порез вдоль челюсти затянулся тёмной коркой. Обветренные губы покрылись тонкими трещинами, а под глазами залегли глубокие тени.       Он сидит неподвижно, слегка опустив голову.       Тяжёлый взгляд не покидает Авелину.       Спустя несколько секунд Солдат медленно проводит живой рукой по виску, убирая волосы назад.       Глаз не отводит.       Авелина первой опускает взгляд в землю.       Она не знает, как вести себя рядом с ним.       Любое решение кажется неправильным.       Молчание можно принять за покорность.       Вопросы способны вызвать раздражение.       Самый незначительный жест — стать ошибкой.       Солдат совсем не похож на человека, который станет объяснять, где проходит граница дозволенного. Она слишком отчётливо чувствует его внимание. Не злое. Не откровенно угрожающее. Но настолько пристальное и непрерывное, что начинает ощущаться почти как прикосновение.       Костёр неожиданно вспыхивает ярче, на мгновение полностью освещая его лицо. Свет ложится неровно, выхватывая уголок рта, изгиб носа, тяжёлую линию надбровных дуг, а затем снова уступает место теням, словно ничего этого не происходило.       Авелина подавляет дрожь и снова опускает глаза к пляшущему пламени.       По шее медленно поднимаются мурашки.       Плечи сами собой остаются напряжёнными. Затёкшая шея ноет. Связанные руки постепенно начинают неметь, а пересохшее горло болезненно саднит при каждом глотке.       Воды хочется отчаянно.       Просить она не решается.       Авелина заставляет себя ещё раз взглянуть на Солдата, пытаясь увидеть в нём только врага. Не получается. Она уже не уверена, виноват ли он сам в том, что несёт её за собой.       Разве оружие виновато, если тот, кто держит его в руках, сам нажимает на спусковой крючок?       Тогда почему?       Почему они не остались возле места крушения?       Почему Солдат не стал ждать подкрепление?       Почему унёс её ещё глубже в тайгу, словно заранее знал, что придётся уходить?       И главное…       Почему он вообще похитил её… от ГИДРЫ?       Авелина медленно сутулится сильнее, пытаясь хоть немного согреться.       ГИДРА, по официальной версии, исчезла ещё в две тысячи четырнадцатом году. После падения Щ.И.Т.а, опубликованных архивов и раскрытых имён казалось, что история наконец закончилась.       Так говорили.       И большинство действительно поверило.       Однако слухи никуда не исчезли.       Продолжали всплывать обрывки документов, неофициальные отчёты, странные совпадения. Слишком многое не сходилось, чтобы организация подобных масштабов действительно развалилась за один день.       Авелина и раньше подозревала, что ГИДРА пережила собственную гибель.       Но одно дело — строить догадки.       И совсем другое — снова оказаться лицом к лицу с живым доказательством её существования. У той, кем её однажды сделали, осталось слишком много секретов, за которые другие по-прежнему готовы убивать.       Где-то снаружи раздаётся короткий звук, похожий то ли на вспорхнувшую птицу, то ли на мелкого зверька. Ночь окончательно смыкается вокруг укрытия. Еловые ветви покачиваются под ветром. Теперь единственным постоянным звуком остаётся костёр.       Солдат медленно меняет положение.       С характерным щелчком металлических пластин выпрямляет спину, опускает плечи, устраивает локти на коленях. Берцы по-прежнему упираются в промёрзшую землю. Винтовка лежит рядом, почти касаясь его ноги, словно приручённый зверь, который ждёт единственной команды.       Костёр отражается в его серо-голубых глазах, делая радужку светлой.       Его усталость уже невозможно скрыть. Лицо Актива осунулось ещё сильнее, чем Авелина помнит со времён их последней совместной миссии. Сам того не замечая, Солдат слегка склоняется вперёд, будто просто тянется к теплу.       И продолжает смотреть на неё.       Для него подобные ощущения давно перестали иметь названия.       Прикосновение к собственному телу. Тишина в голове в тот самый миг, когда вокруг кричат. Боль, неожиданно приносящая облегчение. Жар, обжигающий кончики пальцев. Незнакомец, каждый раз встречающийся в отражении. Потеря, приходящая вместе со свободой, которая оказывается ненужной.       Всё это продолжает существовать где-то внутри, но никогда не складывается ни в слова, ни в объяснения. Он давно перестал искать определения тому, что чувствует. Просто носит эти ощущения в себе, не пытаясь понять, откуда они приходят и почему не исчезают.       Новый шорох.       Его берцы по-прежнему упираются в промёрзшую землю, готовые в любой момент поднять тело. Винтовка лежит рядом, почти касаясь его ноги, словно приручённый зверь, терпеливо ожидающий команды.       Пока она гадает что же у него в голове, Солдат пристально разглядывает Авелину Старк.       Почему именно она?       Почему из всех людей ГИДРА захотела вернуть именно Авелину Старк?       Почему он не позволил доставить её на Базу?       Почему теперь бежит вместе с ней, всё дальше уводя в тайгу?       Почему с каждым часом всё сильнее убеждается, что именно ей предстоит стать причиной его гибели?       Ни один из этих вопросов не предусмотрен уставом.       И ни на один из них он не знает ответа.       Или знает.       Пламя постепенно оседает. Свет медленно скользит по металлическому плечу, вспыхивает на пластинах бионической руки. Именно тогда он замечает, что Авелина снова смотрит на неё.       Не с опаской.       Не с отвращением.       С любопытством.       Это оказывается неожиданнее, чем должно.       Разве она не должна бояться?       Солдат вдруг понимает, что совершенно не представляет, каково это — оказаться под чужим взглядом, в котором нет желания исправить, сломать или превратить тебя во что-то другое. Нет привычной оценки. Нет ожидания. Она просто смотрит.       И он позволяет ей это делать.       Только едва заметно склоняет голову набок, почти по-звериному, пытаясь понять, что именно она ищет в его лице.       Где-то глубоко внутри поднимается странное, забытое желание расправить плечи. Солдат машинально перебирает в памяти приказы, установки, коды. Словно среди тысяч команд может существовать хотя бы одна, объясняющая подобное чувство.       Не находится ни одной.       Их взгляды вновь встречаются.       На этот раз никто не отворачивается сразу.       Авелина медленно вдыхает через нос, стараясь скрыть волнение, однако он всё равно замечает его. Почти так же отчётливо, как ощущает холод, въевшийся в собственную кожу.       Молчание затягивается.       Она не решается заговорить первой.       Он — наверное и не хочет.       Хотя может ли он желать чего либо вообще?       Через несколько секунд Солдат поднимает живую руку и снова убирает с лица влажные пряди волос. Машинально проводит языком по потрескавшейся нижней губе, тяжело выдыхает.       Актив пытается понять, представляет ли она опасность.       И всё чаще приходит к выводу, что единственная опасность сейчас исходит вовсе не от неё.       На Базе страх нередко возникал и у него, хотя сам он никогда не называл это чувство страхом. За её пределами всё было проще: люди боялись его первыми. Всегда. Страх сопровождал каждое пробуждение, встречал в отражении стекла криокамеры и оставался рядом, когда он снова закрывал глаза. Со временем эта закономерность стала настолько привычной, что он перестал замечать её существование.       С Авелиной что-то не сходится.       Она боится. Он чувствует это безошибочно. Но её страх не вписывается в знакомую схему. Он никак не может определить, принадлежит ли она ГИДРЕ так же, как принадлежит ей он сам, или остаётся кем-то извне, кого он по какой-то причине должен знать.       Помнить? Возможно.       Авелина медленно подаётся ближе к костру, словно ищет не только тепло, но и место, где пляшущий свет сможет хотя бы немного скрыть её лицо.       Не помогает.       В ответ Актив издаёт низкий, глухой звук, тихое недовольство.       У Авелины внутри всё холодеет.       Она слишком отчётливо ощущает его присутствие напротив.       Их разделяет всего несколько метров, но этого оказывается недостаточно, чтобы перестать чувствовать другого человека. Кажется, стоит ему едва пошевелиться, как всё её тело вздрогнет. Даже не глядя на него, она всё равно знает, где он находится.       Авелина закрывает глаза.       Затёкшая шея ноет от неудобного положения: приходится одновременно держать в поле зрения и костёр, и сидящего напротив Солдата. Повернуться к нему спиной она не решается. Одна лишь мысль о том, что он окажется вне поля зрения, вызывает почти физический протест.       Щёки постепенно немеют от холода. Жар костра почти не достаёт до лица. Авелина сильнее кутается в ворот куртки, пряча подбородок в грубой ткани. Всё тело одновременно знобит и горит. Одежда промёрзла насквозь, неприятно липнет к коже, натирает плечи, а тепло исчезает, стоит лишь немного отвернуться от огня.       Она крепче сжимает зубы, пытаясь унять дрожь.       Безрезультатно.       Медленно, стараясь не делать резких движений, Авелина опускается на бок. Удобнее не становится, но лежать всё равно легче, чем продолжать удерживать спину прямо. Она подтягивает ноги к груди, насколько позволяет ремень.       Тело болезненно скручивается.       Несколько секунд она просто лежит, привыкая к новой боли, затем осторожно открывает глаза.       Он всё ещё смотрит.       Даже не меняет позы.       Когда Солдат переносит вес и его металлическое плечо тихо щёлкает, Авелина мгновенно замирает, раньше, чем успевает осознать собственную реакцию.       Актив не привык к человеку, который одновременно не подчиняется и не сопротивляется. Авелина Старк не просит пощады. Не угрожает. Не пытается вызвать жалость и не бросается в бессмысленные попытки освободиться.       Она просто остаётся рядом, словно понимает, что сейчас любое лишнее движение лишь отнимет последние силы.       Такое поведение не укладывается ни в одну из привычных схем.       Он знает, как удерживать цель. Как ломать сопротивление. Как сопровождать объект до места назначения. Даже как защищать его, если того требует приказ. Но просто находиться рядом с другим человеком, ничего не предпринимая, оказывается куда сложнее.       Этому его никогда не учили.       Авелина опускает голову на свёрнутый капюшон куртки и прикрывает глаза. Сквозь полусомкнутые ресницы она наблюдает, как пламя облизывает сухие ветви, выхватывает из темноты камни и тонкими отблесками скользит по стволам деревьев.       Костёр не способен согреть настолько, чтобы перестать чувствовать холод, но делает окружающий мир ближе и отчётливее. Стоит придвинуться ещё немного — жар начинает обжигать лицо. Стоит отодвинуться — мороз мгновенно пробирается под одежду.       Больше всего ей хочется отвернуться.       Хотя бы ненадолго перестать ощущать на себе чужой взгляд.       Его присутствие выдаёт только спокойное, глубокое дыхание — настолько размеренное, что спустя некоторое время оно начинает сливаться с потрескиванием костра и шумом ночного леса. Авелина неожиданно ловит себя на мысли, что именно этот неизменный ритм не позволяет страху окончательно взять над ней верх.       Она начинает считать удары собственного сердца, как когда-то в детстве, лёжа под холодным светом лабораторных ламп. Тогда врачи часами наблюдали за ней, обсуждая результаты так, словно её самой не существовало. А иногда эти взгляды продолжали мерещиться даже после того, как палата пустела.       С тех пор привычка считать вдохи и удары сердца оставалась единственным способом убедить себя, что любая ночь когда-нибудь закончится.       Почему она такая?       Ему не положено искать причины.       Достаточно выполнять приказ.       Пальцы непроизвольно сжимаются. Суставы металлической кисти тихо отзываются сухим щелчком. Солдат заставляет себя отвернуться. Переводит взгляд на лес. Прислушивается, автоматически отмечая каждый новый звук. Но стоит дыханию Авелины хоть немного сбиться с привычного ритма, как он замечает это раньше, чем успевает осознать сам.       Постепенно тело Авелины перестаёт сопротивляться усталости.       Уснуть — хотя бы на несколько часов.       Если ночь позволит.       Солдат медленно разминает плечи. Холод глубоко въедается в мышцы. Живая рука ноет, однако он не обращает на это внимания.       Всё, что не мешает выполнению задачи, — не имеет значения.       Боль — не причина двигаться.       Усталость — не причина останавливаться.       Если приоритет здесь, значит, задача пока выполняется правильно.       Он убеждается не в том, что объект не сбежит.       Он убеждается, что Авелина Старк жива.       Что она дышит.       Что не исчезнет, стоит ему отвернуться хотя бы на мгновение.       Как исчезла тогда.       После крушения самолёта.       Зимний Солдат убеждает себя, что делает это исключительно ради выполнения приказа куратора.

***

Дата: 1942 год.       Крупные снежинки падают с ясного, почти осязаемого звёздного неба.       Армейский лагерь Кэмп Пикетт раскинулся широко и основательно. Всё здесь подчинено строгой, военной логике: ровные ряды казарм, утоптанные дорожки между ними, деревянные указатели с выцветшими надписями, натянутые, как струны, телефонные линии и столбы с громкоговорителями, которые в этот час молчат.       Возле строевого плаца одиноко возвышается пустой флагшток, его нагота кажется почти непривычной, ведь флаг, как и предписывает устав, давно снят и убран до завтрашнего утра.       Несмотря на поздний час, лагерь не спит.       По ту сторону заснеженного поля, примерно в сотне ярдов светятся окна общего зала, длинного приземистого здания с широкой покатой крышей, из-под которой доносится приглушённый гул голосов.       Сквозь запотевшие стёкла виднеются бумажные гирлянды, самодельные украшения и вырезанные из картона звёзды, наклеенные неровно, кое-где криво. Из-за стен льётся музыка, сквозь неё пробиваются женские голоса, звон посуды и чей-то громкий, захлёбывающийся смех.       Возле входа в столовую несколько человек наряжают высокую пушистую ель, пахнущую морозным лесом и смолой, а в самом центре зала стоит ещё одна, совсем маленькая, укрытая блестящей мишурой и цветными лентами, вспыхивающими под потолочными лампами.       Сегодня рождественская ночь, и даже здесь, посреди сурового учебного лагеря, о ней помнят все.       Баки неторопливо идёт по дорожке между казармами.       На нём свободные армейские брюки заправлены в чёрные, до блеска начищенные ботинки, края подошв которых уже покрывает белёсая изморозь. На нём короткая тёмно-зелёная куртка с протёртыми манжетами и облупившейся краской на пуговице у воротника, но всё ещё надёжно удерживающая тепло. На рукаве алеют три нашивки, направленные вверх, металлические застёжки на груди позвякивают в такт шагам.       Баки глубже прячет руки в высокие карманы, почти под грудь, спасая их от колючего ветра. Пальцы сами собой сжимают тёплую шероховатую подкладку. Волосы слегка растрёпаны, будто перед выходом он лишь машинально проводит по ним рукой, не придавая этому никакого значения.       На лице у него лежит усталость, но взгляд остаётся спокойным, внимательным. Проходя мимо столовой, он невольно замедляет шаг, задерживается на несколько секунд, всматриваясь в освещённые окна.       За запотевшими стёклами мелькают силуэты, кто-то смеётся, кто-то танцует, музыка едва различимо смешивается с голосами. Он слушает всё это ещё мгновение, затем спокойно отводит взгляд и продолжает идти.       Позади слышатся песни. Кто-то надрывает голос, остальные дружно подхватывают, безбожно фальшивя, смех становится всё громче, заглушая музыку, кто-то пронзительно свистит в такт.       Баки невольно усмехается.       Наверняка у кого-то уже припрятаны бутылки виски, хотя до неё, скорее всего, доберутся позже, когда танцы с медсёстрами начнут стихать, а праздничный шум понемногу уляжется.       Сегодня один из тех редких вечеров, когда даже командование закрывает глаза на устав и позволяет солдатам хотя бы на несколько часов забыть о войне. Обычно Баки такие вечера не пропускает.       Но сегодня он сказал сослуживцам, что заступит в наряд. Парни пытались его задержать, одна из самых настойчивых девушек, Линда, даже схватила его за рукав, уговаривая остаться хотя бы на один танец. Тэрри с кухни с улыбкой сунула ему бутылку пива, но Баки лишь покачал головой, усмехнулся и пообещал, что вернётся позже.       Он соврал.       Никакого дежурства у него нет.       Нельзя сказать, что Баки чувствует себя одиноким. Скорее наоборот: рядом всегда есть товарищи, с которыми он проходит уже не один месяц службы, и он искренне рад их обществу. Но именно сегодня что-то не даёт ему успокоиться.       Внутри осела какая-то тяжесть.       Женское внимание никогда не становилось для него чем-то редким или неожиданным. Ещё задолго до призыва у него хватало романов, о некоторых из которых он теперь вспоминает с лёгкой неловкостью.       За эти годы он успел узнать женщин достаточно хорошо, чтобы понимать их без лишних слов. Он знает, когда стоит прикоснуться, а когда лучше просто молчать, умеет быть внимательным и заботливым, никогда не превращая близость в пустую браваду.       В лагере сотни молодых мужчин. Они шумят, выпивают, спорят, наперебой рассказывают друг другу о медсёстрах и девушках, обсуждают свидания, обмениваются сальными шутками и историями, которые к утру становятся ещё более невероятными.       Баки слышит всё это почти каждый день.       Здесь, вдали от дома и семьи, многим хочется хотя бы ненадолго почувствовать себя лучше, вспомнить, что жизнь состоит не только из формы, строевой подготовки и страшного ожидания войны.       Почти год он вдали от неё.       За это время у него появляется немало возможностей забыться хотя бы на одну ночь. Он знает, что многие на его месте давно бы воспользовались случаем. Но у него ни разу не возникает такого желания.       Все его мысли всегда возвращаются к одному человеку, к Авелине.       На губах время от времени появляется короткая, неуверенная улыбка, но почти сразу исчезает. Брови сведены, мысли снова и снова возвращались к одному и тому же.       Единственное, чего ему сейчас действительно хочется, — вернуться в тишину собственной комнаты.       Наверное, дело в том, что это его первое Рождество вдали от семьи. Прошлый праздник стёрся из памяти, смешавшись в одну бесконечную дорогу, спешку, пересадки и бесконечные армейские хлопоты.       Теперь же прошёл уже целый год.       Год с тех пор, как он покинул Бруклин, и за всё это время он ни разу не видел ни мать, ни отца, ни братьев с сёстрами. Не видел Стива с его вечной привычкой лезть куда не следует, Долорес, которая в каждом письме едва ли не по часам расписывает, кто и чем занимается, и, конечно же, Авелину.       Тогда, год назад, он встречал рождественскую ночь в кузове грузовика, с сухим пайком в руках и холодным, пронизывающим дождём вместо снега. Тот праздник почти не оставил в его памяти никакого следа. Нынешний кажется лучше: спокойнее, привычнее.       Иногда Баки даже удивляется, как быстро человек привыкает к форме, к распорядку, к чужим лицам, постепенно становятся своими, только потому, что видишь их каждый день.       У отдельных домиков, где живут старшие сержанты, праздничных огней почти нет. Над несколькими дверями тускло мерцают одинокие оранжевые лампочки, прибитые к косякам, и их скудный свет тонет в глубокой ночи.       Здесь непривычно тихо.       Под сапогами снова скрипит снег, когда Баки поднимается по деревянному крыльцу, осторожно ступая по обледеневшим доскам, которые прогибаются под его весом. Он достаёт из кармана связку ключей, находит нужный почти на ощупь, открывает дверь и шагает в небольшой общий коридор, по обе стороны которого располагаются четыре двери.       Он направляется к первой слева.       Собственная комната — одна из немногих привилегий сержантского звания, и Баки всё ещё испытывает странное, почти неловкое чувство, думая об этом. Когда-то ему и в голову не приходило, что он вообще станет сержантом. Тогда казалось, что война закончится гораздо раньше, и он успеет вернуться домой до того, как его повысят.       Замок привычно сопротивляется, прежде чем с тихим металлическим щелчком поддаться ключу. Баки толкает дверь и уже собирается переступить порог, как вдруг замирает, не в силах сделать следующий шаг.       Из открывшейся комнаты тянет прохладой и табачным дымом, оставшимся с прошлых вечеров. Сапоги оставляют на досках влажные, быстро темнеющие следы. Внутри почти темно, если не считать широкой полосы лунного света, которая падает через единственное окно и ложится на пол длинным серебристым прямоугольником.       Она пересекает комнату, касается края стола и выхватывает из полумрака белый конверт, лежащий прямо на полу.       Баки хмурится.       Это странно.       Он точно знает, что почту разносили ещё вчера, и ему ничего не пришло. Такое иногда случается: почта перегружена, расстояния огромны, письма теряются или задерживаются на недели.       Он не жаловался, но внутри всё равно неприятно сжалось, когда командира Джонсона снова вызывали за очередным письмом от жены, а рядовой Эллиот весь вечер показывал всем рисунки, которые присылает его маленькая дочка.       Ему не пришло ничего.       Ни вчера.       Ни сегодня.       Баки уже почти успел с этим смириться, почти убедил себя, что письмо где-то задержали, что Стив, возможно, опять свалился с простудой и ему просто не до писем, а Авелина очень занята.       А теперь письмо лежит прямо у его ног.       Белый аккуратный конверт с несколькими почтовыми марками.       Доски тихо скрипят, когда Баки медленно приседает и поднимает его мозолистыми, замёрзшими пальцами. Бумага оказывается шероховатой, уголки слегка замяты, а один край немного надорван. На лицевой стороне выведено его имя, взгляд, скользнув ниже, упирается в знакомый, чуть наклонённый почерк:       «Авелина Роджерс.»       У Баки неприятно сжимается внутри.       Баки выпрямляется, расправляет плечи, делает несколько быстрых шагов в комнату и захлопывает дверь ногой. Конверт ложится на стол. Он дёргает за шнурок настольной лампы, тёплый жёлтый свет разгоняет полумрак, возвращая комнате привычные очертания.       Баки глубоко вдыхает, стягивает куртку и по привычке бросает её на спинку стула. Затем расстёгивает верхние пуговицы шерстяной кофты, только теперь замечая, как тесно становится в воротнике, и медленно, с шумом выдыхает.       Он опускается на поскрипывающий стул.       Баки долго смотрит на конверт, не решаясь к нему прикоснуться. Заживающие костяшки неприятно ноют, когда пальцы непроизвольно сжимаются в кулак, и он снова медлит. Барнс всё же берёт конверт и осторожно вскрывает его по самому краю, стараясь не повредить то, что лежит внутри.       Из конверта выскальзывают сложенный вдвое лист и фотография. Снимок скользит по столу и ложится лицевой стороной вниз.       Баки машинально тянется к письму, надеясь уловить знакомый запах, который хотя бы на мгновение сможет перенести его домой. Но бумага хранит совсем непривычный аромат. Цветочный, чуть терпкий, с различимой пряной ноткой, напоминающей имбирь.       Похоже, она сменила духи.       Баки осторожно разворачивает письмо.       «Мой дорогой Баки.       Я не знаю, когда ты получишь это письмо и получишь ли его вообще. Долорес говорит, что на почте сейчас полнейший беспорядок. Но мне всё равно очень хотелось тебе написать. У нас очень снежно. Долорес изо всех сил старается устроить нам хорошее Рождество, хотя мы все по тебе ужасно скучаем.       Представь только, я опять упала со стремянки, пока украшала ёлку. На этот раз, слава Богу, ничего себе не сломала. Стив ужасно сердился, потому что я снова не позволила ему помочь. Ты бы видел его лицо. Он выглядел таким обиженным, будто маленький ребёнок.       Кстати, мы с Долорес его всё-таки постригли. Мне кажется, ему до сих пор не очень нравится. Если честно, вышло не слишком удачно.       Говард предлагал встречать Рождество у него. Говорил, что устроит фейерверк, достанет дорогое шампанское и накроет стол какими-то невероятными блюдами. Но мы со Стивом, конечно, стояли на своём. Рождество должно быть дома.       Ты бы видел лицо Говарда, когда он понял, что ему придётся провести вечер возле нашей печки в своём дорогущем костюме. Но он всё равно согласился. Не знаю почему. Может быть, друзья его круга оказались не такими интересными, как мы. Представь только: Говард Старк, лучший инженер Америки, сидит на нашем старом диване с кружкой горячего чая…»       Баки тихо хмыкает, уголки его губ приподнимаются. Где-то внутри всё равно продолжает ныть, но это чувство совсем не похоже на зависть. Скорее приходит болезненное осознание собственного отсутствия.       Он читает дальше:       «Я думаю о тебе каждый день. Иногда так часто, что мне начинает казаться, будто я слышу, как открывается дверь, как ты заходишь в прихожую и зовёшь меня по имени.       Помнишь, как, когда мне было одиннадцать, ты запихнул мне за шиворот целую горсть снега, а потом я умудрилась заболеть? Иногда ты был совершенно невозможным. До сих пор не понимаю, как вообще умудрилась тогда в тебя влюбиться.»       Его улыбка становится чуть шире.       «Я надеюсь, что у вас там тоже есть ёлка. Пусть совсем маленькая. Или хотя бы еловая ветка. Говард говорит, что теперь в лагерях стараются устраивать Рождество как положено. Очень надеюсь, что он прав.       Я всё ещё надеюсь, что ты скоро вернёшься.       Хотя бы к следующему Рождеству. А ещё лучше — раньше. Стив говорит, ты писал, что весной, возможно, получишь отпуск. Скажи, что это правда. Скажи, что приедешь.       Я долго думала, стоит ли вообще отправлять тебе что-нибудь вместе с письмом. Так и не смогла решить, что сейчас действительно может тебе пригодиться. Да и почта работает ужасно. Но Долорес настояла. Мы сделали кое-что вместе. Вернее… она помогла мне. И уверила, что тебе понравится.       Я до сих пор в этом сомневаюсь. Наверное, даже сейчас. И, Баки… мне ужасно страшно и ужасно стыдно отправлять тебе этот конверт. Поэтому обязательно напиши мне, как только сможешь. И, пожалуйста, береги себя.       С любовью.       Твоя Авелина.»       Баки ещё долго не отрывает взгляда от последних строчек. Он медленно выдыхает, на мгновение прикрывает глаза, затем осторожно складывает письмо обратно и проводит ладонью по сгибу.       Лишь после этого его взгляд возвращается к фотографии, которая всё ещё лежит рядом лицевой стороной вниз. Ладони становятся влажными, Баки машинально вытирает их о брюки. В комнате так тихо, что отчётливо слышится его собственное дыхание, где где-то неподалёку проходят дежурные, недовольно ворча друг другу, что именно им выпадает смена в рождественскую ночь.       Баки осторожно берёт фотографию, замечает короткую надпись на обороте, выведенную тем же знакомым почерком:       «С Рождеством. Твоя А.»       Большой палец скользит по уже высохшим чернилам. В горле снова собирается тяжёлый ком. Баки глубоко втягивает воздух через нос, медленно выдыхает и лишь потом переворачивает фотографию.       Сердце начинает стучать громче, а пальцы непроизвольно сильнее сжимают край снимка и тут же ослабляют хватку, боясь оставить на бумаге лишний залом. Стул скрипит, когда Баки меняет положение, откидывается на спинку и подносит фотографию ближе к лицу. Жёлтый свет ровно ложится на чёрно-белый снимок. Он слегка меняет угол, чтобы убрать блики.       На снимке Авелина.       Господи.       Баки сразу узнаёт комнату на заднем плане. Цветочные обои, белый комод, знакомая ваза в углу — квартира Долорес. В самом центре сидит Авелина.       На ней атласный пеньюар, мягко переливающийся в свете. Тонкая ткань небрежно сползает с одного плеча, открывая изящную линию ключицы, едва держась на одном локте. Под ним угадывается шёлковая комбинация, высокий пояс подчёркивает талию, а ноги облегают тонкие чулки.       Она устроилась на комоде вполоборота, слегка развернувшись к камере. Ноги поджаты, руки заведены назад, опираясь на ладони. Волосы у Авелины распущены крупными локонами. Они свободно ниспадают по открытой спине, рассыпаются по деревянной поверхности комода водопадом, застывшим на одно короткое мгновение. Чуть выше виска поблёскивает небольшая заколка.       Та, которую Баки спрятал в шкатулке перед отъездом.       Раньше Авелина никогда не отпускала волосы ниже лопаток. Она говорила, что так удобнее. Теперь же её волосы заметно отрастают, Баки невольно представляет, какими мягкими они должны быть сейчас.       Представляет, как они скользят между пальцами, легко обвиваются вокруг них, когда он тянет Авелину для поцелуя.       Авелина смотрит прямо в объектив камеры, на её губах играет немного лукавая, немного смущённая улыбка. Баки почти видит, как кончики её ушей наливаются теплом.       Его плечи сами собой напрягаются.       Пальцы сильнее сжимают фотографию, но он сразу же ослабляет хватку, боясь оставить на бумаге лишний залом. Во рту пересохло. Он сглатывает. Воздух вдруг становится густым и одного вдоха уже недостаточно.       Авелина.       Чёртовка.       Тело наливается тяжёлым напряжением, которое собирается в плечах, стягивает грудь и непозволительно спускается к паху. Баки слегка наклоняет снимок, чтобы поймать свет лампы под другим углом, машинально проводит ладонью по волосам к затылку и снова возвращается к фотографии.       Не может не вернуться.       До боли захотелось коснуться её. Ему отчаянно хочется оказаться рядом, осторожно убрать светлый локон ей за ухо, провести ладонью по волосам, вдохнуть их запах.       Воображение незаметно дорисовывает остальное.       Он почти видит, как Авелина смутилась бы, если бы в ту самую секунду вместо объектива перед ней вдруг оказался он. Как невольно поджала бы ноги, улыбнулась ему и закатила глаза…       Баки негромко ругается себе под нос.       Он представляет, как медленно подходит к ней, не спеша, давая ей время отвести взгляд или поправить лямку на плече, если она передумает. Он осторожно касаясь её колена. Почти вопросительно. Она вздрагивает, но не отстраняется, только поднимает глаза на него.       Его ладони медленно скользят от щиколоток вверх, задерживаясь на икрах. Он слушает дрожь её дыхания, которое становится всё глубже с каждым новым прикосновением. Авелина слегка запрокидывает голову, светлые локоны рассыпаются по плечам и холодной поверхности комода, он касается губами её шеи, задерживается у подбородка.       Дыхание Барнса сбивается. Грудную клетку сдавливает всё сильнее, а жар медленно растекается по телу, не оставляя ни одной спокойной мысли. Пальцы другой руки замирают на ткани брюк, сжимают её в кулак, на короткое мгновение возникает желание остановить самого себя, одёрнуть. Но вместо этого Баки лишь тяжело и неудовлетворённо выдыхает.       К чёрту.       Он всё равно не сможет думать ни о чём другом до самого утра.       Баки резко поднимается с места, движение выходит дерганым, порывистым. Шагнув к койке, он задевает ботинком ножку стула, и тот жалобно скрипит, качнувшись в ответ на его грубость. Барнс торопливо стягивает шерстяную кофту, но ткань цепляется за тонкую майку, вынуждая его с досадой дернуть сильнее.       Теперь на нем осталась лишь белая майка. Грудь тяжело вздымается под тонким хлопком, спина мгновенно покрывается испариной, и ткань противно липнет к коже. Он падает на край кровати, привалившись спиной к стене.       Раздеваться дальше нет ни сил, ни желания.       Баки втискивается в угол узкой койки, упираясь пятками тяжелых армейских берцев в дощатый пол так, что голени напрягаются до каменной твердости. Спина вжата в деревянную стену, жар, клокочущий внутри, заставляет игнорировать холод. Перед глазами — снимок Авелины. Он впивается в него взглядом, стиснув зубы так, что желваки ходят под кожей, а по вискам, смешиваясь с потом, катится влага, теряясь в воротнике прилипшей майки.       Мышцы живота каменеют, напряжение стекает вниз, оставляя только глухую, ноющую пульсацию. Военные брюки становятся тесными, неприятно давят, рука сама тянется к поясу. Пальцы нащупывают ремень, пряжка звякает в тишине. Он расстёгивает ширинку и запускает ладонь внутрь, сжимая себя крепко у основания. Член горячий, тяжёлый, пульсирует в пальцах.       Майка задирается почти до груди, обнажая живот, напряжённые мышцы с заметной светлой полосой там, где ткань брюк обычно закрывала кожу от солнца. Вены на руках вздуваются, когда он сжимает пальцы сильнее.       Широким, грубым движением Барнс проводит ладонью по всей своей длине, от основания до головки и обратно, с плотным болезненным давлением. Кожа сухая, трение жжёт, но он не ослабляет хватку. Стискивает зубы так, что челюсти сводит, и коротко, глухо выдыхает через нос.       Баки глухо рычит, когда ладонь с размаху соскальзывает до самой головки, сжимая её с остервенением, словно пытаясь избавится от ноющей истомы, скопившуюся в паху. Ритм сбивается, становится лихорадочным, дерганым, животным.       Из головки начинает сочиться смазка, мутная и липкая, теперь ладонь хлюпает при каждом движении. Этот звук кажется ему непристойно громким, грязным, но он не может и не хочет останавливаться. Он снова сжимает член внизу, сдвигая складки, вверх, размазывает влагу по всей длине, проводит большим пальцем по самой головке, надавливая на уздечку, и по телу пробегает судорога.       Баки снова и снова впечатывает затылок в шершавую стену, запрокидывая голову.       Барнс двигается ритмично, сбиваясь на резкие рывки, когда дыхание перехватывает. Толкает бёдрами навстречу ладони, жёстко, с глухим ударом подошв берцев о пол. Кровать скрипит в такт, старые пружины стонут под его весом, но он не обращает внимания. Только смотрит на снимок, на Авелину, кончики пальцев начинают подрагивать.       Он сжимает пальцы в кулак туже, сдавливая член у самого основания, медленно ведёт руку вверх. Баки сглатывает, но горло сухое. Он выдыхает сквозь зубы, шипя, и продолжает водить ладонью вверх-вниз. Когда он проводит рукой снова вниз, по позвоночнику пробегает дрожь.       Барнс ускоряется.       Движения становятся короткими, рваными, грубыми. Влага хлюпает громче, слышно, как она выдавливается из-под пальцев, размазывается по всей длине. Мышцы живота сокращаются, бёдра дёргаются навстречу ладони, он толкается в собственную руку.       По телу пробегает судорога. Плечи сводит, живот втягивается, рязрядка подкатывает. Ещё несколько резких движений, последний рывок вырывается шипением сквозь зубы, и он замирает, упираясь затылком в стену, прижимаясь лопатками к доскам.       Баки хочет успеть отложить фото, но не может, толчками проходит через бёдра, он резко выдыхает, с гортанным хрипом, и кончает с резким толчком таза вперёд, с долгим, гнусным звуком, которого не контролирует.       Тело выгибается, он упирается затылком в стену, прижимаясь лопатками к холодным доскам, и глухо, облегчённо, почти скуляще стонет. Член в руке дёргается, и тёплая, густая сперма вырывается на напряжённый живот и на пальцы, сжимающие фото. Тёплый, плотный след ударяет прямо на снимок, размазываясь по чёрно-белому изображению.       Барнс сжимает зубы, скулы сводит, выдох прерывистый, нечёткий.       Он сжимает член ещё раз, прижимает подбородок к груди, тепло разливается по всему телу волнами, от паха к груди, от груди к кончикам пальцев. Ноги дрожат, колени подрагивают, пальцы теряют хватку.       Баки замирает, делая глубокий вдох, а затем с мычанием опускает плечи, мышцы постепенно отпускают напряжение. На лбу выступает пот, стекает по вискам, грудь наконец перестаёт ходить ходуном, а мысли будто разом стихают.       Рука спадает на живот, кожа между пальцами липкая, влажная, скользкая. Хочется вытереться немедленно, но сил на это нет.       Член мягко ложится вбок, вяло пульсируя, Баки пару секунд смотрит вниз, без мыслей, замечая, как влага медленно стекает по животу, собираясь в ложбинке мышц. Потом поднимает взгляд на фото, всё ещё зажатое в его ладони.       Карточка чуть согнулась, лоснится от влаги, на чёрно-белом снимке расплылась белая пленка.       — Чёрт… — выдыхает Барнс, тихо хмыкая с досадой.       Грудь поднимается, он дрожит в плечах, отпускает руку и кладёт снимок себе на колено, вытирая жидкость. Смотрит вперёд, дышит медленно, восстанавливая дыхание. Вероятно, это фото он никогда больше не упомянет при Авелине. Более того — точно не покажет ей.       Барнс садится ровно, подбирает фото, липкая ладонь оставляет на нём отпечатки, но он не думает об этом. Смотрит на неё и кривит усмешку. Он вытирает ладони о майку, медленно натягивает брюки, но молнию и ремень не застёгивает — всё равно одежда испорчена, нужно будет отнести всё в отдел прачечной.       Откидывается назад, Баки закрывает глаза и позволяет себе медленно опуститься на бок. Снаружи завывает ветер, идёт снег, чей-то голос отдалённо звучит под окнами, а потом снова тишина…

***

Дата: 2018 год.       Авелина не знает, сколько прошло времени.       Она не помнит, засыпала ли вообще или лишь провалилась в глухую прострацию, где мысли перестали донимать её, а тело замерло настолько, что не ощущалось вовсе. Её будит резкий, но негромкий звук, похожий то ли на далёкий вой, то ли на чей-то короткий оклик.       Авелина мгновенно вскидывается, но только внутри.       Тело её остаётся неподвижным, хотя глаза распахиваются и первое мгновение ничего не различают, кроме темноты, рассечённой тусклыми красноватыми отблесками костра, который всё ещё теплится на последних углях.       Она лежит в прежней позе, на боку, позвоночник ломит от неудобства, руки затекли, бедро гудит, а стопы ноют от холода и долгой неподвижности. Когда затуманенное сном зрение постепенно проясняется, Авелина различает у костра Актива.       Зимний Солдат стоит к ней спиной, вполоборота развернувшись к лесу, и не двигается. Только напряжённо слушает, чуть склонив голову в ту сторону. Его плечи приподняты, всё тело собрано и насторожено.       Одного этого хватает, чтобы окончательно привести её в чувство: тревога пробегает по телу коротким импульсом и смывает остатки сонливости. Авелина осторожно приподнимается на локтях и тоже пытается рассмотреть лес, но свет от костра дрожит на снегу, касается её лица и вспыхивает на металлической руке Солдата.       Внезапно Актив срывается с места.       Это не бег, но движение быстрое и точное, без лишнего шума. Он делает несколько шагов вперёд и исчезает между деревьями, будто тьма просто принимает его обратно как сына, и тень растворяется среди теней.       Только после этого Авелина замечает, что он ушёл без винтовки и автомата, возможно, не хотел создавать лишнего шума, да и брать им, если честно, почти нечего: припасов слишком мало, чтобы долго продержаться в такой глуши. При нём мог остался пистолет, если тот всё ещё находится в набедренной кобуре, но в темноте Авелина не успела разглядеть.       Его исчезновение кажется неправильным и потому особенно опасным.       Грудь начинает тяжело вздыматься, дыхание быстро теряет ритм. Авелина подтягивается ближе к стене, стараясь держаться у края света, но не приближаться к самому огню. Страх оказывается сильнее усталости, или инстинкт, или простая необходимость быть готовой ко всему.       Авелина опускает связанные руки в снег и нащупывает край небольшого скошенного, но тяжёлого, с острым ребром камня. Она подцепляет его обеими ладонями и с усилием прижимает к себе, хотя удерживать такой вес связанными руками неудобно, но само его наличие даёт призрачное ощущение контроля.       Обычным камнем она вряд ли сможет кого-то убить, однако ударить сумеет: возможно, ранить, задержать, причинить достаточно боли, чтобы получить несколько секунд, чтобы не оказаться совсем беспомощной, чтобы успеть бежать, если другого выхода не останется.       Только бежать всё равно некуда: у неё нет ни плана, ни маршрута, ни единого ориентира. В какую сторону ни посмотри, лес выглядит одинаково, и если она бросится наугад, то просто потеряется или замёрзнет насмерть.       Авелина заставляет себя помнить об этом, даже когда тело требует действовать хотя бы ради самого движения, потому что поддаться панике значит проиграть раньше времени. Поэтому она остаётся в укрытии и ждёт.       От страха начинает подташнивать, а в горле появляется сладковатый привкус. Авелина слушает лес, и ей кажется, будто лес слушает её в ответ, не издавая ни единого звука. Тишина длится всего несколько секунд, прежде чем где-то снова раздаётся шум.       Она напрягается всем телом и поворачивает голову к проёму между деревьями на противоположной стороне укрытия.       Она считает про себя.       Раз.       Два.       Три.       Сколько времени понадобится, чтобы подняться, броситься вперёд и ударить?       Кто выйдет из леса?       Человек или зверь?       Лиса, волк, медведь?       Что вообще водится в тайге в такой мороз?       Мысли несутся одна за другой: она представляет, как пытается навалиться на чужое тело, повалить его в снег, прижать коленом к земле и поднять связанные руки с камнем над головой.       Бить придётся до тех пор, пока существо не перестанет двигаться, пока, если это человек, его лицо не станет неузнаваемым и не утратит всякое сходство с тем, кем он, возможно, никогда и не являлся.       Она помнит что сделала с доктором.       Авелина понимает, что не справится, хотя какая-то часть сознания всё ещё упрямо твердит обратное — это лишь быстрые панические мысли, не подкреплённые ни силами, ни реальным опытом.       Её учили драться по-настоящему, её учили выживать, но не побеждать.       Если кто-то войдёт в круг света, она, возможно, успеет причинить ему вред, но недостаточно, чтобы остановить, недостаточно, чтобы спасти себя, потому что она слаба, потому что всё ещё недостаточно сильна.       Дыхание окончательно сбивается, Авелину трясёт, пальцы мелко дрожат то ли от холода, то ли от мысли, что она осталась одна. Солдат куда-то ушёл и может не вернуться или, что хуже, вернуться не один.       Она напрягает слух, но различает только собственное тело: пульс в шее, шум крови в ушах, скрежет стиснутых зубов, которые никак не удаётся разжать. Если кто-то находится совсем рядом, Авелина всё равно его не услышит, и она знает, насколько это опасно.       Она сильнее прижимается спиной к каменной стене и старается дышать тише. Связанные руки невольно натягивают ремень, стягивающий запястья, щиколотки связаны отдельно, и от малейшей попытки изменить положение узлы ещё глубже впиваются в кожу.       Самостоятельно ей не освободить ни руки, ни ноги, а ремень на запястьях уже почти врос в распухшую плоть, материя промокла от снега, но от этого не стала мягче и по-прежнему жёстко режет кожу.       Авелина перестаёт всматриваться в темноту и закрывает глаза, вспоминая, как Юрий учил её в нужный момент притворяться слепой: закрой глаза, и услышишь больше. Однако заснеженная тайга остаётся глухой.       Она медленно вдыхает и прерывисто выдыхает, затем снова открывает глаза.       Ничего.       Перед ней лишь лесная темнота, плотная и неподвижная, небо скрыто кронами, поэтому даже по нему нельзя понять, приближается ли утро. Остаётся только ждать, а минуты тянутся нарочно медленно.       Авелина не знает, сколько прошло времени.       Две минуты?       Пять?       Десять?       Сколько прошло?       Скоро ли наступит рассвет?       И что будет, если Зимний Солдат не вернётся?       Куда он вообще ушёл?       Мог бы и предупредить.       Авелина не видит ни одного подходящего выхода: если Солдат не вернётся, она останется совсем одна, связанная, без еды, рядом с костром, который окончательно погаснет через час или меньше. Она не сможет нормально встать, не сможет уйти, не сможет даже напиться, хотя вода окружает её со всех сторон в виде снега, потому что связанные и онемевшие руки бесполезны.       Смерть в таком состоянии перестаёт быть отвлечённой возможностью и становится ощутимой, будто уже находится где-то рядом, просто пока не подошла вплотную.       Веру в людей она потеряла давно, веру в то, что однажды за ней придёт отец, потеряла ещё в семь лет. Теперь ей нужно лишь дождаться рассвета и продержаться до вечера, до чего-то понятного и видимого, и пока это единственное, что ей остаётся.       Солдат возвращается из темноты так же внезапно, как прежде исчез в ней.       Авелина даже не услышала его шагов.       Она едва не вскрикивает, но испуг сжимает горло раньше, чем из него успевает вырваться звук. Зрачки резко сужаются, сердце сначала подскакивает к горлу, а затем тяжело проваливается вниз.       По коже проходит холодный озноб, её бросает в жар, потом выступает пот, который почти сразу остывает. Лицо холодеет, словно кровь отливает от кожи, правая рука дрожит так сильно, что Авелина замечает это даже сквозь онемение.       Уже через мгновение она узнаёт его.       Зимний Солдат.       Это действительно он.       Вместе с узнаванием приходит облегчение. Оно оказывается глупым, нелогичным и всё же настоящим: Солдат вернулся к ней один, без чужих людей, без новой угрозы, просто вернулся, и одного его присутствия хватает, чтобы Авелина на несколько секунд почувствовала себя защищённой.       Он защищает — эта мысль звучит неправильно, но тело принимает её раньше разума.       Дрожь в связанных руках слабеет, пальцы сами разжимаются, и камень выскальзывает из ладоней, мягко проваливаясь в снег.       Это не та защита, о которой Авелина просила, она вообще ни о чём не просила, однако оказалась зависима даже от самого факта присутствия Актива. Пока Солдат рядом, она не одна, это ничего не значит, и она прекрасно это понимает, но знание не отменяет того, как меняется её тело после его возвращения.       Оно воспринимает его появление почти как разрешение продолжать существовать, не доверять, не расслабляться, просто дышать, и теперь это снова становится возможно, хотя и не спокойно.       Не этому ли её годами пытались научить в ГИДРЕ?       Только теперь Авелина замечает, что с Зимним Солдатом что-то не так.       На его шее кровь: засохшие полосы тянутся по щеке, ещё одна проходит по лбу, на воротнике куртки темнеют алые пятна. Часть крови уже загустела, но свежие капли всё ещё медленно стекают по коже. В правой руке он крепко сжимает нож, левая пуста, но по ней тоже размазана кровь, словно он только что разделывал добычу.       Авелина не понимает, был ли это зверь или нечто иное, кого он убил, кого наказал за неосторожность, кого посчитал угрозой. Она машинально отодвигается назад, пока спина не упирается в стену так сильно, что каменная неровность вдавливается между лопаток.       Солдат не пытается вытереть кровь, он либо не замечает её, либо не считает нужным обращать внимание на собственный вид, просто подходит к костру и садится на прежнее место, опускаясь в снег одним сдержанным, отработанным движением.       Его берцы упираются в землю, пальцы живой руки ложатся на колено, плечи слегка подаются вперёд. Он ничего не объясняет и не оправдывается. Авелина замечает, что его правая кисть еле дрожит. Актив перехватывает её испуганный взгляд и слегка хмурится, на мгновение опускает глаза к собственным рукам, затем снова смотрит прямо на неё.       Дыхание Авелины снова сбивается, она сглатывает. До неё доносится солоноватый запах крови. Она не спрашивает, кто это был и что произошло, потому что не хочет знать: если она задаст вопрос, ответ может оказаться хуже любых догадок, ибо окажется правдой.       Ей достаточно того, что Солдат рядом и пока не направляет насилие на неё, всё остальное становится лишним. Вель правда режет не хуже скальпеля, и проще притвориться, что она не замечает алых пятен, что нож в его руке является обычным инструментом, а не продолжением его воли, что он всё ещё оставляет её в живых по какой-то причине, что такая причина действительно существует, что сама Авелина имеет для него хоть какой-то вес.       Ей снова хочется закрыть глаза и послушаться его так, как она слушалась в детстве: не видеть, не задавать вопросов, позволить ему со всем разобраться, позволить ему решить, что будет дальше, даже если он решит оставить её здесь, в холодном лесу, навсегда.       С новым вдохом Авелина медленно отворачивается от костра. Из-за связанных ног движение даётся нелегко: ей приходится сначала перенести вес на бедро, затем подтянуть колени ближе к груди и только после этого устроиться на боку спиной к Солдату.       Она сворачивается плотнее, надеясь так хотя бы немного заглушить голод и сохранить тепло, дышит часто и неровно, закрывает глаза и делает вид, что снова пытается уснуть, будто всё в порядке, будто эта ночь является всего лишь ночью, а он всего лишь охотник, вернувшийся с добычей. А не…       Убийца?       Это её вина.       Авелину передёргивает всем телом.       Что Солдат делает сейчас?       Вытирает нож?       Смотрит ей в спину?       Ей хочется, чтобы он тоже лёг, напротив неё, лицом к ней, в такой же позе, чтобы его кисти и щиколотки тоже были связаны, а сам он хотя бы на несколько часов стал таким же беспомощным и предсказуемым. Тогда, возможно, она почувствовала бы себя в безопасности.       Разве она может себе это позволить?       Ей хочется контролировать хотя бы его положение в пространстве, держать его в поле зрения, знать, где он находится, видеть каждое движение и быть уверенной, что он тоже видит её, тогда меньше шансов, что произойдёт что-то, чего она не успеет заметить. Но Солдат остаётся за её спиной.       Немногим раньше Актив заметил, как девушка выдохнула, когда он вернулся из леса. Он не знает, как назвать эту реакцию: память молчит, зато в голове звучит голос куратора, холодный и привычный, объясняющий, что подобное — проявление слабости.       Актив с этим согласен.       По-другому быть не может.       Она слабая.       И всё же внутри остаётся неприятное ощущение.       Ему не по себе?       Так не должно происходить, так не программируют, так не инструктируют, так не оставляют человека в живых только потому, что в какой-то момент становится жаль слабое, измученное морозом тело.       Человеческое тело слишком хрупкое, слишком медленное, слишком уязвимое. Его собственное тело давно стало другим: оно сильнее, быстрее, выносливее, лучше. И всё же именно это человеческое тело он продолжает защищать.       Солдат вновь переводит взгляд в глубину леса, но почти сразу чувствует желание посмотреть назад, на неё. Он не делает этого сразу, на мгновение замирает, взгляд теряет резкость, словно перестаёт цепляться за окружающее пространство.       Произошло несанкционированное действие.       Так не должно быть.       Внутри рождается вопрос, за который на Базе последовало бы наказание: почему именно она?       Чёткого ответа нет.       Но Актив знает другое: тот, кто начинает задавать вопросы, уже нарушает регламент, а за каждым нарушением неизбежно следуют последствия.       Однако сейчас это не имеет значения.       Ему нужен план.       Нужно найти укрытие, найти пищу, переждать, обеспечить выживание объекта миссии.       Сомнениям Солдата никогда не учили, для них в нём не оставили места, их стёрли много лет назад вместе со всем, что могло заставить его задуматься о собственных поступках и их правильности. Даже желание понять, почему он делает то, что делает, — уже сбой, подлежащий стиранию и анабиозу.       Потому что если он начнёт понимать, то перестанет быть нужным.       Потому что если он однажды начнёт понимать свои решения, то перестанет быть тем, кем его создали.

Зимним Солдатом.

***

Дата: 2010 год.       Низкую тишину пропитывает запах холодного бетона и ржавой сырости, которая словно забивается под ногти. Где-то под потолком снова раздаётся скрежет вентиляции, будто кто-то с усилием проворачивает суставы.       Мысли не прекращаются.       Они редко связаны между собой, возникают одна за другой, без начала и конца, сливаясь в непрерывный поток. Авелина давно перестала пытаться следить за ними. Это только отнимает силы.       Гораздо легче сосредоточиться на том, что происходит вокруг.       Пьетро караулит у двери.       Спиной он упирается в стену рядом, его пальцы невольно сжимаются от напряжения, ухом он почти касается узкой щели, ловя каждый шорох снаружи. Он ничего не говорит, лишь коротким взглядом даёт понять: тише.       Бежать отсюда всё равно бессмысленно.       Кажется, холод забрал тепло её тела ещё тогда, когда она впервые не успела дойти до койки и рухнула на пол без сил. За руку её тогда никто не поднял. С тех пор она знает: здесь никто не станет заботиться о ней.       Даже если она нужный Актив.       Если упадёшь, никто не поможет подняться.       Если заплачешь, вызовут доктора Волкова.       С тех пор многое изменилось.       Прежде всего она перестала показывать, что ей больно. Стоит боли стать заметной, как это неизменно превращается в повод для следующего этапа. Авелина не знает, кто именно наблюдает за ней и как оценивает её состояние, но любые признаки здесь замечают почти мгновенно.       Поэтому лучше не показывать ничего.       Её пальцы дрожат уже не от холода, а от слабости, похожей на ту, что остаётся после тяжёлой лихорадки. Ноги подгибаются, мышцы с трудом удерживают тело даже тогда, когда она просто лежит.       Последние дни проходят особенно тяжело.       Уколов стало в разы больше, требований тоже.       Организм не успевает восстанавливаться, а разум — отдыхать.       Иногда Авелине снятся белые огни и чужие голоса. Не такие, как раньше, не из воспоминаний. Эти голоса ей незнакомы. Они что-то шепчут, говорят, будто задыхаются, но, проснувшись, она уже не может вспомнить ни единого слова.       Поэтому она молчит.       Всегда молчит, когда ей задают вопросы.       Впрочем, молчание тоже ничего не гарантирует.       Просто оно оказывается лучше любого ответа.       Сейчас ночь.       Самое безопасное время суток. Авелина сидит на кровати, хотя спать всё равно не может. Боль после инъекций давно перестала подчиняться хоть какому-то порядку. Иногда она приходит во время еды, иногда перед самым сном, когда начинает казаться, что собственное тепло наконец согреет окоченевшие пальцы.       Предугадать этот момент невозможно.       Она уже перестала искать закономерности.       Даже если симптомы повторяются, причина всякий раз оказывается другой. Организм больше не подаёт понятных сигналов, а внешне она выглядит достаточно спокойно. Тех, кто наблюдает за ней, это вполне устраивает.       Значит, можно продолжать.       Уколы делают всё чаще: в изгиб локтя, в бедро, в шею, а в последний раз и вовсе куда-то между позвонками. После этого остаётся липкое чувство унижения и такая боль, что несколько часов невозможно полностью выпрямиться.       Поэтому сейчас Авелина сидит, прижавшись спиной к стене и подтянув колени к груди. Взгляд её потускнел, а лицо всё ещё кажется детским, только никакой наивности в нём больше нет.       Она невольно сжимается сильнее.       Плакать уже почти не осталось сил, но слёзы всё равно сами катятся по щекам. Она не знает почему. Знает только, что рядом с близнецами становится легче. И одновременно страшнее, потому что тогда появляется то, что можно потерять.       Иногда ей кажется, что сама привязанность — это ещё одна сыворотка, которую ей когда-то ввели вместе с остальными препаратами. Она словно вирус, медленно разрастающийся внутри, пускающий корни вдоль позвоночника и уже не отпускающий.       Стоит услышать осторожные шаги Ванды или встретиться взглядом с Пьетро, как сердце болезненно сжимается. Пока они рядом, живёт страх однажды их лишиться. А если это случится, что тогда останется?       В дверном проёме мелькает тонкая тень.       Ванда выглядит такой же измученной, как и всегда. Лицо её осунулось, кожа стала почти серой, под глазами залегли тёмные круги, они не исчезают даже днём. Но взгляд её остаётся внимательным и удивительно твёрдым. Она бесшумно протискивается к Авелине под одеяло и сторожно обнимает её холодными руками.       — Опять? — шепчет Ванда.       Она и без того знает ответ.       Авелина только кивает.       Бессонница, гормоны, химия, которая уже давно оседает во рту знакомым привкусом. Она различает лекарства почти так же легко, как взрослые различают сорта вина. Так же, как отец когда-то различал виски.       Недавно он ей снился.       После нового препарата начинают ныть зубы и ломить кости. Она не знает, что именно ей подмешивают в еду, но пусть хотя бы продолжают кормить.       Горечь почти всегда означает судороги.       Сладковатый привкус — бессонную ночь.       Иногда вязкая каша остаётся на языке, как меловая пыль, её приходится с трудом сглатывать. Никто никогда не спрашивает, голодна ли она. Но если еду приносят, её нужно съесть. Она старается ни о чём не думать, просто медленно жуёт и глотает.       Так лучше.       Отказ всегда заканчивается наказанием.       — Ш-ш-ш… — Ванда прижимает её к себе ещё крепче.       Пальцы у неё тоже дрожат. Она вовсе не сильнее. Просто немного старше. Немного дольше находится здесь и уже успела понять одну простую вещь: хуже может стать всегда.       Тело Авелины горит в лихорадке.       В лицо бьёт тяжёлый запах медикаментов от пота, уже невозможно отделить от собственного запаха. Никому из них не объясняют, что именно вводят и в каких дозах, не предупреждают о последствиях.       После начинается всё остальное: судороги, онемение пальцев, ног, а порой и всего тела. Иногда пропадает зрение, иногда слух, становится невозможно вдохнуть, а иногда всё приходит сразу.       Однажды Авелина пять или шесть минут лежала, не сводя глаз с потолка, и не могла сделать ни единого вдоха. Тогда в голове мелькнула странно спокойная мысль: если сердце сейчас остановится, они заметят не сразу.       Но разве она не ценный Актив?       Так говорил доктор.              — «Недостаточная эффективность», — это тоже его слова.       Ванда прижимает Авелину к себе крепче, но делает это осторожно, словно боится причинить боль даже собственными руками. Её дыхание сбивается, вырывается короткими, неровными вдохами.       — Помни, — шепчет она. — Не говори им ничего. Никогда. Что бы ни было. Если они узнают, то не остановятся…       Любая новая информация становится поводом для очередных наблюдений, вопросов, проверки реакции и изменения дозировки. Когда-то Авелина пыталась скрывать только отдельные вещи, но теперь старается вообще не давать им поводов.       Чем меньше они замечают, тем реже вмешиваются.       Иногда ей снятся города, которых она никогда не видела, иногда родные руки, иногда лица без глаз. Порой кажется, будто она наблюдает собственную жизнь, но не может понять, прошлое это или что-то другое.       Доктору она всё равно ничего не скажет.       Даже если бы сказала, ответов не получила бы.       Ванда медленно покачивает её, как младшую сестру, в такие минуты она будто забывает, что сама остаётся ребёнком. Когда их с Пьетро забрали после смерти родителей, им обоим было всего по восемь лет.       С тех пор прошло ещё долгих шесть лет.       Уже два они знакомы с Авелиной.       Ванда и Пьетро слишком хорошо знают, что значит быть полезными. Знают и то, что происходит, если показываешь хороший результат: миссии, приказы, кровь, крики и страх, уже не чужой, а собственный, такой сильный, что однажды перестаёшь понимать, где заканчивается обычный ужас и начинается что-то другое.       — Мы рядом… — бормочет она, приглаживая ладонью светлые волосы Авелины.       Пьетро на мгновение оборачивается к ним. В его взгляде мелькает жалость, почти сразу сменяясь настороженностью, он снова поворачивается к двери, прислушиваясь.       Они никогда не обещают, что всё будет хорошо.       Здесь не принято лгать, да и сама ложь давно потеряла смысл. Любая попытка утешить прозвучала бы фальшиво, а за эти годы они научились различать не только интонации, но даже оттенки молчания друг друга.       Они не играют в дом и не придумывают себе мать или отца, потому что это слишком больно и слишком далеко от того, чем стала их жизнь. Но когда Пьетро берёт Авелину за руку, а Ванда гладит её по волосам, легче становится всем троим. На несколько минут возникает ощущение, будто кто-то всё ещё способен видеть в них детей, а в Авелине — просто девочку, которую когда-то называли дочерью.       Она уже не уверена, что имеет право думать о себе так.       Слова «дочь», «девочка», «ребёнок» существуют где-то отдельно, словно принадлежат другому человеку и больше к ней не относятся.       Человек ли она теперь вовсе?       Она мутант.       Такой же, как и Ванда и Пьетро.       Сегодня Авелина снова не прошла тест. Нарочно. Ей сказали, что она недостаточно активна, хотя им всегда чего-то недостаточно. Тело всё хуже слушается, и всё чаще она не понимает, где заканчивается сон и начинается явь.       — Я не… не… Я ничего не сказала, — шепчет она, задыхаясь от лихорадки. Голос срывается и становится тонким. — Я молчала. Я правда…       — Знаю, — утишающе кивает Ванда.       Её взгляд беспокойно мечется по комнате, будто она заранее ищет место, куда можно спрятаться, если дверь вдруг распахнётся.       — Кто-то идёт, — быстро произносит Пьетро.       За дверью раздаётся тяжёлый грохот. Он вздрагивает, делает шаг вперёд и снова прижимается ухом к ледяной поверхности двери.       Сначала слышны шаги одного человека, затем сразу нескольких. Они приближаются быстро и тяжело. По звону снаряжения можно понять, что люди вооружены. Кто-то что-то громко командует на другом языке, на русском, кто-то отвечает, затем раздаётся резкий удар металла, словно носилки врезаются в стену.       Следом по коридору прокатывается низкий, нечеловеческий рёв.       Что это?       Кто это?..       Ванда ещё крепче удерживает Авелину.       Она взглядом подзывает брата. Пьетро отходит от двери и впервые за долгое время садится рядом с ними на кровать. Обычно он продолжает сторожить их. Юноша пытается улыбнуться сестре, но улыбка выходит короткой и натянутой.       Авелина опускает взгляд.       Пьетро осторожно протягивает руку и накрывает своей ладонью её дрожащие пальцы. От этого прикосновения становится легче дышать. Авелина не знает, как называется то, что возникает между ними.       Возможно, где-то в другом месте это назвали бы семьёй.       В следующую секунду снова раздаётся грохот, и у всех троих внутри будто что-то сжимается внутри.       Металл лязгает так, будто кто-то сбрасывает на пол сразу несколько железных балок. Следом раздаются голоса и вой сирены, сливающиеся в непрерывный тревожный гул. Слышно как катится грузовой лифт. Пьетро резко напрягается, его плечи поднимаются, тело невольно подаётся вперёд.       Снова раздаётся удар, на этот раз где-то внизу.       Будто кто-то пытается выбраться из клетки.       Хотя, возможно, всё наоборот и кто-то пытается попасть внутрь.       На несколько секунд становится мертвенно тихо, но затем раздаётся новый оглушительный хлопок, болезненно сводит челюсть. Все трое невольно прижимаются друг к другу и замирают.       Сердце Авелины колотится где-то в горле.       Ванда удерживает ладонь на её плече, а Пьетро по-прежнему сжимает её руку. Он быстро оглядывается на открытую вентиляционную решётку, вдруг придётся бежать, но с места не двигается и лишь продолжает прислушиваться.       Снаружи снова слышатся шаги.       И внезапно наступает тишина.       Пьетро склоняется к ним.       — Не бойтесь.       Снаружи снова что-то трещит.       Раздаётся выстрел, а сразу за ним властный оклик:       — Заблокировать сектор!       Авелина не отрывает взгляда от тёмной полосы под дверью, ожидая, что в любую секунду там появится чья-то большая тень.       — Что это?.. — шепчет она и подаётся назад.       Её ногти впиваются в ладони близнецов.       Несколько мгновений никто не отвечает.       — Они… — Ванда смотрит на брата, словно пытаясь убедиться, что поняла всё правильно. — Снова его разбудили?       — Кого?.. — тут же вопрошает Авелина.       Её взгляд мечется между лицами близнецов, сидящих рядом с ней на узкой койке.       — Мы не знаем его имени, — бормочет Пьетро. — Только слышали о нём. Он вроде бы… не человек?..       Он замолкает, будто сам не уверен, стоит ли продолжать, а затем добавляет:       — Говорят, ему больше ста лет.       До близнецов всегда доходили лишь обрывки чужих разговоров: отдельные слова, брошенные в коридоре, названия и описания, смысл которых они не до конца понимают. Всё, что не касается их напрямую, здесь скрывают, а задавать вопросы опасно, поэтому они давно научились слушать и запоминать.       Пьетро нервно вращает кистями, затем несколько раз сжимает пальцы в кулаки. Хрящи тихо щёлкают один за другим.       — Слышала эти удары? У него металлическая рука, — сипло бормочет он.       — Ты… ты его видел?       Пьетро опускает глаза и качает головой. Но если он сам ничего не видел, возможно, всё это лишь слухи… Постепенно тепло чужих тел начинает усыплять Авелину. Она закрывает глаза, больше не может оставаться в сознании.       А просыпается она уже оттого, что сердце снова бешено колотится в груди.       Раздаётся оглушительный крик.       Авелина резко подскакивает и садится на койке.       Её тело реагирует раньше сознания, дыхание сбивается, зрение не успевает привыкнуть к темноте. Первые несколько секунд она не понимает, где находится. Кровать, стены, потолок и пол сливаются в одно чёрное пространство.       Рядом нет ни Ванды, ни Пьетро.       Кто-то кричит, изнывает гулом от боли, но это не зверь и, кажется, даже не человек. Звук будто выталкивают из горла сквозь сомкнутые зубы. А затем вопль резко обрывается. Тишина возвращается так внезапно, словно кто-то разом выключает все звуки.       Только вот сон исчезает окончательно.       Авелине кажется, что в комнате есть кто-то ещё.       Кто-то смотрит на неё.       В углу неподвижно стоит высокая фигура, слишком высокая, чтобы принадлежать кому-то из детей, и слишком отчётливая, чтобы принять её за тень. Лица не видно, но силуэт различим.       Незнакомец просто стоит и наблюдает.       Авелина не двигается, пытаясь понять, он ли это.       Тот, кто существует в её снах, обрывках памяти, и чужих голосах. Его образ связан со всем, что осталось от желания вернуться домой. Всё же Авелина не уверена, что этот образ навязан ей лекарствами.       Возможно, он действительно здесь.       Возможно, это он.       С момента их последней встречи его лицо постепенно исчезло из памяти, а голос уже невозможно вспомнить точно. Осталось лишь ощущение полной беззащитности.       Она никогда не говорила о нём вслух.       Авелина смотрит в угол и пытается дышать ровно, считая про себя: раз, два, три. Колени стучат друг о друга от страха, но она не кричит. Медленно, стараясь не делать резких движений, она поворачивается на бок и сворачивается калачиком.       Зажмуривается, подтягивает ноги к животу и прижимается лбом к холодной стене, оказываясь к незнакомцу спиной. Тело дрожит, пот стекает вдоль выступающих позвонков, руки прижаты к подбородку.       Авелина знает, что взрослые иногда молятся.       Знает, что существует Бог, в которого многие не верят, но всё равно вспоминают о нём в самые страшные дни.       Однако молиться у неё не получается.       Впрочем, она почти и не пытается.       — «Если она будет лежать неподвижно достаточно тихо, исчезнет ли он?»       Но незнакомец не уходит, а Авелина не оборачивается. Она боится, что стоит увидеть его снова, как тьма перестанет быть просто тьмой, обретёт лицо, рост и очертания, а значит, станет кем-то живым.       Пока она неподвижно лежит у стены, в голове продолжает звучать тот душераздирающий вопль. Авелина пытается вспомнить, как выглядит обычное утро, но в памяти не возникает ничего, кроме света, режущего глаза.       Ей страшно настолько, что страх больше не помещается в мыслях и разливается по всему телу.       Пусть он решит, что она спит.       Пусть постоит ещё немного и уйдёт.       Тяжесть давит на грудь, напоминая ладонь доктора, которой тот удерживает её во время уколов. К этому ощущению примешиваются его голос, запах и обрывки снов, в которых её снова куда-то ведут.       Пусть он уйдёт.       Пусть хотя бы сегодня не забирает её с собой.       Она не знает, что хуже: остаться в комнате или последовать за ним.       Одно Авелина знает точно: это останется с ней. От таких вещей не избавляются после пробуждения. Боль словно продолжает дышать где-то за спиной, терпеливо ждёт и смотрит из угла, даже когда она зажмуривается. Наконец Авелина открывает глаза и осторожно оглядывается через плечо...