"Невиновность"

«Достаточно взглянуть на небо, чтобы увидеть рассвет».

Дата: 2018 год.       Рассвет пробивается сквозь тяжёлые еловые ветви тусклыми лучами, путается в колючей хвое и оседает на снегу липкой пепельной вуалью, больше похожей на дымный шлейф, оставшийся после недавнего пожара.       Небо над головой затянуто плотной серой пеленой. Самого солнца не видно. Лишь бледное пятно, застрявшее где-то за облаками и между темных лап. Вокруг простирается белая пустота, нетронутая стерильность, от которой стынет кровь.       Запах крови стоит в воздухе намертво. Он въелся в каждую складку порванного белого платья, застыл темными разводами на снегу под ногами, запекся в уголках пересохших, обветренных губ.       Лес стоит безмолвный, будто никогда не слышал человеческого голоса.       Зимний Солдат двигается с монотонностью.       Он несет девушку на плече, в надежной и крепкой хватке, словно он переносит не живое тело, а груз. Она покачивается в такт его шагам, безвольная, как тряпичная кукла, и только едва уловимое тепло, все еще исходящее от её тела, напоминает ему о том, что она жива.       Это ощущение снова и снова вытягивает Солдата из привычной мутной пустоты, заставляя его разум на краткие мгновения проясняться.       Под его пальцами промёрзшая ткань платья уже стала жёсткой и ломкой, но сухой сибирский мороз переносится легче, чем тот влажный холод, к которому он привык в других краях.       Над верхушками деревьев изредка пролетают чёрные птицы, похожие на угольки, выпавшие из пепелища. Вся эта картина выдержана в бесконечных оттенках серого, словно старая фотография, чудом уцелевшая после пожара, и даже тишина здесь кажется осязаемой — такой же плотной и тяжёлой, как воздух в закрытом гробу.       Возможно, Зимний Солдат и помнит это чувство, но он никогда намеренно о нём не думает.       Она слишком лёгкая, эта Авелина Старк. Он несёт её так же, как когда-то носил снаряжение в Варшаве, на Кубе, во Вьетнаме, и всё это неизменно ложится на левое плечо. Металл бионической руки справляется с нагрузкой куда лучше, чем могла бы живая плоть, работая без усталости, без боли, без дрожи.       И всё же под телом девушки на холодных пластинах остаётся слабое человеческое тепло, которое сбивает с толку, нарушает отлаженный алгоритм.       Солдат идёт уже около двенадцати часов.       Закат наступил ещё вчера, около четырёх часов дня, и если расчёты верны, рассвет приходит только сейчас, ближе к восьми утра. Чем глубже Сибирь затягивает путника в себя, тем короче становится день и длиннее ночь: свет держится всего шесть-семь часов, тогда как темнота занимает почти восемнадцать.       Самолёт разбился шестнадцать часов назад, это означает, что поисковая группа уже должна идти по их следу.       Сумерки отступают медленно, будто нехотя уступая место утру, но лес не спит и не шумит — лишь изредка где-то ломается ветка. Актив не поворачивает головы, только на мгновение замирает, прислушиваясь не столько к самому звуку, сколько к тишине, которая приходит после него.       Когда Авелина Старк потеряла сознание, её тело вдруг обмякло безвольно, голубые глаза закатились, а голос исчез, Солдат остановился всего на секунду — лишь затем, чтобы зарегистрировать изменения.       Цель больше не сопротивлялась, пульс был медленным, но стабильным, дыхание ровным, критических отклонений не наблюдалось, только множественные поверхностные повреждения мягких тканей.       И всё же внутри, что-то продолжает беспокойно метаться, словно зверь, запертый в тесной клетке.       Ранее, когда ночь окончательно опустилась на тайгу, он вернулся к месту крушения. Луна холодным светом ложилась на искорёженные обломки самолёта, металл, разорванный ударом о землю, застыл в причудливых изломах.       Огонь давно погас, оставив после себя тяжёлый запах гари, свежий снег уже начинал медленно скрывать следы катастрофы. Обломки торчали из земли острыми чёрными краями, похожими на обугленные кости, а между ними лежали тела, почти невидимые под белой пеленой.       Один из солдат лежал у трапа — его Актив застрелил ещё в воздухе, прямо в лоб, без единого колебаний.       Протокол.       Угроза.       Устранение.       Цель жива, и она находилась рядом с ним.       Солдат осторожно опустил Старк на обломок крыла. Девушка не шевелилась, её голова бессильно склонилась набок, волосы упали на лицо, подбородок упёрся в плечо. Он зафиксировал дыхание.       Развернувшись, Актив сразу начал осматривать место крушения. Его взгляд упал на сумку среднего размера, тактическую и почти пустую. Сначала он прошёл мимо, но уже через несколько шагов остановился и вернулся обратно, поднял её и проверил содержимое.       Внутри оказались сухие пайки, несколько кусков одежды и металлический термос. Кому принадлежала сумка, значения не имело. Он машинально вывернул внутренний карман, откуда на снег один за другим упали паспорт, документы, связка ключей, небольшая записная книжка, а следом выскользнула фотография, которая легла лицевой стороной вниз.       Кто был изображён на снимке — неважно.       Согласно протоколу, сочувствие отсутствует, эмоциональная реакция не предусматривается, и так правильно.       И всё же его пальцы непроизвольно сжались.       Актив продолжил обход.       У одного из погибших он снял автомат, проверил магазин, предохранитель и затвор — оружие оказалось исправным. Ремень лёг поперёк груди, он подтянул его так, чтобы автомат висел стволом вниз, не мешая движению и позволяя при необходимости оказаться в руках за долю секунды.       Чуть дальше из снега торчала снайперская винтовка.       Он очистил её от налипшего льда, проверил состояние механизма и забросил за спину, приклад оказался ниже, ствол смотрел вверх, чтобы оружие не мешало нести девушку на левом плече.       После короткой проверки он остался доволен: удобно.       Патроны сложил отдельно, запасные магазины отправил в сумку, следом туда же легла аптечка с бинтами и небольшим запасом медикаментов, включая несколько таблеток без маркировки в непрозрачной упаковке — обезболивающее или стимуляторы, неважно, главное, что они могут пригодиться.

Для чего, Солдат?

Оставайся на месте, подмога скоро прибудет.

Вас заберут.

Отряд уже в пути.

Что произошло в самолёте?

Отчитайся.

Что ты сделал, Солдат?

      Он уже собирался уйти, когда взгляд зацепился за что-то тёмное у покорёженного кресла пилота. Почти полностью занесённый снегом шерстяной свёрток сливался с обломками, и лишь грубая кайма выдавала в нём армейское одеяло.       Вероятно, оно выпало из аварийного комплекта самолёта во время удара. Контейнер с запасами выживания разорвало вместе с частью фюзеляжа, и содержимое разбросало по снегу.       Актив свернул с намеченного пути, подошёл ближе и одним движением вытащил одеяло из сугроба. Плотная шерсть сохранила форму. Края почернели от копоти, но огонь почти не добрался до ткани. Среди обгоревших пайков, аптечки и прочего снаряжения виднелась и запасная зимняя форма. Брюки уцелели почти полностью, а вот куртку пламя изорвало так сильно, что от неё остались лишь обугленные лоскуты ткани.       Несколько секунд Солдат молча рассматривал находку, затем спрятал брюки, а одеяло скрутил плотнее и закрепил его под лямкой тактической сумки.       Продолжая осматривать обломки, он заметил неподалёку зимнюю куртку. Она всё ещё была на одном из погибших. Тёмная, на меху, с оборванным рукавом и разводами сажи. Несмотря на повреждения, куртка могла удерживать тепло.       Актив остановился рядом. Пар густым облаком вырвался из его лёгких и сразу растворился в морозном воздухе. Он медленно опустился на корточки и короткими, выверенными движениями стянул куртку с неподвижного тела. Задубевшая от мороза ткань поддавалась не сразу, но вскоре оказалась у него в руках.       Он встряхнул её, сбивая налипший снег, осмотрел плечи, спину и подкладку. Сквозных разрывов не было. Актив перебросил куртку поверх сложенного одеяла, поднялся на ноги и направился обратно к Авелине.       Казалось, будто девушка просто спала: пальцы расслабленно полусогнуты, губы слегка приоткрыты, светлые волосы рассыпались по ржавому металлу, словно водоросли по поверхности застывшей воды. Подол порванного платья медленно сползал вниз, открывая разбитые, покрытые кровью колени, а лицо её было перепачкано сажей. Высохшие слёзы в уголках глаз уже превратились в тонкие полоски инея.       Авелина Старк — объект значимый.       Он коротко качнул головой, словно пытаясь избавиться от навязчивой помехи.       Солдат, твоя миссия — доставить цель в штаб, на Базу Бастион, на Родину.       Причина отклонения от задания?       Солдат, подчиняйся приказу.       Актив медленно опустился на корточки рядом с девушкой. Подошвы ботинок продавили наст, снег с тихим сухим хрустом осел под его весом. Металлические пальцы бионической руки сжались в кулак, пластины негромко скрежетнули друг о друга.       Его взгляд остановился на стальном ошейнике, плотно охватывавшем её шею.       Лицо Авелины Старк оставалось спокойным. Лишь подбородок едва заметно подрагивал от холода. Совсем так же, как тогда, в пустой комнате без окон и дверей, где она плакала, не снимая белого медицинского халата.       Солдат потянулся к сумке, вытащил из-под лямки свёрнутое армейское одеяло и, придерживая голову девушки ладонью, осторожно подсунул его под затылок. Затем быстро развернул плотную шерсть и укрыл Авелину.       Одеяла хватило лишь до середины бёдер, поэтому он тщательно расправил ткань поверх плеч, груди и живота, подворачивая края по бокам, чтобы холодный воздух меньше проникал внутрь.       Закончив, Актив поднял её с земли и накинул сверху зимнюю куртку. Плотный воротник прикрыл шею, рукава легли по обе стороны тела, а меховая подкладка добавила ещё один слой, способный удержать тепло.       Он коротко поправил ткань на плече девушки, убеждаясь, что она не сползёт во время пути, затем поднялся на ноги. Сумка легла на плечо. Вес почти не ощущался — адреналин давно стёр границу между нагрузкой и её отсутствием.       Несколько секунд Солдат неподвижно смотрел на Авелину.

Щелчок.

      Пальцы снова сжались, костяшки хрустнули.       Ладонь легла ей под спину, другая поддержала ноги, тело Авелины Старк податливо опустилось ему в руки. Он прижал девушку к груди. Солдат развернулся и снова пошёл в глубь леса.       А голоса в голове наконец стихли.

***

Дата: 1942 год.       Июльская жара душит город плотным, тяжёлым пологом, но в маленькой спальне на втором этаже, вопреки всему, прохладно.       Сквозь полуоткрытую створку окна внутрь просачивается раскалённый уличный воздух, пахнущий нагретым асфальтом, пыльной зеленью и чужими голосами, доносящимися из дворов, где кто-то громко смеётся и звякает посудой. Но здесь в комнате смешались запахи простуды, влажного пота, свежевымытого пола и крахмала чистого белья.       На кровати, укрытый до плеч потёртым шерстяным одеялом, мечется в лихорадочном сне Стив. Его щёки горят нездоровым румянцем, светлые волосы взмокли и сбились в тонкие липкие пряди, грудь поднимается неровно, с сипом. Одна рука, худая, почти детская, неподвижно лежит на животе, другая сжата в кулак под щекой, и он то и дело вздрагивает, словно видит что-то тревожное в своём бреду.       На лбу у него лежит мокрая тряпка, которая при каждом беспокойном движении головы медленно съезжает набок, Авелина, сидящая рядом, каждый раз поправляет её с терпеливой осторожностью.       На коленях у неё стоит жестяная миска с водой, в руках сложенная ткань, пахнущая ромашкой и уксусом, как когда-то учила мама, она крепко выжимает её, тяжёлые капли с музыкальным звоном падают на металлическое дно, нарушая тишину комнаты.       Она осторожно проводит прохладной влажной тканью по лицу брата, по вискам, по шее и ключицам, внутри у неё всё сжимается от тревоги.       Стив вздрагивает под её прикосновениями, Авелина чуть настойчивее прижимает тряпку к его лбу. Слабый, сбивчивый пульс едва удаётся различить. Она быстро всматривается в его лицо: оно пылает, потрескавшиеся губы пересохли почти добела, тонкая синеватая жилка пульсирует на виске.       — Потерпи, — шепчет она, но тревога, которую Авелина пытается сдержать, всё равно прорывается наружу, делая голос чуть хриплым.       — Мама!.. — выкрикивает Стив больным голосом.       Авелина лишь тяжело вздыхает и отводит взгляд. Она осторожно переставляет миску на стоящую рядом табуретку и пересаживается ближе, на край кровати. Она кладёт тряпку на край таза, проводит ладонью по влажному лбу брата, убирая прилипшие волосы, и крепче стискивает зубы.       Температуру нужно сбить, она повторяет всё, чему когда-то её научила мама.       Вдруг грудь Стива содрогается от кашля, грубого, надсадного, будто он вырывает из лёгких последний воздух. Авелина сразу подаётся вперёд, придерживает брата за плечо, пальцы её скользят по мокрой от пота майке, вся спина у него влажная и горячая.       Авелина наклоняется ниже, прислушиваясь к его тяжёлому, прерывистому дыханию, её сердце сжимается от знакомой тревоги, так же когда-то болела мама, так же бредила и звала кого-то, кого уже не было рядом.       — Давай, просыпайся, — шепчет Авелина, осторожно берясь за край его липкой майки. — У тебя жар, Стив. Нужно переодеться.       Он с трудом открывает глаза, веки будто налиты свинцом, взгляд его мутный, расфокусированный, беспокойно блуждает по потолку, словно он никак не может понять, где находится. Стив болезненно щурится, тихо выдыхает и наконец задерживает взгляд на её лице.       — Лина… всё нормально… не надо…       Бормотание его звучит почти по-детски, совсем как много лет назад, когда он просыпался среди ночи с приступом кашля и уверял, что всё скоро пройдёт и маму будить не нужно. Его упрямство с возрастом никуда не исчезло.       Авелина накрывает ладонью его руку. Стив морщится, пытается отвернуться, но сил не хватает, он лишь тяжело втягивает воздух и снова начинает дышать шумно.       — Знаю, — говорит она мягко, но настойчиво. — Но так ты только сильнее простынешь. Помоги мне немного, привстань, Стив.       Он всё же кивает и дрожащими руками пытается приподняться, опираясь на локоть. Авелина осторожно поддерживает его за спину, под её ладонью напрягаются худые, слабые мышцы. Когда Стив садится, она берётся за край мокрой майки и тянет её вверх. Ткань липнет к телу, неохотно отстаёт от влажной, липкой кожи.       Стив болезненно мычит, невольно прижимаясь к сестре, стараясь удержаться в сидячем положении, между лопаток у него расплылись крупные солёные пятна пота. Он что-то бессвязно шепчет, но она молча продолжает, стараясь причинить ему как можно меньше боли и одновременно понимая, что без этого не обойтись.       — Прости… Осторожно…       Когда майка наконец оказывается у неё в руках, Авелина невольно замирает. Стив похудел ещё сильнее, чем она думала. Его лопатки проступают резкими углами, рёбра отчётливо выделяются под бледной кожей, весь он кажется таким хрупким, будто сильный ветер способен сбить его с ног.       — Летом, Стив… — ворчит она скорее для себя, чем для него, пытаясь справиться с комом в горле. — Надо же было умудриться простудиться летом…       — Ага… Я везучий…       Стив пытается улыбнуться, но пересохшие губы лишь едва дёргаются, и улыбка выходит жалкой и вымученной.       — Где у тебя чистая одежда? В шкафу?       — На полке… в комоде…       Авелина поднимается к старому комоду у стены, и, не глядя, открывает верхний ящик, ожидая увидеть аккуратно сложенные вещи, но вместо них замечает множество бумаг. Несколько сложенных листков лежат один поверх другого: одни аккуратно разглажены, другие измяты, с загнутыми углами. Она уже собирается закрыть ящик и поискать одежду ниже, но замечает надпись на верхнем листке.       Секунда проходит в полной тишине, потом ещё одна, пальцы её медленно сжимают бумагу. Армейский бланк Авелина узнаёт сразу. Поддельный призывной лист. Глаза быстро пробегают по строчкам: Стивен Грант Роджерс, год рождения тот же, но место — Спрингфилд, Массачусетс.       Она облегчённо выдыхает, заметив жирный штамп «Отказано».       Однако тревога никуда не исчезает, а перерастает в глухое раздражение.       — Ты издеваешься? — сквозь зубы выдыхает Авелина. — Ты спятил?.. Стив!..       Только теперь Роджерс понимает, что именно его сестра держит в руках. Его лицо становится ещё бледнее, несмотря на жар, который пылает на щеках. Он торопливо пытается сесть ровнее, простыня сползает с плеч, а щёки вспыхивают уже не от температуры, а от стыда.       — Я… просто хотел попробовать ещё раз, — бормочет он, голос его дрожит. — Мне… мне жаль.       — С поддельными данными? Уже который раз, Стив! Это преступление! Ты врёшь о своём происхождении, врёшь о здоровье. С такими бумагами тебя могут не на фронт отправить, а в тюрьму. И, может быть, это даже лучше, чем то, что ждёт тебя там!       Авелина резко выдвигает нижний ящик комода, достаёт тонкую белую майку почти детского размера и возвращается к кровати.       Её руки дрожат.       — Ты хоть понимаешь, что творишь?! — шипит она, надевая майку Стиву через голову и помогая просунуть руки в проймы.       Стив не сопротивляется, на это у него попросту не осталось сил, он лишь покорно позволяет сестре управлять своими руками, словно он снова маленький мальчик, которого мама одевает перед сном.       Стив смотрит в сторону, избегая её взгляда.       — Я не могу… просто сидеть, — выдавливает он хрипло. — Смотреть, как другие сражаются. А я… ничем не помогаю…       Авелина тяжело выдыхает, поправляет майку на его груди и зачёсывает влажные волосы с его лба, потом снова садится рядом на край кровати.       — А я?       Стив крутит костяшки пальцев.       — Обо мне ты подумал? Баки уже уехал. Теперь и ты хочешь оставить меня одну? С кем я останусь, если ты тоже не вернёшься?       — Авелина… — Стив поднимает на неё красные глаза, в них столько боли, что у неё сжимается сердце. — Мне не дали шанса сделать всё по-честному. Что мне оставалось?       Он виновато опускает голову, его худые плечи начинают мелко дрожать, а глаза становятся влажными.       — Может быть, смириться? — тяжело вздыхает она. — Ты хоть понимаешь, чем рискуешь?       Авелина берёт его ладонь обеими руками, осторожно сжимая длинные холодные пальцы. Стив не отвечает, только тяжело дышит, а потом снова заходится кашлем, Авелина терпеливо гладит его между лопаток, дожидаясь, пока приступ немного отпустит.       — Баки уже там. Ты правда хочешь оказаться рядом с ним?       — Я не могу ничего не делать… Не могу ждать, пока война дойдёт до нашего порога! Или… до тебя.       Авелина осторожно прижимается лбом к его горячему лбу, и закрывает глаза.       — Ох, Стив… — выдыхает она. — И ты готов убивать ради этого?       Он долго молчит раздумывая.       — Я не хочу убивать. Дело не в этом, Лина… Я хочу защищать. Людей. Тех, кто ни в чём не виноват. Детей. Женщин. Нас с тобой. Это мой долг как мужчины. Разве это плохо? Разве я не должен этого хотеть? Почему мне нельзя?       Авелина резко отстраняется.       — Потому что ты не герой, Стив!       Роджерс горбится под её взором.       — Ты слышишь меня? Не герой. Ты мой брат! Болезненный, невозможный, упрямый мальчишка, который даже с высокой температурой думает о войне, вместо того чтобы спокойно лечь и выздороветь! Ты не пуленепробиваемый! Не бессмертный! Не сделан из стали! Ты живой! Хрупкий. И ты нужен мне именно таким.       Стив раскрывает пересохшие губы, собираясь что-то ответить, но слова тонут в новом приступе надрывного кашля, который сотрясает всё его тело. Он крепко сжимает пальцы под одеялом, глаза его слезятся от боли.       Авелина тут же хватает со стоящей рядом тумбочки стакан с водой, осторожно вкладывая его ему в руки и поддерживая за плечо, чтобы он не уронил его дрожащими пальцами.       Стив без возражений берёт стакан и подносит к губам, делая несколько медленных, осторожных глотков, но пальцы его дрожат так сильно, что вода едва не расплёскивается через край. Когда стакан пустеет, он молча протягивает его сестре.       — А ты не думал, что, может быть, без тебя на фронте будет легче? — тихо вопрошает Авелина, забирая стакан и ставя его обратно на тумбочку. — Что ты станешь для них только обузой? Что будешь мешать?.. Может, им действительно лучше без тебя?       — Я не хочу быть обузой, — упрямо повторяет Стив.       — Для меня ты не обуза. Ты моя семья. И если ты погибнешь на войне, я останусь совсем одна. Стив, я не хочу каждый день смотреть в окно и ждать почту. Не хочу гадать, в каком окопе ты погиб. Не хочу… Стив, я не хочу потерять и тебя.       Не только Баки.       Она снова берётся за полотенце, опускает его в прохладную воду, где уже начали оседать капли уксуса и ромашки, тщательно выжимает. Затем осторожно прикладывает влажную ткань к его лбу, поправляя съехавшую тряпку, мягко надавливает ладонью ему на плечо, помогая снова опуститься на подушку.       — Лежи. Не вставай. Не геройствуй… Хотя бы сегодня.       Стив лишь сильнее сжимает губы, его лицо становится напряжённым, будто он собирается спорить. Наверное, ему следовало бы обидеться или возразить, сказать, что она несправедлива, что всё совсем не так, но вместо этого он только закрывает глаза и на несколько долгих секунд затихает.       Может быть, Авелина права.       Может быть, он действительно не нужен на войне.       Может быть, он только помешает.       Но тогда зачем он вообще нужен?       Зачем он живёт, если не может защитить тех, кого любит?       — Хорошо… — тихо соглашается Стив после долгой паузы. — Но я всё равно буду пытаться. Пока ещё могу.       Авелина устало опускает голову.       — Ты не обязан быть героем, Стив, — голос её ломается на последних словах.       Он молчит несколько секунд, тяжело втягивая горячий воздух, который, кажется, не приносит облегчения.       — Я хочу знать, что хотя бы пытался, — ворчит он. — Что не сидел сложа руки, пока другие умирали.       Последние слова тонут в очередном приступе кашля, он отворачивает голову к подушке, крепко сжимает губы, пытаясь сдержать хрип, но глаза его всё равно наполняются слезами.       Разве он недостоин?       Разве он не заслужил права сражаться за то, во что верит?       — Я знаю, — с горькой усмешкой отвечает Авелина. — Ты же Роджерс. Проклятый упрямец.       За окном по-прежнему кричат чайки, где-то во дворе дети играют в солдатиков, и до спальни долетает звонкий крик: «Бей нацистов!», Авелина вздрагивает от этих слов, которые звучат так легко и беззаботно из детских уст.       Кто виноват, что Стив родился таким слабым?       Никто.       Но она найдёт способ ему помочь. Лекарство. Сыворотку. Что угодно. Если однажды он всё-таки уйдёт на фронт, Авелина сделает всё, чтобы дать ему шанс вернуться домой.       Она защитит его.       — Сегодня у тебя только одна задача — спать. И если ты даже с ней не справишься, я тебя прибью.       Авелина прищуривается, стараясь улыбнуться.       — Есть, мэм!

***

Дата: 2009 год.       Свет у самого пола дрожит тонкой серой плёнкой. Авелина лежит под одеялом, её маленькое тело сотрясает дрожь. Она спит, но сон её остаётся чутким и беспокойным. Дыхание почти не нарушает тишину, оставаясь таким тихим, будто его вовсе нет, словно у дикого зверька, давно смирившегося с тем, что его клетка никогда не откроется.       Даже во сне мышцы не отпускает напряжение.       Она привыкла засыпать с мыслью, что скоро дверь снова откроется и в комнату войдёт кто-то с бесконечными вопросами, на которые у неё никогда не находится правильных ответов.       Но теперь она знает: если делать всё правильно, её хотя бы перестают ругать.       Медсёстры всё чаще улыбаются ей, а главный подарок ждёт её после каждой процедуры, в том странном месте, где становится почти хорошо. Она не знает, где оно находится и как на самом деле выглядит, но ощущение, которое остаётся после него, кажется одновременно бесцельным и бесценным.       Авелина сильнее сжимается под одеялом, пальцы белеют, шершавые нити царапают кожу. На границе сна и тревоги всё вокруг кажется зыбким, будто стоит моргнуть, и всё вокруг исчезнет, и она наконец проснётся в своей настоящей постели.       Где-то глубоко внутри комплекса глухо хлюпает вода. Звук тянется по трубам, но Авелина не сразу понимает, что разбудило её на самом деле. Она резко открывает глаза, сердце тут же подскакивает к самому горлу, когда в вентиляции раздаётся протяжный скрежет.       Словно что-то пробирающееся по узким металлическим шахтам под потолком.       Авелина натягивает одеяло до подбородка, привычный страх вдруг становится болезненно новым. Шорох становится ближе, затем слышится короткий металлический скрип, словно кто-то медленно проводит ногтями по железу. По спине пробегает холодная дрожь. Авелина ещё сильнее втягивает голову в плечи, не сводя взгляда с вентиляционной решётки, где между прорезями постепенно сгущается тьма.       Может быть, она всё ещё спит.       Может быть, стоит только проснуться по-настоящему, и всё исчезнет.       Но её глаза уже широко распахнуты в темноте, горло болезненно сжимается от частых сглатываний, а знакомый спазм скручивает живот так сильно, что становится трудно дышать.       Ей кажется: стоит пошевелиться, и случится что-то непоправимое.       Вдруг между прорезями решётки появляются худые длинные пальцы. Они с неожиданной лёгкостью цепляют край металлической пластины, и комнату прорезает громкий щелчок. Решётка отходит в сторону, открывая чёрный проём.       В нём вырисовывается маленькая, странно согнутая фигура. Тьма скрывает лицо, но Авелина всем существом чувствует, что перед ней кто-то живой и этот кто-то пришёл за ней.       Она распахивает потрескавшиеся губы, пытаясь закричать, но в следующий миг вспышка ослепительно белого света ударяет по глазам. В воздухе рассыпаются искры, мгновенно наполняя тесную камеру запахом палёной пыли и резкой электрической гари.       Авелина зажмуривается, а когда снова открывает глаза, перед ней уже стоит мальчик.       Совсем не такой страшный, каким показался сначала. Его белоснежные волосы торчат в разные стороны, лицо испачкано чем-то тёмным. Он быстро наклоняется и ладонью закрывает ей рот.       Мальчик находится так близко, что Авелина различает неглубокие ямочки на его щеках и тонкие трещинки на обветренных губах. В глубине его глаз вспыхивают и тут же гаснут синие искры.       — Тсс, — шепчет он.       Голос у него сиплый.       Он склоняется ещё ближе, его дыхание почти касается её лица.       — Тихо. Всё хорошо.       Авелина всхлипывает, но сразу замирает. Страх медленно ослабевает, уступая место странному спокойствию, которое кажется почти таким же пугающим.       Она кивает.       Сейчас она боится его не больше, чем врачей, охраны и этой комнаты, а может быть, даже меньше.       — Пьетро, — шепчет он. — Меня зовут Пьетро.       Он оглядывается.       — Только не кричи, ладно? Мы не причиним тебе вреда. Обещаю.       — «Мы?» — повторяет про себя Авелина.       Она переводит взгляд ему за спину.       Вентиляционная решётка всё ещё висит в воздухе, еле покачиваясь, будто её удерживает чья-то невидимая рука. Вокруг неё медленно вспыхивают и гаснут крошечные алые огоньки, слишком настоящие, чтобы всё происходящее могло оказаться сном.       Из проёма появляется ещё одна фигура.       Девочка с тёмными влажными прядями, обрамляющими острое лицо. В её глазах мерцает приглушённый алый свет, тревожно скользящий по комнате.       Пьетро быстро ловит решётку и бесшумно ставит её на пол, после чего протягивает руки сестре. Когда она спрыгивает вниз, он легко подхватывает её и осторожно ставит на холодный бетонный пол. Оба двигаются с такой слаженностью, что становится ясно: делают это далеко не впервые.       Авелина всё так же настороженно вжимается в кровать. Она не знает этих детей, хотя уже видела мальчика раньше. Именно он когда-то передал ей записку и маленькую пуговицу. И всё же доверия не появляется.       Здесь нельзя доверять никому.       — А это моя сестра, — Пьетро кивает на девочку. — Не бойся. Помнишь, я давал тебе записку?       Авелина молча кивает.       Пьетро заметно улыбается, а девочка осторожно подходит ближе и присаживается на край койки. Металлическая кровать поскрипывает под её весом.       — Меня зовут Ванда, — представляется девочка.       Её голос мягкий, спокойный. Она произносит слова медленно, тщательно подбирая каждое, в речи слышится заметный акцент, из-за которого некоторые звуки звучат непривычнее.       — А тебя?       — Не прозвище и не номер, — тут же добавляет Пьетро.       Авелина задумчиво хмурится, продолжая сжимать одеяло у подбородка. Страх отступает, уступая место любопытству, которое, как ей казалось, давно исчезло. Она ещё сильнее прижимается спиной к стене.       Сквозь тонкую рубашку шероховатый бетон неприятно впивается в лопатки. Ванда тем временем подтягивает колени к груди и обхватывает их руками.       — А…       Кажется, она совсем разучилась произносить собственное имя.       — Авелина.       Оно звучит непривычно, словно принадлежит кому-то другому, кого она когда-то знала.       Может… это не её имя вовсе?       Пьетро садится прямо на пол, устраиваясь так непринуждённо, будто под ним не ледяной бетон, а мягкая трава. Он с интересом рассматривает новую знакомую, чуть склонив голову набок.       — А что значит прозвище? — она неуверенно выглядывает из-за края одеяла.       Пьетро складывает руки на коленях.       — Ну… — Пьетро задумчиво трёт колено. — Мы такие же как и ты. Со способностями. А в отчётах нас называют «чудо».       Он коротко кивает в сторону Ванды. Она молча наблюдает за ними с улыбкой, алый свет в её глазах уже кажется не пугающим.       — «Чудеса», — повторяет про себя Авелина.       Так просто?       Так красиво?       Как магия?       Как что-то, о чём ей когда-то рассказывал Тор… и чем пугал Локи?       На её губах появляется слабая улыбка.       Пьетро лишь пожимает плечами, его взгляд невольно поднимается туда, где сгущается тьма. Проследив за ним, Авелина вдруг думает, были ли когда-нибудь над этим местом звёзды или оно находится слишком глубоко под землёй, чтобы сюда мог проникнуть хотя бы самый слабый отблеск неба.       — Так… какое у тебя прозвище? — не унимается распрашивать Пьетро.       Авелина медленно опускает глаза.       Её подташнивает от знакомого чувства, которое она давно научилась не замечать, хотя до конца оно не исчезает никогда. Она не понимает, зачем им знать её имя и стоит ли говорить правду.       На мгновение ей хочется сказать, что никакого прозвища у неё нет, что она не такая, как они. Но память услужливо подбрасывает нужное слово, звучавшее слишком много раз из уст доктора. Его повторяли так часто и настойчиво, что Авелина не заметила, когда именно начала его бояться.       — Ну что, мой маленький мотылёк? — произносил Волков с кривой улыбкой. — Такая слабая, но упрямая. Нужно увеличить дозировку.       Его пальцы скользили вдоль её предплечья, проверяя пульс после очередной инъекции.       Авелина опускает голову ещё ниже и принимается теребить край простыни, сминая ткань между пальцами.       — Моль, — сипло бормочет она.       Пьетро недовольно морщится, не пытаясь скрыть своего отношения, но Ванда тут же бросает на брата строгий взгляд и качает головой.       — Мотылёк? — мягко поправляет она.       В её голосе это слово звучит совсем иначе. Оно больше не напоминает о руках Волкова и запахе процедурной. От неожиданной теплоты у Авелины болезненно сжимается внутри, впервые за долгое время ей не страшно поднять глаза первой.       — Зачем вы здесь?..       Ванда переглядывается с Пьетро. Тот лишь пожимает плечами, молча предоставляя говорить сестре. Это для них такая привычная близость…       Им хотя бы не пришлось быть одним.       — Здесь мало других детей. — Ванда опускает взгляд. — Иногда они появляются, но почти сразу исчезают. Мы здесь уже давно. Теперь и ты тоже. Почти год.       — «Год? Так долго?»       Дни сливались в одно бесконечное ожидание.       — Нам было примерно столько же, сколько тебе сейчас, когда нас забрали, — подмечает Пьетро, задумчиво потирая затылок. В его голосе появляется странная отстранённость, словно всё это случилось не с ним. — Почти пять лет назад.       Внутри у Авелины болезненно скручивается.       Пять лет кажутся чем-то невозможным.       Слишком долгий срок для того, чтобы дети оставались здесь.       Слишком долгий, чтобы не забыть дом.       Она должна помнить. Обязательно должна.       К глазам подступают слёзы. Авелина судорожно сглатывает, пытаясь удержать воспоминания о доме, но вместе с ними приходит другая, куда более страшная мысль.       Отец не придёт.       Возможно, он больше не ищет её.       Возможно, оставил здесь.       Из груди вырывается тихий всхлип, который она не успевает сдержать.       Ванда вздрагивает и почти машинально протягивает к ней руку, но в последний момент останавливается, боясь напугать ещё сильнее. Она лишь смотрит на Авелину с осторожным сочувствием. У неё самой всегда был Пьетро. Их до сих пор не разлучили, хотя страх потерять друг друга никуда не исчезает.       Авелина же всё это время остаётся здесь совсем одна.       Ванда немного наклоняется к ней.       — Хочешь, я покажу тебе кое-что?       Авелина смотрит на неё сквозь слёзы и молча кивает, не в силах выговорить ни слова. Пьетро тут же улыбается уголком губ и достаёт из кармана маленькую пуговицу. Точно такую же Авелина прячет под своей подушкой.       — Откуда? — вырывается у неё.       Пьетро едва удерживается от довольной улыбки.       — Секрет, — отвечает он, подмигнув.       Он легко подбрасывает пуговицу сестре. Ванда вскидывает ладонь, но та не долетает до её пальцев, а замирает в воздухе. Медленно вращаясь над раскрытой рукой, пуговица окутывается мягким алым свечением.       В глазах Ванды вспыхивают красные искры.       Авелина поражённо замирает.       Из алых всполохов начинают рождаться крошечные фигурки. Сначала появляется спутанный клубок, затем маленький кораблик, а следом за ним — волчонок, перебирающий тонкими светящимися лапами прямо в воздухе.       Красноватый свет ложится на лица детей и скользит по серым бетонным стенам, на несколько мгновений делая тесную комнату почти уютной.       Авелину охватывает такой искренний восторг, что она не успевает сдержать тихого смешка.       Ванда улыбается в ответ, радостно и в то же время немного грустно. Детский смех слишком редко звучит в этих стенах, поэтому наступивший момент кажется особенно хрупким.       Авелина не отрывает взгляда от танцующих фигурок.       Впервые за долгое время её сердце колотится бьётся не от страха, а от восторга. А вместе с ним внутри появляется забытая надежда. Пусть этот миг совсем короткий, она уже знает, что постарается запомнить его навсегда.       Ванда медленно поднимает руку и щёлкает пальцами. Над её ладонью вспыхивает тонкая красная нить, за ней появляется ещё одна, и вскоре алые искры уже кружатся в воздухе, напоминая крошечный фейерверк.       Авелина неотрывно смотрит на них, перед глазами неожиданно возникают представления, которые когда-то устроил её отец. Тогда всё вокруг казалось ей настоящей магией, но теперь колдовство происходит прямо перед ней, от этого перехватывает дыхание.       Красные нити сплетаются в маленького мотылька. Он трепещет прозрачными крыльями, несколько раз облетает ладонь Ванды, а затем рассыпается на искры. Через мгновение они собираются вновь, превращаясь в крошечного зайца. Тот шевелит длинными ушами, постепенно уменьшается, а позади него появляется тонконогий оленёнок.       Пьетро проводит рукой сквозь алые образы, привычно пытаясь поймать их пальцами, хотя прекрасно знает, что они неосязаемы. В его движении столько непринуждённости и доверия, что Авелина на мгновение забывает о бетонных стенах вокруг.       — Гидра не знает, что я умею больше, чем показываю. — Ванда заговорщически наклоняется ближе. — Это секрет. Никто не знает, кроме Пьетро. А теперь ещё и тебя.       Авелина улыбается ей в ответ.       Она ничего не обещает вслух, но Ванда, кажется, и так понимает, что девочка никому не расскажет. Свечение постепенно меркнет. Последние искры растворяются в воздухе, оставляя на стенах слабый красноватый отблеск.       Пьетро тут же оживляется.       Он резко выпрямляется, расправляет плечи, в его глазах появляется нетерпеливый блеск. Кажется, всё его тело постоянно требует движения, которому в тесной камере почти некуда вырваться.       — Моя очередь! — шепчет он так громко, что это почти похоже на возглас.       Слова вылетают быстро, словно стараются обогнать друг друга. Ванда бросает на брата предупреждающий взгляд, но останавливать не пытается, видимо, понимая, что это бесполезно.       — Только тихо! — осаживает его Ванда.       Пьетро вскакивает и отступает к стене, насколько позволяет тесное пространство. На мгновение он замирает, перенося вес на носки, его тело напрягается, как сжатая пружина.       Авелина невольно сутулится, ожидая очередного хвастовства.       В следующую секунду Пьетро исчезает из поля зрения. В воздухе остаётся лишь белёсая размытая полоса. Комнату обдаёт резким порывом, край одеяла вздрагивает, а с пола поднимается тонкий слой пыли.       Почти сразу у противоположной стены раздаётся глухой удар.       Камера слишком мала.       Между койкой и стеной едва наберётся несколько детских шагов.       — Немного не рассчитал, — фыркает Пьетро.       Он отшатывается от стены, потирая плечо. Волосы торчат назад, а на щеке проступает свежая ссадина. В его голосе слышится досада, которую он не слишком удачно прячет за самодовольством.       Авелина несколько раз открывает рот, но не знает, что сказать. Она пытается понять, что только что произошло. Пьетро не исчез и не появился в другом месте. Он просто двигался так быстро, что глаз не успел за ним проследить.       Пьетро вытирает грязный лоб рукавом, а затем прижимает ткань к носу, подавляя подступивший чих. Сейчас им меньше всего нужно, чтобы шум услышала охрана. Он возвращается к койке и опускается на пол. Самодовольная улыбка всё ещё держится на его лице, хотя теперь в ней заметна неловкость.       — Быстро, да? — Пьетро расплывается в довольной улыбке.       — Ага, — скептически отзывается Авелина.       Её голос дрожит от сдерживаемого смеха.       — Я могу обежать весь этаж меньше чем за четверть минуты, — добавляет Пьетро. — Если стены не мешают.       Ванда молча качает головой.       Авелина кладёт щёку на колено и проводит пальцами по краю простыни. Тонкие нити царапают подушечки, пока она разглядывает близнецов. После короткой паузы Пьетро снова начинает быстро бормотать:       — Мы видели тебя уже много раз. — вдруг добавляет он.       Авелина озадаченно вскидывает светлые брови.       — Только ты всегда была без сознания, — продолжает Пьетро и запинается. — Тебе… что они с тобой делают?       В вопросе слышится такая искренняя тревога, Авелина невольно передёргивает плечами. Пьетро чешет затылок, явно не зная, как правильно задавать подобные вопросы. Он не умеет говорить так осторожно, как сестра.       Ванда поднимает руку и мягко кладёт ладонь Авелине на плечо. Наверное, оттого, что они все дети, становится немного легче.       — Если не хочешь, можешь не говорить, — мягко напоминает Ванда.       Авелина хмурится.       — Уколы. Инъекции. Иногда прикрепляют электроды к голове.       Она знает эти слова и отчасти понимает, для чего нужны приборы, потому что когда-то дома Брюс многое ей показывал и объяснял.       — Они проверяют что-то в моей голове… во время сеансов, — добавляет она тише.       — Нам тоже делали похожее, — признаётся Ванда.       В её голосе отзывается та же боль. Поначалу они с Пьетро были обычными, всё изменилось лишь после процедур…       — Они говорят, что нас «исправили», — с короткой горькой усмешкой хмыкает Пьетро. — Наверное, с тобой будет так же. Ты тоже мутант.       — «Тоже?»       Авелина пожимает худыми плечами и машинально потирает сгиб локтя, где под кожей ещё виднеются следы игл.       — Может быть, уже. Иногда я вижу странное. Особенно когда сплю.       Ванда немного подаётся вперёд, её спутанные волосы падают ей на плечи.       — Что именно?       Пьетро придвигается ближе и кладёт подбородок на край койки.       Наверное, знакомство детей не должно начинаться так.       — Я могу видеть… другое, — пытается объяснить Авелина.       То, что она видит, не похоже на обычные сны. Видения повторяются и каждый раз остаются одинаково отчётливыми. Предметы в них имеют вес, лица не стираются из памяти, цвета не расплываются, а звуки звучат так ясно, будто всё происходит на самом деле. Она пыталась отвернуться или закрыть глаза, но ничего не получалось.       Никто не объяснял, нормально ли это.       Поначалу Авелина лишь удивлялась, затем привыкла, и только потом начала понимать, что с ней происходит нечто странное. Она не знает, как это работает. Знает лишь, что после каждого такого сна просыпается измученной, словно действительно возвращается откуда-то издалека.       Вентиляция над их головами внезапно затихает.       Привычный гул воздуха обрывается, и в наступившей тишине Ванда осторожно переспрашивает:       — Другое?       Авелина медлит.       — Прошлое… наверное.       Пьетро удивлённо раскрывает рот и поднимает голову.       — Ты туда переносишься? В прошлое? Ты можешь менять время? — выпаливает Пьетро.       Вопросы вылетают один за другим, почти сливаясь между собой.       Авелина морщится и втягивает голову в плечи. Возможно, она действительно видит прошлое, но понятия не имеет, способна ли на что-то повлиять.       — Я не знаю.       Авелина прячет руки под одеялом.       — Я просто вижу. Не знаю, могу ли что-нибудь изменить.       Ванда неожиданно крепко сжимает её кисть.       Кажется, услышанное пугает даже её.       — Это важно, — настойчиво произносит она. — Они попытаются тебя использовать. Здесь часто заставляют делать плохие вещи. Поэтому я и не показываю им всё, что умею.       — Иногда они… — начинает Пьетро.       Особое ударение, которое он делает на первом слове, заставляет Авелину насторожиться. Ванда резко поворачивается к брату. На её лице появляется испуг, она быстро качает головой, не позволяя ему продолжить.       — Не нужно, — обрывает его Ванда. — Мы не знаем наверняка. Незачем пугать её ещё сильнее?       Пьетро замолкает, отводит взгляд и прикусывает губу.       — Будь осторожна. — Ванда крепче сжимает её кисть. — Не верь им, если они скажут, что всё это нормально. Это неправда! Ничего из того, что здесь происходит, не нормально.       Пьетро молча кивает. Он сжимает зубы так сильно, что на скулах проступают жёсткие линии, и продолжает смотреть в сторону, избегая взгляда сестры.       Где-то в трубах снова начинает капать вода.       Авелина медленно втягивает воздух.       — Я постараюсь.       Ванда проводит кончиками пальцев по её плечу, выглядывающему из-под тонкой сорочки. Наверное, именно так могла бы касаться старшая сестра, будь она у неё.       — Мы будем рядом, — обещает Ванда.

***

Дата: 1942 год.       Балкон старого манхэттенского театра выложен грубой плиткой. Ветер заходит со стороны Ист-Ривер, пронизывающий и хлёсткий, принося с собой запах мокрой земли и бензина. С улицы снизу поднимается гул голосов, густой и неразборчивый, сливающийся в одну плотную массу, из которой лишь изредка выныривают отдельные выкрики:       — «Сюда!», «Доктор! Мистер…», «Фотографируй же их!»       Из общей какофонии то и дело вырываются отдельные вопросы:       — Старк! Посмотрите сюда!       — Кто эта девушка?       — Мистер Старк! Что скажете о войне?       — Мисс! Назовите ваше имя!       — Это ваша невеста?       Авелина старается не подходить слишком близко к краю балкона.       Камеры щёлкают с навязчивой настойчивостью, похожей на лязг челюстей, хлопки вспышек долетают даже сюда, на третий этаж, оставляя перед глазами бледные пятна. Несколько минут назад эти вспышки били прямо в лицо, заставляя щуриться и почти ничего не видеть. Тогда, пробираясь сквозь толпу репортёров, Авелина всерьёз боялась, что развернётся и попросит Говарда увезти её домой.       Вместо этого он лишь спокойно предложил ей локоть и, заслонив плечом от особенно настойчивых фотографов, негромко произнёс:       — Не слушай никого из них. Ты сегодня великолепна.       Эти слова она вспоминает сейчас куда отчётливее, чем крики журналистов.       Она всего лишь девочка из Бруклина в платье, купленном в рассрочку и аккуратно подогнанном по фигуре, в туфлях, которых не найти ни в одном дорогом магазине, с простой сумочкой без громкого имени и модного ярлыка.       Небесно-голубое платье мягко облегает её талию и свободно расходится книзу чуть ниже колен. Плотная ткань с едва заметным атласным блеском переливается в свете театральных фонарей, а небольшой вырез выглядит сдержанно и элегантно. На тонкой цепочке, как всегда, покачивается золотая подвеска в виде бабочки.       Светлые волосы уложены мягкими волнами, часть прядей убрана назад, открывая линию шеи и скулу, тогда как несколько непослушных локонов всё равно выбиваются у висков. Замшевые туфли почти идеально совпадают по оттенку с платьем, и даже самой Авелине кажется, будто всё это слишком красиво для неё.       Рядом стоит Говард, курит с ленивой непринуждённостью, чтобы щанять чем-нибудь руки. На нём безукоризненно сидит тёмный костюм, будто сшитый специально для него. В нагрудном кармане белеет аккуратно сложенный платок, а идеально завязанный галстук лишь сильнее подчёркивает привычную для Старка безупречность.       Сигара тлеет, дым медленно поднимается между ними и растворяется в вечернем воздухе. Говард молчит, лишь время от времени переводит взгляд вниз, на людей, стекающиеся к парадному входу.       Кажется, он давно привык к подобным вечерам.       И всё же к самому себе Говард относится куда спокойнее, чем окружающие. Он никогда не позволяет положению или деньгам определять отношение к человеку. Не срывается на официантов, не раздражается из-за ошибок прислуги и не смотрит на людей сверху вниз.       За всё время знакомства он ни разу не позволил Авелине почувствовать себя «девочкой из бедного Бруклина»: не морщится, услышав название её района, не отпускает снисходительных замечаний и никогда не заставляет её чувствовать разницу между ними.       Именно поэтому рядом с ним ей удивительно легко перестать думать о том, насколько разными кажутся их миры.       — Когда ты сказал надеть самое красивое платье, которое у меня только есть, я сразу заподозрила неладное, — негромко начинает Роджерс. — Когда сказал: «Поехали, у нас срочное дело», я была уверена, что мы отправимся на склад… или в лабораторию. Ну, как обычно. Но даже представить не могла, что ты привезёшь меня сюда!       Она слегка морщится, вскидывает светлую бровь и качает головой, а Говард в ответ хрипло усмехается, выпуская дым в сторону.       — Тебе Долорес помогла, да?       Авелина тут же поворачивается к нему с возмущением.       — Ты сейчас серьёзно усомнился в том, что я сама могу красиво одеться?       — Конечно нет, дорогуша, — с самым невинным видом отвечает Старк. — Просто… не думал, что ты меня послушаешь. И, признаться, был почти уверен, что таких платьев у тебя в шкафу не найдётся. А вот твоя подруга всегда…       — Ну раз ты приказал надеть самое лучшее, — перебивает его Авелина, искоса взглянув на инженера, — я восприняла это буквально!       Авелина украдкой поднимает на него взгляд и тихо вздыхает.       Здесь Старк смотрится куда естественнее, чем посреди её родного Бруклина. Он вырос в совершенно другом обществе, где положение человека зачастую ценят выше самого человека, и всё же Авелина ни разу не замечала в нём высокомерия.       Она вновь переводит взгляд на город, на огни, размазанные по мокрому асфальту, на дрожащие отражения в лужах, на людей, чьи силуэты расплываются в вечернем свете, а потом через плечо быстро смотрит на Говарда, будто проверяя, слушает ли он её.       Он по-прежнему молчит, спокойно вдыхая сигаретный дым, прижавшись спиной к стене. Переводит взгляд на Авелину. Она выглядит спокойнее, чем несколько минут назад, когда десятки чужих голосов выкрикивали её имя, а пальцы крепче сжимали его локоть.              Он просто её приятель.       Ведь именно так?       Говард отводит взгляд к ночному городу, словно надеясь, что ответ однажды найдётся сам. Он знает, что для большинства присутствующих она всего лишь девушка рядом с ним. Но это не так.       Авелина здесь не просто как его спутница на один вечер. И уж точно не потому, что газетчикам нужна очередная красивая девушка рядом со Старком. Она оказалась здесь потому, что заслужила это сама. Умная, талантливая и невероятно упорная, она сумела стать одной из лучших и добиться того, о чём девочка её возраста когда-то не позволяла себе даже мечтать.       — Как ты всё это выдерживаешь?       Старк вопросительно ведёт бровью.       — Ощущение, будто меня внезапно вытолкнули на сцену, а я даже не знаю собственного текста, — Авелина усмехается, поджав губы. — Это напоминает мне школу, — уже чуть более грустно и тоскливо.       — Так-так… а вот с этого места подробнее, — оживляется Старк, отрываясь от своих мыслей и делая шаг ближе. — Я думал, что ты всегда была такой самоуверенной и непоколебимой блондинкой.       Авелина тут же закатывает глаза.       — У нас была рождественская постановка. Кажется, в пятом классе. Мне досталась роль ангела — в основном из-за… — она проводит ладонью над собственной головой, затем коротко касается щеки, — светлых волос. Немного по-расистски, не находишь?       Говард хмыкает.       — У меня были крылья из проволоки и куска шторы, — она невольно отводит взгляд. — Стиви и Баки мастерили их почти всю ночь, потому что мама дежурила в госпитале, а я тогда простудилась и всё это время спала.       — Дай угадаю, — театрально восклицает Старк, — Ты забыла текст?       Щёки начинают предательски теплеть.       — Забыла. Я долго болела, почти не репетировала, вышла на сцену… и в голове стало пусто. Стояла как дурочка, не знала, куда деть руки. Крылья торчат во все стороны, а я молчу. И весь зал смотрит только на меня. Ждёт. В общем, кошмар.       Она устраивается удобнее, опираясь локтями на перила, кладёт щёку на ладонь и снова искоса смотрит на Старка.       — Я едва не расплакалась прямо на сцене. Но хуже всего оказалось то, что Стив и Баки так старались, а я всё испортила. Я сказала маме, что всё прошло замечательно… но Стив, конечно же, рассказал правду.       Авелина задумчиво постукивает пальцами по скуле.       — К счастью, после этого в школьный театр меня больше не приглашали. И с тех пор… — она пожимает плечами. — А ведь до той проклятой сценки я совсем не боялась выходить на сцену.       Говард склоняет голову, тушит сигару о край перил и улыбается уголками губ.       — Уверен, что ты всё равно была очаровательна.       Авелина цокает языком и прищуривается, бросая на него красноречивый взгляд.       — А ты сам участвовал в школьных пьесах?       — Нет.       Ответ звучит неожиданно резко, слишком быстро и твёрдо, словно одним словом он захлопывает дверь, которую не собирался открывать, улыбка на лице Авелины гаснет. Старк отводит взгляд к улице и проводит большим пальцем по потемневшему краю перил.       — Я был на домашнем обучении.       — Почему?..       Говард тяжело вздыхает и опускает голову.       — Мой отец считал такие вещи глупостью. Игры, фантазии, детство — всё это, по его мнению, было бесполезной тратой времени. Он любил повторять, что у каждого занятия должна быть цель и что любое действие обязано приводить к результату.       Пауза.       — Он всегда требовал слишком многого.       Авелина поворачивается к нему всем корпусом.       — Расскажи мне, — просит она вполголоса.       Пальцы Говарда ложатся на перила плотнее, а взгляд остаётся прикованным к улице.       — Он был не лучшим человеком на роль отца. Даже не знаю, с чего начать, — произносит Старк после выдоха. — Он бил меня.       — Что?.. — удивлённ обормочет Авелина, на что Говард морщится.       — Часто. За невнятные ответы, неправильную походку, за то, что я не так сидел, не вовремя ел, слишком долго спал или, наоборот, слишком мало. Поводом могло стать что угодно.       Он замолкает и сжимает пальцы в кулак, будто сам не замечает этого.       — Наверное, это странно, но я никогда не хотел ударить его в ответ. Когда он поднимал на меня руку, я просто сжимал кулаки и думал, что, если сделаю это достаточно сильно, боль отступит.       Говард криво улыбается.       — Она не отступала. Похоже, так и осталась со мной.       Его брови сходятся на переносице, он опускает взгляд и качает головой, а в усмешке проступает больше сожаления, чем жалости к самому себе.       — Я не всегда был таким, каким ты меня знаешь, — добавляет он, словно и сам не вполне верит сказанному.       Говард Старк всегда собран, уверен в себе и готов ответить колкостью ещё до того, как собеседник закончит фразу, слова редко подводят его, поэтому сейчас непривычные паузы и сбивчивость делают его почти незнакомым.       — Я хорошо помню один случай… Мне было лет двенадцать, может, чуть больше. Отец взял меня с собой в Белый Дом и посадил рядом в кабинете президента Герберта Гувера. Не самое подходящее место для прогулки с сыном, правда? — хмыкает Старк.       Он выдыхает сквозь зубы и слегка опускает голову, его плечи словно становятся тяжелее, а Авелине на мгновение кажется, что он одновременно выглядит на несколько лет моложе и намного старше своего возраста.       Родители нередко ранят собственных детей, но Говард никогда не производил впечатления человека, носящего в себе подобные воспоминания, и возможно, она просто недостаточно внимательно смотрела.       — Я случайно врезался в секретаршу и разлил кофе на какого-то генерала, — продолжает Старк. — Отец рассмеялся. Прямо там, при всех. Извинился за меня и с улыбкой назвал мелким паршивцем, будто я просто мальчишка, который немного расшалился. Потом потрепал меня по голове. Все вокруг засмеялись, президент сказал ему что «всё в порядке».       Говард напрягает плечи.       — Но когда мы сели в машину, он сказал, что я идиот. Что я подвёл и опозорил его.       Авелина отводит взгляд понимая, что он сейчас скажет.       — А дома он даже не кричал. Не был в ярости. Просто снял ремень, потому что считал, что поступает правильно. Хотел, чтобы в следующий раз я знал, как не позорить собственную кровь.       На мгновение он прикрывает глаза.       — В тот вечер он не оставил на мне живого места.       По позвоночнику Авелины проходит дрожь, опускаясь от шеи к пояснице, ей становится зябко, но ветер здесь ни при чём. Слова Говарда ложатся на неё тяжестью, к которой невозможно сразу приспособиться.       Авелина не знает, как правильно ответить.       Слова «мне жаль» кажутся жалкими и беспомощными, слишком маленькими для того, что с ним сделали. У неё пересыхает во рту, а пальцы сами сжимаются в кулаки. Сейчас он говорит о себе то, о чём, возможно, прежде не рассказывал никому, Авелина всегда считала его горделивым и наглым, но только теперь понимает, сколько сил может требовать постоянная улыбка, за которой приходится прятать пережитое.       — Знаешь, будь я тогда рядом, я бы плеснула твоему отцу в лицо остатками горячего кофе, — шепчет она       Пальцы Авелины осторожно накрывают ладонь Старка, стиснувшую перила, Говард почти незаметно вздрагивает от прикосновения, но через несколько секунд ослабляет хватку.       — Ты был всего лишь ребёнком, — продолжает она. — А он был жестоким человеком и ужасным отцом.       Ветер становится сильнее, подхватывает край юбки и пробирается под тонкую ткань платья, и Авелина убирает руку и обхватывает себя за локти, пытаясь сохранить тепло. Плечи её едва заметно вздрагивают, Старк замечает и, не говоря ни слова, снимает свой пиджак набрасывая ей его на плечи, осторожно расправляя ткань у воротника.       — Спасибо, — произносит Авелина, придерживая полы.       Пиджак ей великоват, рукава почти закрывают кисти, ткань хранит запах табака и дорогого лосьона. Говард отвечает коротким подмигиванием, после чего его взгляд опускается к её золотой цепочке.       Старк давно заметил, что Авелина никогда не снимает это украшение.       — Это подарил… — начинает он неуверенно и тут же словно жалеет, что задал вопрос. — Баки?       Авелина прослеживает за его взглядом, затем берёт подвеску двумя пальцами и мягко качает головой.       — Нет. Это был подарок моей маме от…       Она внезапно замолкает, глядя на золотую бабочку, которая мерцает в свете уличных фонарей, словно пытается улететь.       — Ты о ней никогда не рассказывала, — замечает Старк, и уже в следующую секунду жалеет, что сказал это слишком прямо.       Авелина ведь так молода, и всё же иногда, когда Говард ловит её взгляд, по спине пробегает холодок. Иногда ему кажется, что человек не должен смотреть так открыто, в такие мгновения возникает странное чувство, будто перед ним вовсе не Авелина, а кто-то другой, её отражение или двойник, настолько незнакомой она становится, когда просто смотрит ему в глаза.       При этом она совсем не замкнутая и не похожа на человека, которого собственная судьба заставила отгородиться от мира. Авелина умеет смеяться, иногда так звонко и заразительно, что невольно улыбаются даже самые угрюмые люди рядом, она легко закатывает глаза, подшучивает, бросает колкости с непринуждённостью.       Она часто радуется по мелочам, мимолётно, иногда вовсе без причины, а иногда просто затем, чтобы кому-то рядом стало легче, первой протягивает руку, если нужна помощь, но никогда не позволяет переступить собственные границы, и всё же внутри неё постоянно живёт что-то такое, чего она никому не показывает.       Её лицо нередко становится задумчивым, не от скуки, а будто от тяжести мыслей.       Иногда Авелина лишь слегка приподнимает уголки губ в короткой вежливой улыбке, а иногда неожиданно встаёт из-за стола и молча выходит, никого не предупреждает, просто исчезает на несколько минут, а возвращается с покрасневшими глазами и дрожью в руках, но без единой слезы.       Она никогда не говорит, что плакала, и никто не осмеливается спрашивать, хотя временами кажется, будто окружающие понимают причину её молчания лучше, чем она сама. Каждый раз Говорда тянет сказать что-нибудь вроде «всё будет хорошо», но он знает цену подобным словам.       У боли нет единственного лица.       Кто-то ломается и уже не поднимается, кто-то собирает себя заново, молча, не прося помощи и не ожидая сочувствия, одни постоянно говорят о своих страданиях, другие предпочитают носить их внутри, позволяя ранам кровоточить незаметно для всех, и, наверное, в этом тоже есть свой смысл.       Авелина поправляет пиджак, будто боится, что ветер сорвёт его с плеч.       — Её не стало, когда мне было пятнадцать. От туберкулёза.       Старк переводит взгляд на Авелину. В её глазах остаётся что-то, от чего становится зябко, не взгляд скорби, а девочки, которая всё ещё находится в той палате, рядом с больничной койкой, возле умирающей матери, ещё не зная, что совсем скоро ей придётся учиться жить без неё.       — Она работала медсестрой в госпитале. Заболела в начале весны, а к концу лета уже почти не вставала… Умерла она в последних числах ноября.       — Мне жаль.       — В последние дни мы со Стивом ночевали в больнице. Просто чтобы быть рядом. Чтобы…       Её голос неожиданно спотыкается, Авелина договаривает уже почти шёпотом:       — Чтобы она не была одна. Чтобы в тот момент, когда всё закончится, она знала, что мы рядом.       Она сильнее впивается ногтями в ладони.       — Нам было так страшно остаться одним…       Говард молча кивает, он не знает, каково потерять единственного родителя от туберкулёза, не знает, что значит проводить последние ноябрьские ночи в больничной палате без надежды на чудо, но он знает, каково быть ребёнком, которого жизнь слишком рано заставляет стать взрослым.       Бедным редко дают время на горе, никто не предлагает передышку, просто однажды приходится подняться и продолжать жить, потому что иначе никто этого за тебя не сделает.       — После этого мы со Стивом остались вдвоём. Ему было девятнадцать. Хотя выглядел он только на пятнадцать. Худой, бледный, вечно простуженный. И с совершенно невозможным характером. Постоянно ввязывался в драки…       Со Стивом Роджерсом Говард уже знаком.       — У нас не было отца, зато у него был человек, на которого хотелось равняться. Стив решил, что если кто-то из нас обязан быть сильным, то это будет он. А я… Наверное, всегда больше походила на маму. Такая же упрямая. И такая же вечно уставшая.       Говард отвечает ей слабой улыбкой.       — А Баки? Вы ведь знакомы с детства?       — Баки… — произносит она бережно. — Он всегда был рядом. Столько, сколько я себя помню. Если бы не он… я правда не знаю, что стало бы с нами. Они со Стивом словно братья. Лучшие друзья. А я…       Она ведёт плечами.       — Сейчас он учится на сержанта. У него хорошо получается. Потому что Баки… такой. Он всегда таким был.       Авелина выпрямляется, словно заново собирает себя по частям.       — Он хороший. Баки никогда не хотел войны. Поэтому я здесь. Поэтому делаю то, что делаю. Если это лекарство сможет… — голос ей вдруг становится твёрже, — если даже не изменить мир, то хотя бы спасти одного человека, этого уже будет достаточно.       Она ненадолго замолкает, ветер снова проносится между зданиями, сбивая дыхание.       — Я должна попытаться помочь, — утверждает Авелина. — Не могу просто сидеть и смотреть, как всё рушится. Не снова. Не ещё раз…       — Ещё раз?       Авелина смотрит на него долгим взглядом, и в этом взгляде мелькает что-то такое, отчего Старк на мгновение забывается. Ему необязательно знать, что именно было первым, потому что по её голосу и без того понятно, что прошлое до сих пор стоит у неё за спиной.       Несколько секунд они молчат, а потом что-то в Авелине незаметно меняется, словно игла перескакивает на другую дорожку, и голос вновь становится деловым, настойчивым, почти давящим.       — Формула нестабильна, — отрезает она и, отступив к перилам, опирается на них спиной. — Давление скачет. У одного испытуемого началась тахикардия, у второго — судороги и эпилепсия. Мы едва не потеряли контроль, а в последнем случае вводили седативные почти наугад.       Пауза.       — Говард, ты ведь сам всё видел. Мы даже не понимаем, на каком этапе происходит сбой.       Времени всегда оказывается меньше, чем нужно.       — Авелин, — выдыхает Старк, — это прототип. Мы не первые, кто пытается создать подобное, но первые, кто сумел зайти так далеко. За один год мы сделали то, на что у других ушли бы десятилетия. Да, формула ещё не идеальна, но она работает. Мы найдём ошибку и со всем разберёмся.       Он складывает руки на груди и придвигается ближе.       — Сыворотка суперсолдата сработает, я тебе обещаю. Только перестань так себя изводить.       Авелина фыркает и поворачивает к нему голову, явно собираясь возразить, однако растерянность на лице неожиданно сменяется улыбкой, кривой и слегка грубоватой.       — Ты уже и название придумал? — спрашивает она. — «Сыворотка суперсолдата»? Серьёзно? Звучит как марка патентованного мыла.       — Зато это мыло поможет нам выиграть войну, — Говард пожимает плечами, будто не видит повода для спора. — А потом переименуем в «чудо из пробирки». Так звучит возвышеннее, правда?       Он проводит ладонью по воздуху, словно выводит придуманное название среди звёзд. Авелина опускает подбородок и плотнее запахивает пиджак, под тёплой тканью становится спокойнее, так что она на мгновение прячет лицо в воротнике, позволяя себе всего один глубокий вдох.       — Я просто думаю о том, что будет, если у нас получится, — бормочет она, не отрывая взгляда от города. — Если Стив и Баки смогут стать сильнее, прожить дольше, не болеть и не умереть так рано, как… Если они получат шанс, которого никогда не было у остальных…       Голос на мгновение срывается, но Авелина не даёт себе остановиться.       — Тогда это ведь будет стоить всех жертв, правда?       Она не поворачивается к Говарду и, кажется, вовсе не ждёт ответа, потому что эти слова предназначены не ему, она произносит их вслух, словно пытается убедить саму себя в правильности того, что они делают.       Говард молча кивает.       Старк достаёт из кармана зажигалку и принимается перекатывать её между пальцами.       — Когда мы со всем этим закончим…       Блестящий металл на мгновение ловит огни города, а затем раздаётся щелчок.       — Я хотел бы заняться чем-нибудь другим.       Говард приподнимает плечи, а затем медленно опускает их, будто вместе с этим движением пытается сбросить невидимый груз.       — Мой отец был железным человеком — в самом худшем смысле. Он всегда поступал правильно, по крайней мере, сам так считал. Был справедливым, если справедливость вообще можно отмерить ремнём, линейкой или кулаком.       Пауза.       — Всё ради дисциплины, без жалости и без сочувствия. Он говорил, что мир жесток и я должен узнать это прежде, чем тот успеет ударить меня. Поэтому отец всегда бил первым.       Старк подбрасывает зажигалку и ловит её в ладонь.       — Я до сих пор не знаю, был ли он обыкновенным садистом или действительно верил, что таким образом защищает меня. Но он никогда не смотрел на меня как на сына. Я был проектом, неудачной заготовкой, которую следовало переплавить.       Говард наклоняет голову.       — Я не был похож на него, и этого оказалось достаточно, чтобы считать меня дефектом.       Зажигалка снова взлетает над ладонью, Старк ловит её и нажимает на колёсико, раздаётся щелчок, его пальцы слегка дрожат, хотя дело вовсе не в холоде.       — Я рано научился молчать, чтобы не злить его, не выглядеть слабым и всегда держать лицо. Наверное, уже тогда я решил, что, если оружие должно существовать, лучше пусть оно будет в моих руках, а не в его.

Щелчок.

      — Я хотел контролировать его, использовать для защиты, сделать так, чтобы дети не боялись собственных отцов и не сжимались в постели, услышав шаги за дверью. Чтобы никто не ждал удара вместо обычного «доброго утра».       Говард проводит ладонью по волосам и сдавленно выдыхает.       — Когда война закончится, если мы вообще до этого доживём, я не хочу всю жизнь создавать оружие.       Он поднимает взгляд к звёздам, будто где-то там действительно можно найти ответ на все его вопросы.       — Я хочу строить то, что не разрушает и не нападает. Что-нибудь, способное защищать. Может быть, броню или целую систему. Щит. Главное, чтобы однажды это стало для кого-нибудь стеной, а не дверью, через которую в дом войдёт нечто страшное…       Старк ненадолго замолкает, с трудом проглатывая следующий вдох.       — Я хочу, чтобы дети ходили в школу, а не прятались в бомбоубежищах. Чтобы безопасность больше не означала необходимость делать вид, будто всё под контролем.       Только в глазах его остаётся тоска, которую не способны заглушить ни деньги, ни награды, ни успех, потому что он стал человеком, которого хотел вырастить его отец, но почему-то до сих пор не чувствует себя достаточно хорошим.       — Я хочу создавать технологии, которые помогают и не требуют войны. Хочу, чтобы солдатам больше не приходилось умирать за пустые слова. Наверное, мир и есть то, чего я хочу сильнее всего.       Он улыбается сам себе.       — А ты? Когда всё закончится, чего захочешь ты?       Время на самом деле ничего не лечит, оно лишь отдаляет боль, постепенно давая ей другие имена: усталость, бессонница, молчание, сама же она остаётся внутри, живая и чувствительная, как тонкий шрам под одеждой, незаметный для посторонних, но всё ещё болезненный при случайном прикосновении.       — Я не знаю.       Авелина опускает взгляд.       — Сыворотка даёт надежду. Я держусь за неё, потому что верю, что она может дать моим близким то, чего у нас никогда не было: защиту, силу и возможность выбирать. Но, если однажды им больше не понадобится спасение, если всё действительно получится, что тогда останется от меня?       Авелина вслушивается в собственные слова, будто впервые позволяет себе произнести то, в чём до сих пор боялась признаться даже самой себе.       — Если страх исчезнет, если боль пройдёт, останется ли во мне что-нибудь ещё? Зачем тогда буду нужна я? Если исчезнет цель, ради которой я жила, что от меня останется? Что будет, если я перестану быть нужной?       Что, если тебя больше не станет?       Что, если все тебя забудут?       Говард перекатывает зажигалку в ладони и снова щёлкает ею.       — Знаешь, однажды я перестал бояться отца. Он ударил меня, а я даже не дёрнулся. Просто в тот момент во мне больше ничего не отозвалось. Страх исчез, и стало по-настоящему пусто.       Старк опускает взгляд на зажигалку.       — Я остался. Целый или сломанный, тогда я ещё не понимал, но всё равно остался. И понял одну вещь: когда страх уходит, легче становится не сразу. Сначала остаёшься только ты сам. Без причины терпеть, без необходимости выживать и ждать следующего удара.       Он встречается взглядом с Авелиной.       — Именно тогда ты впервые становишься свободным.       Говард отталкивается от перил, убирает зажигалку в карман и только после этого прячет туда руки.       — Возможно, ты узнаешь, кто ты такая, лишь тогда, когда перестанешь постоянно бояться за других. Когда исчезнет это вечное «нужно» и останешься только ты. И, если после всего ты всё ещё будешь стоять, значит, внутри всегда было нечто большее, чем один страх.       Он наконец поворачивает к ней голову.       — Поэтому не стоит бояться того, что ты перестанешь быть нужной. Это не конец, а первый раз, когда у тебя появится возможность просто жить.       Авелина ничего не отвечает, она плотнее запахивает пиджак и первой направляется к двери. Говард остаётся на месте ещё на мгновение, глядя на затихающие огни внизу, а затем следует за ней внутрь.

***

Дата: 2018 год.       Сознание возвращается к Авелине мучительно медленно, словно её вытягивают со дна ледяного озера. Первый вдох обжигает грудь, второй даётся уже легче, а вместе с воздухом приходит боль.       Тело кажется совершенно неподвижным, каждая мышца затекла, каждый сустав словно принадлежит кому-то другому. Её трясёт, но она почти не двигается, лишь смотрит перед собой на снег и на широкие следы, которые тянутся ровной цепочкой, похожей на глубокие разрезы в белом полотне.       Боль постепенно собирается в одном месте, сначала в рёбрах, будто кто-то медленно вдавливает в грудную клетку тяжёлые металлические клинья, потом накрывает голову, веки становятся невероятно тяжёлыми, кажется, чтобы открыть глаза, придётся потратить последние силы.       Её взгляд снова опускается к следам в снегу.       Тело безвольно покачивается в чужом ритме, каждый шаг отдаётся тупым толчком в живот, голова качается вперёд, потом в сторону, снова назад, словно маятник, сорвавшийся с крепления.       Волосы спутались, намокли и прилипли к щекам, Авелина морщится, крепче сжимая веки, прислушиваясь. Звуков немного: хруст снега и тяжёлое дыхание.       Оно, вероятно, принадлежит Зимнему Солдату.       Авелина наконец догадывается что висит, переброшенная через его плечо.       Тело ощущается непривычно тяжёлым. Что-то плотно сдавливает ноги, бёдра и грудь, не позволяя свободно пошевелиться. Под щекой колется грубая шерсть, а стоит чуть глубже вдохнуть, как плотная ткань сильнее прижимается к рёбрам. Авелина не сразу понимает, что её укутали. И поверх него… ещё что-то тяжёлое, тёплое. Кажется, куртка.       Но лишь теперь она начинает чувствовать холод, расползающийся по коже липкой плёнкой, и пот выступает на висках и между лопатками, несмотря на мороз. Вместе с этим возвращается память: доктор Волков, белые резиновые перчатки, мужская рука, прижимающая её к себе, тошнота, слёзы, серые стены лаборатории, запах спирта и страх, который до сих пор пахнет именно так.       По позвоночнику проходит судорога, Авелина резко вдыхает воздух.       Нет, это не Волков, не Юрий, другой.       Она не сбежала, всё было напрасно.       При очередном шаге её лоб ударяется о его спину, затем зацепляет приклад винтовки, перекинутой через плечо. Плечи Солдата двигаются размеренно и механически, на нём плотная куртка, поверх неё потёртый кожаный жилет, под лямками у лопаток закреплена пустая кобура, а винтовка висит за спиной без магазина, и даже если бы оружие оказалось заряжено, воспользоваться им в таком положении было бы невозможно.       С её губ срывается судорожный вдох, но это неважно — он уже понял, что она пришла в себя. Чем яснее становится сознание, тем отчётливее возвращаются остальные ощущения: низ живота начинает болезненно ныть, тазовые кости ломит так, словно их медленно сжимают тисками.       Ткань скользит по гладкой стали, местами цепляясь за кромки, металл больно впивается в бедро, не разрезая кожу, но оставляя тупое давление, которое ещё несколько дней будет отзываться синеватыми следами.       Следующие несколько дней…       Разве у неё вообще есть эти несколько дней?       По телу проходит озноб, организм продолжает бороться за жизнь, даже если сама она уже не уверена, стоит ли это делать. Она резко дёргается. Солдат никак не реагирует, его шаг не меняется, не ускоряется и не становится медленнее.       Так устроена система: она не колеблется, не сомневается, не допускает ошибок. Хаос всегда оставляет место случайности, Зимний Солдат — нет, он выглядит законченным, замкнутым, будто в нём попросту не предусмотрена возможность дать сбой.       Плечо под Авелиной внезапно поднимается чуть выше обычного, затем снова опускается. От этого постоянного покачивания начинает ныть грудная клетка. Меняется лишь дыхание Актива: теперь оно становится глубже.       Очередной выдох касается её бедра ближе к колену, Авелина резко вздрагивает неосознанно. Порванное платье чуть сильнее сползает в сторону, обнажённое бедро случайно скользит по его лицу, задевает колючую щетину.       Солдат останавливается.       Авелина тоже замирает, не дыша.       Его металлическая рука резко смыкается у неё на талии, настолько сильно, что воздух мгновенно вырывается из лёгких. Авелина не уверена, осознаёт ли он вообще собственную силу. Перед глазами на секунду темнеет, в груди болезненно сжимается сердце, и щекой она снова прижимается к его спине.       В нос попадает запах пота, кожи.       Авелина подаётся вперёд, пытается освободить ладони, локтями давит ему в лопатки, в плечи, пытаясь изогнуться, соскользнуть вниз. Зимний Солдат лишь крепче удерживает её, металлические пальцы глубже впиваются ей в бок, жёстко скользят по втянутому животу, надёжно фиксируя её на плече.       С ветвей медленно осыпается снег, крупные хлопья кружатся в неподвижном воздухе, похожие скорее на пепел, чем на снег. Ни птиц, ни зверей, только их дыхание и редкий скрип деревьев, раскачиваемых ветром.       Неожиданно Актив делает глубокий вдох, так тяжело, словно устал, или будто ему наскучило происходящее, и следующим движением снимает её с плеча, позволяя ей соскользнуть.       Авелина падает в снег, глубокий сугроб смягчает удар, и вместо боли она ощущает лишь ледяную тяжесть, мгновенно пробирающуюся под ноги. Снег забивается в волосы, под ворот, под рукава, под ногти. Куртка спадает до талии, одеяло сползает тоже.       Она остаётся лежать неподвижно, только дышит, тяжело и неровно, перед глазами серое небо — такое же глухое и пустое, как потолок камеры, где когда-то она мечтала увидеть звёзды.       Еловые ветви низко склонились под тяжестью снега, между стволами медленно тянется туман, утро кажется бесцветным, словно кто-то забыл дорисовать солнце.       Авелина медленно приподнимает голову, осматриваясь: куда ни посмотри — одинаковая тайга, ни одного ориентира, и широкие следы, оставленные Солдатом, уже начинает заметать снег.       Он стоит над ней, высокий, неподвижный силуэт посреди бесконечной белизны, за его плечом висит винтовка, на груди автомат, в руке тактическая сумка. Значит, он всё-таки вернулся к месту крушения, и эта мысль приходит неожиданно.       Как долго он нёс её?       Часы?       Всю ночь?       Авелина пытается понять: он сбежал от приказов, нарушил программу, получил новое задание или, самое страшное, действует по собственной воле?       И если это действительно его решение, то что именно он решил?       Вдалеке раздаётся крик — то ли птицы, то ли зверя. Авелина машинально касается шеи, пальцы натыкаются на холодный металл ошейника. Она осторожно выгибает шею, стараясь не чувствовать прикосновения стального кольца, но это бесполезно.       Где-то рядом что-то тихо шуршит, потом раздаётся сухой щелчок, будто под чьей-то ногой ломается лёд. Солдат замирает становясь абсолютно неподвижным: он тоже услышал.       — До Базы я так сдохну от холода, — раздражённо фыркает Авелина через несколько минут, неловко пытаясь подняться из сугроба, скорее из упрямства, чем от настоящего возмущения.       В ответ раздаётся сухой металлический звук, Актив расстёгивает молнию тактической сумки. Плечо Авелины непроизвольно дёргается, ошейник снова касается кожи, и она морщится, машинально вытягивая шею.       — Так и будешь молчать? — голос срывается на хрип.       Она прекрасно знает, что ответа не будет.       — Ты… ты как собаку на поводке! Ответь мне!       Солдат продолжает спокойно перебирать содержимое сумки, так же размеренно и сосредоточенно. Авелина невольно касается ошейника ещё раз. Шея постепенно привыкает к тяжести металла, психика — никогда.       Мысли цепляются одна за другую: почему они ушли от места крушения, зачем он расстрелял солдат ГИДРЫ? Это не выглядит спасением, скорее бегством, или зачисткой, или предательством. Но кого именно он предал? Приказ? Организацию? Собственную программу? Юрия?

И тогда кем становится она — грузом, свидетелем или всё ещё целью?

      — Ну и что теперь? — шипит Авелина, исподлобья глядя на него сквозь растрёпанные светлые пряди, прилипшие к лбу.       Лучше бы он просто убил её, лучше остаться здесь, среди снегов, чем однажды снова проснуться в стенах Бастиона.       — Чего ты молчишь?! — голос неожиданно срывается на крик в тишине. — Протокол миссии?! Программа?! Да ты уже весь свой регламент нарушил!.. Ублюдок!       Солдат лишь на мгновение поднимает взгляд, без раздражения, без интереса, его рука спокойно уходит глубже в сумку. Авелина продолжает говорить только потому, что иначе придётся слушать собственные мысли, а они пугают куда сильнее.       Она снова цепляется за жизнь, за право дышать, хотя сама давно не знает, зачем. Сколько бы раз судьба ни ломала её, Авелина Старк вновь и вновь выцарапывает себе ещё один день, и иногда ей кажется, что следует уже просто сдаться.       Что-то тихо звякает внутри сумки, Авелина мгновенно замирает.       Сейчас?       Он достанет пистолет?       Или нож?       Почему тогда раньше не убил?       Почему вообще забрал её с места крушения, почему расстрелял остальных?       Если бы он хотел убить её, он уже сделал бы это.       Актив наконец вытаскивает из сумки свёрток ткани, военные брюки, и бросает их в её сторону, без слов, без объяснений. Авелина непонимающе смотрит сначала на одежду, потом на него. Пальцы дрожат сильнее прежнего, она судорожно тянется к брюкам и натягивает их поверх разорванного платья, движения даются с трудом.       Пояс оказывается слишком широким, размер явно не её — это ожидаемо.       Они сняты с одного из погибших?       — Хватит молчать, — не унимает Авелина, с трудом поднимаясь на ноги.       Колени дрожат, но она всё же выпрямляется. Перед глазами снова всплывает далёкое воспоминание: когда-то, очень давно, он уже отвечал ей, тогда она была ребёнком, и может быть, получится снова?       Она смотрит прямо ему в лицо.       — Солдат… Ответь мне.       Каждый раз происходит одно и то же: сначала она пытается ударить, потом винит себя за этот удар, словно внутри давно поселился яд, который выходит наружу только словами.       Солдат продолжает молчать, только его брови едва заметно сходятся к переносице.       Не говоря ни слова, Актив снова запускает руку в сумку, и через мгновение в её сторону летит ещё один свёрток, это оказывается кофта. Авелина машинально ловит её прежде, чем вещи успевают упасть в снег.       Она стягивает быстро куртку, кофта неприятно цепляет содранную кожу на локтях и предплечьях, грубая ткань проходит по свежим царапинам, заставляя их болезненно саднить. Пальцы дрожат, замок куртки никак не хочет застёгиваться, металл скользит между онемевшими пальцами, словно специально вырывается из рук.       Она дёргает бегунок ещё раз, безрезультатно.       Зимний Солдат тяжело и как-то разочарованно выдыхает, его плечи заметно опускаются, он подходит ближе. Авелина невольно задерживает дыхание, пар от её выдоха ударяется ему в грудь. Актив перехватывает бегунок, одним уверенным движением проводит его вверх. На этом всё.       Выживание редко оставляет место гордости, даже если ради этого приходится брать вещи из рук собственного палача. Попытаться сбежать можно будет позже, если представится шанс, сейчас главное — дожить до этого момента.       Солдат уже отворачивается, будто потерял к ней всякий интерес. Эта противоречивость сбивает с толку. Неожиданно она смеётся хриплым голосом, неровным, совсем не весёлым, скорее похожим на нервный срыв, который наконец прорывается наружу.       Смех быстро растворяется в холодном воздухе, Актив заметно хмурится, из его груди вырывается короткий, глухой звук, почти вопрос или может даже удивление.       Авелина сжимает кулаки, ногти впиваются в ладони.       — Что теперь?       Слабый ветер раздувает его тёмные волосы на скулы. Они влажные от инея, часть лица скрыта за спутанными прядями, но глаза Актива остаются открытыми и такими же холодными, как серое зимнее небо над тайгой.       Актив плавно расправляет плечи и поворачивается вполоборота.       Авелина всё ещё смотрит на него, только сейчас замечает тонкую царапину на его щеке, это её работа. Пальцы сами собой подгибаются. Наверное, останется шрам, хотя кто знает, насколько быстро теперь заживают его раны.       Где-то далеко раздаётся неясный звук.       Авелина резко оборачивается, Солдат не двигается, со стороны кажется, будто он вовсе ничего не услышал, но это не так. Его зрачки расширяются, всего на мгновение, ещё до того, как звук окончательно стихает.       Он ничего не предпринимает, не хватается за оружие, не меняет стойку, но мышцы под его формой заметно напрягаются, плечи становятся жёстче, спина словно превращается в натянутую струну.       Он услышал.       Снова хруст снега.       Теперь уже ближе, где-то сбоку, может быть, зверь, может быть, ветер. На этот раз Солдат поворачивает голову именно туда, на долю секунды раньше, чем Авелина успевает различить звук.       Солдат выглядит слегка так, словно не ждал «гостей».       Значит это не ГИДРА.       Тогда… он опасается того, что это какой-то зверь?       Наверное.       Паранойя медленно ползёт вверх по позвоночнику, словно ледяные пальцы, впервые за долгое время Зимний Солдат кажется ей не самым страшным существом в этом лесу. Это не приносит облегчения, лишь рождает новый вопрос: если сейчас на них нападут, он бросит её или будет защищать?       — Скажи хоть что-нибудь!..       Авелина сама не замечает, что произносит это вслух.       — Хотя бы одно слово… Скажи, зачем…       Солдат всё так же не обращает на неё никакого внимания.       Когда-то, с завязанными глазами, связанными руками и заткнутыми ушами, Авелина молилась только об одном: чтобы кто-нибудь произнёс её имя. Но каждый раз ей отвечала лишь тишина.       — Зимний Солдат… какова цель миссии?       Теперь Авелина говорит по-русски, тихо, почти без дрожи, именно так, как когда-то заставлял говорить её Юрий. Реакция приходит мгновенно, плечо Актива заметно подаётся вперёд, команда прошла по телу быстрее мысли.       Сердце пропускает удар.

Помнишь ли ты, кем был раньше?

      Лишь спустя секунду Актив бросает взгляд через плечо. Русская речь с его языка звучит непривычно низко и с акцентом, он, кажется, уже давно не разговаривал:       — Отказано в доступе.       Пар от дыхания медленно растворяется среди еловых ветвей.       Авелина не сразу понимает, что он действительно ответил. Она нервно усмехается, но смех выходит совсем тихим и безрадостным.       — Значит… говорить ты всё-таки умеешь.       Ответа нет.       Она и не рассчитывала.       Порыв ветра срывает с еловых лап пригоршню снега. Белые хлопья медленно кружатся между ними, оседая на плечах Солдата и на светлых волосах Авелины. Он делает шаг вперёд. Быстро. Резче, чем прежде. Инстинкт срабатывает раньше сознания. Авелина отступает, её спина ударяется в ствол дерева, берцы глубоко проваливаются в рыхлый снег.       Сердце глухо ударяется о рёбра.       Солдат подходит почти вплотную, расправляет плечи и наклоняется. Его движение настолько стремительное, что Авелина не успевает понять, что происходит. Ладони сами взлетают вверх, она упирается ими ему в грудь, толчок получается слабым и невнятным.       Актив даже не покачнулся, будто столкновения вовсе не было. Он смотрит на неё сверху вниз, затем снова тянется к ней. Авелина непроизвольно снова толкает его в плечи, поняв, что Солдат собирается поднять её.       Из его груди вырывается громкий и усталый выдох, непонимание. Челюсть Актива напрягается, он чуть склоняет голову набок, смотрит, будто ищет что не так. Затем кладёт ладонь ей на плечо и одним движением разворачивает её спиной к себе.       Авелина теряет равновесие, но всё же удерживается на ногах. Теперь Солдат стоит позади, а она больше не видит его. За спиной слышится шорох. Актив поднимает тактическую сумку, расстёгивает боковое крепление, оттуда появляется длинный широкий ремень.       Авелина пытается заглянуть себе за плечо.       — Стой на месте, — отрезает Солдат ничего не объясняя.       Авелина недовольно поворачивается обратно, слышит его дыхание и короткий металлический лязг. Ремень полностью освобождается из крепления. Актив на несколько секунд неподвижно замирает, словно что-то просчитывает: чтобы она не смогла сбежать, чтобы больше не пришлось ловить её снова.       Авелина начинает различать ровное движение его дыхания, невольно напрягает её плечи, носки его ботинок почти касаются её пяток, одной рукой Солдат перехватывает её запястья, он отводит её руки назад.       Авелина невольно теряет равновесие, корпус подается следом за руками, и она едва не заваливается ему на грудь спиной, но в последний момент удерживает себя. Ремень скользит по ткани куртки с тихим шорохом, проходит между её рук, затем холодная металлическая пряжка касается ладони, отчего она вздрагивает.       Несколькими быстрыми движениями Солдат соединяет её кисти за спиной, затягивает ремень плотно и надёжно фиксируя положение. Пальцы мелко дрожат, хотя рук Авелина уже почти не чувствует, а колени постепенно становятся ватными, и она боится, что они подогнутся в любой момент.       Солдат коротко перехватывает её за локоть.       Объект транспортировки — не угроза, но потенциально нестабилен. Фиксация — минимально травматичная.       Он почти заботлив в этой грубости, но сам этого не осознаёт.       — Я пойду сама, — глухо бормочет Авелина.       Молчание.       Солдат без лишних усилий берёт её за плечи и разворачивает к себе. Он слегка приседает, чтобы оказаться с ней на одном уровне. Из-под нахмуренных бровей внимательно смотрит ей в лицо.       Авелина вдруг осознаёт, насколько бессмысленно звучит её протест. Он не спорит, не убеждает, не пытается заставить. Он просто ждёт, пока помеха исчезнет сама собой. Игнорирует её.       Солдат больше не теряет времени.       Одна ладонь ложится ей под рёбра. Вторая — ниже, придерживая за бёдра. Он переставляет ноги, устойчиво распределяя вес. Ни слова. Ни предупреждения. Одно короткое движение, и земля исчезает из-под её ног.       Авелина едва успевает вдохнуть.       Солдат легко поднимает её и одним плавным движением забрасывает себе на плечо. Настолько просто, что это кажется унизительным. Его спина лишь едва заметно прогибается под новым весом и сразу же выпрямляется.       Чтобы уложить её удобнее, он чуть подбрасывает Авелину вверх.       Сегодня Авелина остаётся объектом который нужно сохранять в живых.       Завтра может стать объектом устранения.       Разница между этими двумя приказами для Зимнего Солдата едва ли существует.       Авелина всегда боялась не самой боли — к ней она привыкла слишком давно. Куда страшнее безразличие. Оно оставляет человека совершенно одного. Даже тогда, когда рядом кто-то стоит.       Свободной рукой Солдат подхватывает тактическую сумку. Не задерживаясь ни на мгновение, он начинает шаг, такой же размеренный, какой не менялся уже много часов и существовал, независимо от усталости или расстояния, которое им предстояло преодолеть.       На короткое мгновение внутри у Авелины становится удивительно спокойно, но едва её нога соскальзывает чуть в сторону, как Солдат мгновенно реагирует, его металлическая рука ложится между под одно её бедро, удерживая тело ровно. А Авелина вздрагивает так резко, будто её ударило током.       Внутри неё всё болезненно сжимается.       Авелина не кричит и не пытается вырываться. Она злится на себя за слабость и на него за то, что он снова оказался сильнее, всё происходящее кажется пугающе привычным, не жестоким, а именно привычным, будто подобное сопровождало её всю жизнь.       Психологические мучения никогда не бывают громкими, они не оставляют синяков и не ломает кости, они просто остаются рядом день за днём.       Куда вообще Солдат несёт её?       Этот вопрос остаётся без ответа, как вдруг он неожиданно ускоряет шаг.       Маршрут требует лишь выполнения.       Всё, что находится впереди, не становится целью, это просто следующая точка, следующее действие, продолжение без начала, без конца и без причины.       Авелина выдавливает из себя единственный вопрос, который крутится у неё в голове с того самого момента, как он поднял её на плечо:       — Куда мы идём?       Авелина не получает ответа.       Может быть, он тоже бежит.       Так же, как совсем недавно бежала она.       — Почему ты меня не убил? — шёпотом спрашивает Авелина, не рассчитывая, что он вообще услышит. Это звучит скорее как просьба и упрёк, чем вопрос.       Она не ждала пощады, никогда её не просила и не пыталась заслужить.       Она лишь не понимает, почему всё ещё жива.       — Приказ.       Он просто выполняет задание.       Если завтра ему прикажут нести её тело, он понесёт.       Если прикажут выстрелить ей в затылок, он выстрелит.       Так же спокойно.       Так же без колебаний.       Авелина закрывает глаза. Под её грудью размеренно поднимается его плечо. Каждый шаг слегка встряхивает тело. Снег продолжает негромко поскрипывать под его подошвами. Лес снова погружается в тишину.       Если он действительно исполняет приказ, чей именно? ГИДРЫ? Тогда её должны были бы доставить в Бастион. Почему же они уходят всё глубже в тайгу? Почему Актив стрелял в своих? Почему не вернулся к поисковой группе? Почему не нашёл способ связаться с куратором?       У него должен был быть чёткий план.       Тогда почему они бегут не разбирая дороги?

***

Дата: 1942 год. Осень.       Дождь хлещет по лицу. Он льёт со всей той силой, на которую только способна осень в предрассветный час, когда ночь уже отступила, но день ещё не в силах согреть промёрзшую землю.       Солнца по-прежнему не видно, однако небо над головой успело посветлеть, превратившись в серо-голубой купол, который тяжело нависает над полем вместе с бледным туманом.       Туман этот медленно стекает по макушкам деревьев, обволакивает зубчатую линию холма, и оттуда, с высоты, кажется, за ними кто-то неотрывно наблюдает. Пронизывающий ветер забирается под ткань гимнастёрки, касается влажной кожи, становится зябко.       Липкие мысли роятся, мешая сосредоточиться.       Грязь с влажным, чавкающим звуком втягивает сапоги, словно тянет остановиться, перевести дух и уступить этой бесконечной трясине, что тянется до самого горизонта. Мышцы гудят от напряжения уже так долго, что боль кажется привычной, как собственное дыхание.       Спина ноет, под ногтями забилась мокрая земля, а в ушах стоит тяжёлый, вязкий гул, который уже невозможно отличить ни от дождя, ни от собственного прерывистого дыхания, ни от глухих ударов сердца, отдающихся в висках.       Баки бежит, каждый шаг даётся с трудом, ноги будто налились свинцом. Вода внутри сапог натирает ступни, но это онемение становится почти облегчением. Мокрая гимнастёрка липнет к спине, ремень винтовки врезается в плечо, оставляя рубцы, каждый новый шаг отдаётся в сбитом колене.       Вдохи короткие и рваные. Во рту стоит металлический привкус крови, так хочется сплюнуть всё это, хочется остановиться хотя бы на секунду, чтобы перевести дух, но он лишь сильнее стискивает зубы.       Икру сводит судорога, однако он продолжает бежать, потому что должен, потому что за его спиной остаются шестеро — шестеро новобранцев, которые смотрят на него так, будто он действительно знает, что делать.       Все они такие же молодые, как он, неуклюжие, никто толком не умеет держать строй, никто не знает, как не потерять лицо, когда грязь летит прямо в рот и забивает глаза.       — Левый фланг! — кричит Барнс, голос его срывается на хрип, глотка пересохла, хотя вода льётся с неба уже целую вечность. — Не в линию! Холт, чёрт тебя дери, ты оглох?!       Винтовка снова дёргает плечо, ремень сильнее впивается в кость, под лопаткой неприятно хрустит. Боль превратилась в привычный фон, такой же постоянный, как и голос инструктора, который то и дело раскалывает воздух, словно удар кнута.       Старший сержант орёт о том, что если они не могут пройти даже учения, то на фронте им делать нечего. За долгие недели Баки привык к этим крикам. Они стали такой же частью серых холодных будней, как бесконечные марш-броски.       Позади кто-то хрипло выдыхает, спотыкается и с тяжёлым, чавкающим всплеском рухает в жижу. Барнс машинально оборачивается на звук, этого короткого, мимолётного взгляда оказывается достаточно.       Собственный сапог глубоко уходит в хлябь, нога предательски соскальзывает, грудь с силой ударяется о мокрую землю, перед глазами на мгновение темнеет, а в груди всё сжимается от острой, жгучей злости.       Баки рвёт себя с земли, почти выдирая сапоги. Траншея оказывается прямо под ногами, он карабкается наверх, одновременно подтягивая за собой Беккера — совсем ещё юнца с испуганными, по-щенячьи круглыми глазами, ккак у Стива в те минуты, когда тот терялся и до сих пор путает право с лево.       Ладонь парня снова и снова соскальзывает по мокрой, скользкой земле, пока Баки, выругавшись сквозь зубы, не хватает его за ремень и не выдёргивает наверх, на твёрдую, уже утоптанную ногами других солдат землю.       — Сержант Барнс, я… — начинает Беккер, но Баки перебивает его, не давая договорить.       — Мать твою, Беккер, закрой пасть! — рявкает он, хотя всё равно не отпускает его, держит за ремень, пока парень не встаёт на ноги. — Я тебя и без того тебя вытащил, не дёргайся!       И всё равно не бросает его.       Баки вообще никого из них не бросает, несмотря на то, насколько они сейчас раздражают его своей неопытностью, собственной беспомощностью или тем, сколько ошибок совершают, сбиваясь с шага и нарушая строй.       Они его команда, его люди, а значит, он отвечает за каждого. Где-то внутри сухо щёлкает, словно взводится курок. Напоминая о том, чего он боится признать даже самому себе.       Пока ноги продолжают двигаться почти без участия сознания, автоматически, память неожиданно подсовывает ему совсем другую картину, яркую и до боли отчётливую: серая газета, что несколько дней лежала на столе в казарме, оставленная кем-то ещё во вторник, но замеченная им только к пятнице.       На первой полосе была фотография. Не сразу он понял, что смотрит именно на Авелину. Лишь спустя мгновение сердце неприятно ухнуло куда-то вниз.       Её светлые волосы были высоко собраны, у висков мягкими волнами лежали выбившиеся пряди, а взгляд оставался таким серьёзным, знакомым до тяжести в груди. Именно так она смотрела на него тогда, когда тихо попросила не уезжать.       На ней было платье — не слишком строгое, но и не вызывающее. Тонкая ткань мягко облегала её фигуру. Он не знал, какого оно цвета, но почему-то думал, что если оно светлое, может быть, голубое, то наверняка подчёркивает её глаза.       А рядом с ней стоял чёртов Говард Старк.       Его ладонь лежала на её талии слишком свободно, слишком уверенно, словно имела на это полное право, а смотрел он на неё совсем не так, как смотрят на коллегу.       Уж Баки-то прекрасно умеет различать такие взгляды.       Статья оказалась вовсе не научной, а обычной публикацией в светской хронике о театральной премьере, и от злости ему захотелось разорвать газету на мелкие кусочки.       Вернее, от ревности.       Было больно, обидно и неожиданно страшно.       — Фланг правее, Вудс! — выкрикивает Барнс, собственный крик возвращает его обратно в чувство. — Я сказал — правее, чёрт! — прорычал он.       Он уже почти не чувствует собственных пальцев, сапоги становятся непомерно тяжёлыми, во рту стоит привкус мокрой земли.       Баки знает, что Авелина работает со Старком, знает, что она талантливый специалист, знает из писем и самого Старка, и именно поэтому увидеть их рядом оказалось почти невыносимо. Это чувство не совсем похоже на ревность — оно ближе к панике.       Они переходят канаву, солдаты выбираются наружу, дрожа, как промокшие псы, винтовки скользят в синих пальцах, движения становятся бездумными.       Баки вдруг вспоминает, как за неделю до школьного бала, когда Авелине только должно было исполниться шестнадцать, она едва ли не умоляла его научить её танцевать. Хотя бы немного, лишь бы не выглядеть полной дурой. Он долго ворчал, уверяя, что и сам танцует так себе, но Авелина смотрела на него с таким упрямством и надеждой, что в конце концов он всё-таки сдался.       Сначала он просто поставил её правильно, сам остался в ботинках, а она специально надела носки, чтобы не наступить ему на ноги. Барнс медленно показывал шаги, придерживая её за запястья, подхватывал под плечи, когда она теряла равновесие. Они кружились под счёт: раз-два-три, раз-два-три.       А потом был тот зимний вечер. Бал. Авелина пришла в красивом платье, отвела его в сторону и первой поцеловала.       — Я люблю тебя, Баки.       Он тогда замер, совершенно сбитый с толку. В те годы он не испытывал к ней ничего похожего на любовь. Наверное, будь они одного возраста, всё могло сложиться иначе, но вышло иначе.       Сейчас ему невыносимо хочется вернуться в её комнату с выгоревшим абажуром, просто смеяться и не думать о войне.       Сегодня четверг, день писем, когда почта приходит после обеда вместе с хлебом и кислым супом, но до этого нужно ещё пройти марш, полосу препятствий и грязь по колено, ругань инструктора.       Он сейчас подозрительно молчит, лишь наблюдает за ними и будто терпеливо ждёт, когда Барнс наконец сорвётся.       Баки отчаянно надеется, что в письме Авелина расскажет о Старке и всё объяснит.       Он с силой стискивает зубы и кричит, чтобы все двигались дальше, чтобы не теряли линию, чтобы через канал бегом, и первым спускается вниз, руки уходят по локоть в ледяную воду, сапоги глубоко вязнут.       Позади кто-то ругается, кто-то зовёт его по имени, кто-то кашляет так, словно лёгкие сейчас разорвутся, а это даже не настоящая линия фронта. Кто-то снова падает в грязь, Барнс разворачивается, снова хватает одного из своих за ремень, тянет вверх, поднимает, уже не разбирая собственной ругани.       Он надеется, что вечером, подойдя к почтовому ящику, найдёт долгожданное письмо, торопливо вскроет конверт и прочитает:       «Баки, я скучаю. Пожалуйста, возвращайся скорее!»       И этого будет достаточно.

***

Дата: 1991 год.       Авелина Старк выходит из здания «Старк Индастриз», стеклянные двери закрываются с щелчком, на мгновение ей кажется, будто где-то хрустнула кость.       Она кутается в шарф, ощущает себя голой, словно больное тело, оставленное на холодном полу. Её ресницы быстро намокают, в горле остается странный привкус, кожа на скулах кажется натянутой слишком плотно, будто прилегает к костям сильнее, чем должна.       Руки сами уходят в карманы, это привычно, так же беспомощно, как чувства ребёнка, которого внезапно вызвали к доске и требуют рассказать о самом себе.       Что-то изменилось.       Авелина не слышит ни шагов, ни голосов, но появилось ощущение чужого присутствия, оно не имеет формы, не поддается объяснению, будто возникла ещё одна тень, которую невозможно увидеть боковым зрением. Будто кто-то долго смотрит ей в спину, и от этого становится не страшно, а тревожно настолько, что невозможно понять, когда именно это чувство появилось.       Оно живет где-то под затылком, отдается напряжением в шее, прячется в суставах, и стоит сделать шаг, как кажется, будто что-то мелькнуло сбоку, не человек, а просто присутствие.       Мокрый асфальт поблескивает под ногами. Фонари не столько освещают улицу, сколько наблюдают за ней мутными желтыми глазами, Авелина хорошо помнит фотографии после аварии. Помнит лица родителей.       За окнами домов мигают рождественские гирлянды, напоминают ей о счастливом детстве, и о времени, когда она ещё верила, что добро действительно побеждает. Или, может быть, она просто слишком много думает.       Улица тянется перед ней длинной пустой полосой.       Пальцы внутри карманов не слушаются, суставы тихо похрустывают, пока она сильнее сжимает кулаки. Тело предлагает ей остановиться, вернуться назад, сделать вид, что этого вечера никогда не было.       Он где-то рядом.       Не обязательно за спиной, может быть, впереди, может, скрывается среди домов или в отражениях витрин. Он не преследует её шаг в шаг, кажется, он уже находится там, куда она только идёт, терпеливо ждёт, так же неизбежно, как пуля ждёт момента, когда нажмут на спусковой крючок       Белый пар вырывается изо рта и тут же растворяется среди шороха шин на мокрой дороге, ветер пробирается под воротник пальто, находя самые открытые участки кожи. Авелина снова подносит ладони к лицу, согревая их дыханием.       Высоко над головой один за другим гаснут огни лабораторного корпуса, сообщая о завершении рабочего дня, улица становится ещё темнее. Бесшумно начинает идти снег, крупные хлопья медленно оседают на поверхностях, словно пепел.       Авелина непроизвольно ускоряет шаг, она хочет оставить позади момент, когда ещё можно остановиться и повернуть обратно.       Машины мимо проезжают редко, оставляя после себя блики фар на витринах, и только где-то вдалеке человек курит, сидя на ступенях музея, кончик сигареты вспыхивает и снова тускнеет.       Ей кажется, что кто-то остановился позади в нескольких десятках метров и молча наблюдает за ней. Между вдохом и выдохом Авелины появляется странная задержка, грудная клетка будто сомневается, стоит ли делать следующий вдох. Учащённый пульс она упрямо объясняет усталостью, горечь во рту — кофе, а остальное списывает на воображение.       Актив смещается влево, переходя на параллельную улицу. Его дыхание подчинено ритму, руки свободны, со стороны он кажется безоружным, хотя левое плечо привычно принимает вес металлической руки, покрытой тонким инеем.       Каждый шаг выверен, ни одного бесполезного движения. Химия гасит болевые сигналы и чувства, зрение остаётся предельно чётким. Память выводит информацию: цель — Авелина Старк, статус нестабилен, данные неполные, рекомендации — наблюдение, захват, допрос, ликвидация допускается только при подтверждённой попытке бегства и в крайнем случае!       Система фиксирует короткий внутренний отклик, когда взгляд задерживается на руке Авелины Старк, прижатой к её груди: она что-то скрывает. Импульс возникает и почти сразу подавляется, интерес не предусмотрен программой.       Шаг Авелины становится быстрее, она торопится уйти с холодной улицы домой, ускоряется и петляет, значит, маршрут знаком, скорость движения постепенно растёт, напряжение в плечах тоже, она ещё не знает или не хочет признать, что уже знает:       Её кто-то преследует.       Старк машинально пересчитала все окна, за которыми мог бы стоять неизвестный, и ни одно не кажется ей безопасным. Сворачивая за угол, Авелина всё-таки оглядывается, улица остаётся пустой, только фонарь на противоположной стороне мерцает неровным светом, а в глубине двора, на балконе четвёртого этажа, неподвижно стоит чей-то силуэт, облокотившись на перила.       Она задерживается всего на секунду, присматривается, и балкон пуст.       - Показалось, — говорит она себе.       Вход в метро встречает её дрожащей вывеской, под которой не горит половина ламп. Она быстро спускается вниз, придерживаясь за холодные металлические поручни. Внизу пахнет сыростью, перегаром, мочой и грязью, но здесь тепло, и здесь есть люди, поэтому Авелина не оборачивается.       Потому что боится, и вместо этого просто ускоряет шаг.       На улице снег продолжает кружиться в лучах фонарей, среди белых хлопьев неподвижно стоит один силуэт, снег ложится ему на плечи, цепляется за волосы, но человек даже не пытается стряхнуть его.       Актив наблюдает.       Каждый его вдох проходит через плотную маску, каждый шаг заранее рассчитан, расстояние до цели — двадцать восемь метров, видимость достаточная, угол обзора позволяет контролировать маршрут.       Но он не идёт за Авелиной Старк следом.       Она сильнее сжимает кулаки в карманах. Микрореакция, инстинкт распознаёт угрозу раньше сознания, разум продолжает искать объяснения и сглаживать тревогу, пока опасность не становится очевидной.       Зимний Солдат знает: скоро этот этап закончится, наступит момент, когда она обернётся и увидит его, но не сейчас.       Авелина стоит у самого края платформы, что-то внутри настойчиво требует оглядеться вокруг, не думать, не анализировать, просто повернуться. Она всё же разворачивается. Позади оказывается пусто, только тёмный тоннель, холодная сталь рельсов и ржавые конструкции станции.       Может, так действительно никого никогда не было?       На груди тихо звякает подвеска, Авелина задерживает дыхание. Она медленно делает шаг назад, не сводя взгляда с рельсов, думает о том, что, если однажды этот шаг окажется последним.       В конце платформы загорается красный сигнал, предупреждая о приближающемся поезде. Воздух начинает вибрировать от далёкого гула, Авелина переводит взгляд на тёмный зев тоннеля, откуда должен появиться состав.       Поезд выныривает из темноты с нарастающим грохотом, его свет сначала ослепляет, а потом разрезает пространство на тени и блики. Авелина делает шаг в сторону, пропуская встречный поток воздуха, который вырывается из тоннеля.       Она заходит в вагон, двери закрываются за ней с шипением. Металлический пол слегка покачивается, она хватается за поручень, кожа на ладонях липнет к холодному металлу.       Вокруг люди, несколько лиц, уставших и безразличных, кто-то читает газету, кто-то закрыл глаза и спит, привалившись к стеклу. Авелина переводит дыхание и позволяет себе расслабить плечи, хотя бы на мгновение.       Вагон трогается, свет за окнами сначала превращается в жёлтые пятна, а потом и вовсе исчезает, когда поезд ныряет в чёрную толщу тоннеля.       Она смотрит в отражение в тёмном стекле напротив — там, за её спиной, в соседнем вагоне, виден край чужого плеча. Она не видит лица человека там, только очертание фигуры, которая стоит неподвижно, не держась за поручни, балансируя с лёгкой устойчивостью.       Авелина отводит взгляд и закрывает глаза.       Она считает до десяти.       Открывает.       В отражении пусто.       Она выдыхает, этот выдох больше похож на всхлип, который она сдерживает уже несколько часов. Пальцы ослабевают на поручне, она позволяет себе присесть на свободное место у двери.       Она едет домой.       Она в порядке.       Вагон начинает замедляться, за окном снова появляются жёлтые огни станции. Авелина встаёт, готовясь выйти, но её тело уже не слушается так послушно, как раньше. Ноги слегка подкашиваются, и она ждёт, пока поезд полностью остановится, прежде чем сделать шаг к выходу.       Двери снова раскрываются с мягким шипением, она выходит на платформу, стараясь не ускоряться, не показывать никому, что внутри неё всё сжалось в тугой узел, который с каждой минутой затягивается всё туже.       Она идёт по длинному коридору к выходу, эхо её шагов разносится под бетонными сводами, смешиваясь с редкими голосами других пассажиров. Вдоль стен тянутся старые плитки с выцветшими узорами, лампы под потолком мигают, одна из них с тихим гудением гаснет как раз в тот момент, когда Авелина проходит под ней.       Она выходит на улицу, ледяной ветер снова ударяет в лицо. Снег уже не идёт, но на асфальте осталась тонкая белая корка, хрустящая под ногами. Авелина останавливается на мгновение, вдыхая полной грудью.       Небо над головой тёмное, почти чёрное, ни одной звезды.       Она поворачивает на свою улицу и идёт к старой многоэтажке с облупившимся фасадом, где на третьем этаже виднеется открытое на распащку окно, оставленное ею же утром. Авелина поднимается по лестнице, в подъезде пахнет неприятно.       Она достаёт ключи, вставляет их в замок, те входят в скважину с щелчком. Дверь открывается, она переступает порог, закрывая за собой дверь на два оборота.       Тишина.       Только редкие капли воды падают с её пальто на паркет. Авелина снимает верхнюю одежду и вешает на крючок. Её руки дрожат. Она подходит к окну, раздвигает жалюзи на пару сантиметров и выглядывает наружу, в темноту двора.       Под фонарём стоит фигура.       Не двигается. Не приближается.       Авелина задерживает дыхание.       А затем фигура исчезает, сделав всего один шаг назад, в темноту.       Авелина отпрянывает от окна, чувство, что за ней наблюдают, никуда не уходит. Оно остаётся под кожей, в затылке, в том месте между лопатками, где поселяется страх, с которым невозможно договориться.       Она садится на пол, прислонившись спиной к батарее, и закрывает глаза.