Глава 10. Любящие и ревнующие

Нежный шёлк ночной рубашки струился по коже, как прохладная вода. Ангела крутилась перед зеркалом, становясь то боком, то прямо, то пряча золотой браслет, то, наоборот, вытягивая вперёд руку с ним. Девушка не могла налюбоваться собой. Но сильнее удовольствия от дорогих обновок было предвкушение грядущей ночи. Натертые о шёлк соски Ангелы стали твёрдыми и чувствительными. При движении сорочка задевала их, заставляя Ангелу тихонько ахать от удовольствия. Скоро её стоны станут громче, когда горячие поцелуи инкуба осыплют каждый сантиметр тела, когда умелые пальцы сожмут и приласкают, а юркий хвост… О, на хвост Феликса у Ангелы были особенные планы. Уж не доводилось ей до этого сталкиваться со столь длинным и изворотливым мужским агрегатом. И девушке хотелось дать полную волю своей фантазии! Чувствуя, что между ног становится нестерпимо горячо и влажно, Ангела проскользнула из ванной в свою комнату, принявшись с нетерпением ждать своего любовника. Феликс как раз был внизу, нарезал фрукты и откупоривал вино. Красное сладкое! Раздумывая, как же начать прелюдию, Ангела села на краю кровати, потом подумала и легла в соблазнительную позу. Мимоходом взгляд девушки упал на шкаф, дверцу которого Лютер с Феликсом снесли с петель в драке. Сейчас дверка надёжно висела на своем законном месте. Феликс повесил ее обратно, а заодно и починил кучу всякой мелочи. Ну, просто идеал, а не человек! Хотя он ведь и есть не человек. Ангела рассмеялась собственным мыслям. А ещё тот дурацкий робо-пылесос из китайского интернет-магазина он тоже починил. — Прошу прощения за задержку, — инкуб осторожно приоткрыл дверь и вошёл, неся в одной руке блюдо с филигранно нарезанными фруктами, а в другой бутылку с вином и два бокала. — Я не нашёл штопор, — ища глазами, где бы все расставить, произнёс инкуб. — Вторая полка от раковины, — на автомате ответила Ангела, забыв, что хотела разыграть сценку наигранного возмущения, когда её любовник наконец явится. — В любом случае, пробка отлично вылетает и поддетая рогом, — Феликс усмехнулся, наконец определил угощение на свободную тумбочку и начал стягивать свитер. Наблюдая за незапланированным стриптизом, Циглер в очередной раз отметила не только отличное телосложение возлюбленного, но и те детали, на которые раньше не обратила бы никакого внимания. Вот, например, странное раздвоение лопаток, наверное, в этом месте каким-то невероятным образом выпускались крылья. А вот как инкуб втягивает почти метровый хвост, Циглер и вовсе представить не могла, но отчётливо видела, что тот появляется из кармашка над копчиком, а когда полностью вылезает, то у Феликса образуется небольшая впадинка вдоль хребта. Ангеле ещё тогда подумалось, а почему ей нельзя так втянуть лишний килограмм, чтоб и пиццу пожевать, а не вечно сидеть на диете из этих мерзко-зеленых брокколи. — Надеюсь, я прощен за опоздание? — слегка мурлыкнул Феликс, качнув головой. Он оставался в одних лишь джинсах. — Извинения звучали очень искренне, — подражая игривости любовника, Ангела подвинулась на край кровати. — И за твою искренность я сегодня останусь исключительно в одних твоих подарках. Рукой, на которой был золотой браслет, девушка подтянула вверх подол ночной рубашки. Феликс хищно облизнулся и в два шага оказался у ног Ангелы. Давая девушке возможность наблюдать все свои действия, инкуб сначала поцеловал пальчики на её ноге, потом лодыжку, щиколотку, колено, поднимаясь все выше и выше… И вот он целует внутреннюю часть бедра, чтобы в следующее мгновение коснуться жаркими губами нежного розового цветка. Ангела стиснула зубы, но всё-таки первые порочные, но такие приятные стоны вырвались из её груди. Одновременно с наслаждением девушка почувствовала, как нечто, похожее на змею, скользнуло по её бедру, поднялось вверх по животу, протиснулось меж грудей, приподнимая шёлк. И вот перед лицом Ангелы появилась «стрелка» инкубского хвоста. — Привет, негодник, — улыбаясь, сказала девушка, поцеловав пятую конечность своего любовника, нежно погладила пальцем. Она теперь на сто процентов знала, что это является чувствительным местом рогачей… То есть, демонидов. — Я хочу тебя! Хочу прямо сейчас! — не в силах противиться удовольствию, Ангела громко застонала, почти закричала, увлекая Феликса на кровать. Они помогли друг друг сбросить остатки одежды, не прекращая целоваться. Вот сейчас они вновь встанут едины! Две половинки, давно ищущие друг друга… Ангела готовилась слиться с тем, кого считала своей второй половинкой, видела, как тот навис над нею… Ещё немного… И тут на первом этаже раздался щелчок замка, звук шагов и звонкий женский смех… От этих звуков молодые любовники замерли, чувствуя, как возбуждение уступает место смятению. — Похоже, это мама, — почти беззвучно произнесла Ангела, растерянно глядя на Феликса. — Мне куда, в шкаф или в окно? — сдавленным голосом спросил инкуб, а его хвост дернулся вверх, сделавшись твёрдым и прямым, точно кочерга. Ангела уже знала, что у этих любвеобильных нелюдей так проявлялось сильное волнение. Девушка полежала, подумала, а потом аккуратно выскользнула из-под парня и подумала снова. — Ну, уж нет! Пойду знакомить! — боевито произнесла Ангела, натягивая халат, а потом добавила, глядя на удивленного возлюбленного: — Только хвост спрячь, а то моя мама к голому парню, может, и готова, но вот к парню с хвостом…

***

По вечерам в доме Майеров царили тишина и сумрак — и вовсе не потому, что вся семья любила ложиться рано, и даже не потому, что они старались экономить электричество. Такой график был навязан семье волевым решением герра Майера, и даже в его отсутствие все соблюдали режим. И только Елена Майер, подобно бледному призраку, беспокойно бродила из кухни в гостиную и обратно, ожидая, когда её супруг наконец вернется. Петра лежала на кровати, устремив задумчивый взгляд в потолок. В тишине дома она различала едва уловимые шаги матери на первом этаже. Отец опять задерживался. Это случалось все чаще, и Петра подозревала, что не только в бизнесе дело. Но все свои подозрения девушка держала при себе. На отца Петре было плевать, а вот маму жалко. Если ее догадки верны… такая правда тяжело ранит несчастную женщину, что до последнего бережёт огонек любви. Интересно, отец хоть когда-нибудь любил свою жену? Сейчас они трое, Елена и обе дочери, жили словно в клетке, в заложниках, и Петра пока не могла даже сама освободиться, а тем более помочь матери и сестре. Единственное, что оставалось делать, так это по полной пользоваться отсутствием отца. Сестры успели поиграть, подурачиться и даже посекретничать. Конечно, с семилеткой о многом не поговоришь, но теперь Петра точно знала, с кем Лиза делится карандашами на уроках — и понимала, что отец эту дружбу не одобрил бы. А теперь её младшая сестричка прикорнула под боком, свернувшись калачиком, ну, точно котёнок. Петре и самой задержка отца «на работе» сыграла на руку, и её поход в кафе остался совершенно никем не замеченным. Поход, после которого у девушки полностью перевернулось представление о человеке, которого она знает почти полжизни. Казалось бы, учишься с человеком с самой младшей школы, а в итоге узнаешь его только сегодня. Как такое возможно? Видно, Петра так зациклилась на своих перспективах и бедах, что совершенно перестала замечать всех вокруг себя. Ведь все люди для неё ступеньки, барьеры, что нужно перепрыгнуть, обойти или использовать, чтоб продвинуться… прямо как для отца! А теперь… Она знала, что Саймон Грюнер — умный, добрый, но совершенно замкнутый мальчик. Таким Петра помнила его с детства. А сегодня увидела таким же — и все же совсем другим. Возмужавшим, но таким же добрым, умным, чувственным и невероятно талантливым. И Габи оказалась совершенно права в том, что новая короткая причёска Саймону отлично шла. А его взгляд на мир, такой… нестандартный. Петра мечтательно улыбалась. Внезапный писк телефона вырвал ее из плена странных мыслей. «Привет… Я, наверное, поздно!.. Прости!» — беззвучно прочла Петра короткое сообщение от Саймона. Тут же последовало новое. «Я хотел сказать… Всё ли тебе понравилось? Надеюсь, я тебя ничем не обидел?» Петра мягко улыбнулась и напечатала ответ: «Я замечательно провела время. Спасибо тебе огромное!» Положив телефон на грудь, Петра погладила сестрёнку, убрала прядь волос, упавшую на нежное личико, а потом вдруг заговорщически улыбнулась сама себе. Взяв телефон, она написала Саймону: «Нужно будет как-нибудь повторить наше маленькое приключение». «Конечно», — тут же отписался Грюнер, а еще спустя секунду последовало неуверенное уточнение: — «Если ты захочешь». Конечно, она хотела! Повторить этот день, такой странный, неловкий, но какой же замечательный! Неторопливая поездка по старой части города, потом это странное и по-своему красивое кафе «Старый фонарь», замечательный кофе и такой необычный разговор. И ведь говорили они не на возвышенные темы, от которых Петру уже тошнило, а о всяких житейских пустяках и маленьких удовольствиях. Одной «Бесконечной истории» они посвятили чуть ли не полчаса! Вдруг Петра задумалась — а не слишком ли навязчиво вела себя она при встрече? Та же «Бесконечная история» — вряд ли Саймон позвал ее в кафе говорить о литературе! И вообще… она говорила о себе, а спрашивала ли она о чем-то Саймона? Была ли у него возможность рассказать что-то о себе? Ох, беда! Но, с другой стороны, опыта отношений как такового у Петры совсем не было по многим причинам, первая среди которых — даже не отец, а ее собственный нрав. Это для всех Петра жизнерадостная и открытая, а наедине с собой… Лишь бы забиться в норку, и чтобы все оставили в покое. А теперь всё так стремительно переворачивалось с ног на голову. Порою дважды за час. И спросить совета было не у кого. С мамой поговорить на эту тему Петре духу не хватит. И потом, все, что знает мать, может узнать и отец. А кроме нее… у Майер, в отличие от большинства девчонок, не было подружек, которым можно было бы душу доверить. Разве что… разве что у Габи спросить! Она искренняя и прямая как танк, и умеет хранить тайны, хоть, конечно, характер у нее не сахар. Но вот тут вырисовывается маленькая проблемка! Ну, как проблемка, шок-контент с отвисанием челюсти! Теперь у Петры вообще были сомнения, что Габи по парням. А с другой стороны, если не слишком присматриваться, то и Вилда была не олицетворением женственности, а скорее полной противоположностью. Может, из-за плохого зрения Габи и перепутала?! От столь нелепой мысли Петра чуть не захихикала вслух, но вовремя опомнилась. Ей совершенно не хотелось разбудить сестричку. А потом Петра посерьезнела и задала себе, пожалуй, самый важный вопрос. Как ответить на чувства Саймона?! С одной стороны, он их пока скрывал, но придет время, и все может случиться. А в том, что Саймон влюблен в неё, Петра уверилась на сто процентов. Возможная перспектива отношений одновременно пугала и манила. Но даже здесь Петра упиралась в стену своей неопытности! Отношения — ведь это не только приятные посиделки за чашкой кофе, но прежде всего доверие своему партнеру. А готова ли Петра довериться кому-то? Саймон был похож на такого человека, которому можно доверять. Отношение, доверие, так, дальше, что по списку? Свидания, объятия, долгие взгляды, поцелуи, а если идти ещё дальше… Тут Петра почувствовала, как краснеет до самых корней волос. Да уж, тут требовалось все решительно обдумать! А ещё лучше обсудить с Габи… И черт с ней, что та, кажется, лесбиянка… *** Саймон любил ночь в одиночестве. Любил странное чувство невесомости, когда мозг гуляет где-то между сном и явью, а тело расслабленно лежит на кровати. Но в этот раз все было совершенно иначе. «Нам нужно повторить наше маленькое приключение» — мысленно произнёс Саймон, пытаясь имитировать голос Петры у себя в голове. Она хотела с ним снова встретиться! От этого невероятного сообщения тело Саймона пробивало крупной дрожью, и хотелось вскочить с кровати, заведясь в радостном электро-буги-вуги! Это была победа! Маленькая, но победа! Петра обратила на него внимание, и, кажется, ей было приятно с ним общаться. Куда же повести её в следующий раз? Наверное, стоило что-то подарить? А что? Нужно подумать… или спросить у кого-нибудь. Саймон нахмурил лоб, пытаясь сообразить, с кем больше всего общается Петра. Кажется, ни с кем… Похоже, придётся задействовать Лютера, тот и черта разговорит. Или лучше Эрму? Девчонка девчонку ведь поймёт. Эх, и Эрма сегодня такое учудила, что и не уснёшь. Кровь вовсе не только в голову ударила. Чего Саймон не ожидал под вечер, так это стриптиза от ведьмы! Задумчиво поглядывая на телефон, юноша то и дело одергивал себя от пошлых мыслей. На днях мама как раз якобы невзначай устроила целую лекцию о подростковом онанизме. Слава богу, Эрма не разобралась, о чем идёт речь, а то у Саймона уши аж горели от маминого просветительского пыла. Иногда казалось, что она реально любила потроллить своего отпрыска. Ворочаясь на кровати, Саймон фантазировал о Петре, вспоминая, как украдкой наблюдал за девушкой на физкультуре. Каждое движение было наполнено грацией, а спортивная форма обтягивала сексуальные формы. Потом неожиданно в мыслях всплывала Эрма со своим купальником. В фантазии она позировала Саймону, улыбаясь своей жизнерадостной улыбкой. И последней, неожиданней всего, вспоминалась Алин. Как наяву, вампирша вновь появилась перед глазами юноши. И снова Саймон ощущал ее крепкие бедра, которыми она сжимала его тело, видел перед собой белоснежную, лишенную изъянов кожу, аккуратную талию, плоский живот, торчащие груди под расстегнутой блузкой. С опаской наблюдал, как мелькают за мягкими губами острые стригойские зубы. Когда она его прикусила за губу, то ощущение было таким, словно себя случайно черканул во время бритья. Но если в последнем случае хотелось добренько выматериться, то после укуса Алин боли не чувствовалось вовсе. Может, стригойская слюна обладает какими-то анестезирующими свойствами? Но больше всего в память Саймона врезались глаза вампирши. Светящиеся, словно у настоящего ночного хищника, а с другой стороны, этот сияющий взгляд придавал девушке необыкновенную красоту. Да, похоже, это было самое интимное воспоминание в голове Саймона. А ведь и правда! С Алин он был ближе, чем с кем бы то ни было. Он касался её, целовался с ней, а если б не удалось остановить девичью истерику… От того, что могло бы случиться, становилось жутко. Саймон, конечно, боялся не за себя, а за девушку. А после того, что он узнал, её стало попросту безумно жалко. Вот так, без любви, тебе просто подбирают пару, и ты должен, как племенное животное, плодиться. Понятное дело, почему Алин тогда так психанула… А что, если на неё опять накатит, но в этот раз на месте Саймона будет кто-то другой… Тут вообще кошмарная ситуация. Над Алин могут надругаться, или, наоборот, она кого загрызет. От этой мысли Саймону стало совсем страшно! Алин нужна помощь, а он и посоветоваться ни с кем не может, даже с Лютером или Эрмой! Он ведь пообещал никому не рассказывать. Значит, в ситуации придётся разбираться самому. Осталось только придумать, как аккуратно вывести Алин на разговор. В тягостных мыслях о грустной вампирше Саймон уставился куда-то в пустоту. А кровь отступила от всех лишних мест, в том числе и от лица. Вдруг навалилась усталость, захотелось уснуть. Но тут жизнь заставила взбодриться. — Не спишь? — не славившийся идеальной тактичностью Михель Грюнер распахнул дверь, встав на пороге. Спасибо, что хоть с ноги не выбил. — Похоже, что нет, — протирая глаза, Саймон привстал на кровати. — Это хорошо… Поговорить с тобой хотел, — подтянув к себе стул, отец сел и слегка наклонился к сыну. — Тут твоя мама вещи постирала. «Вот те новость», — мысленно усмехнулся Саймон. — И тут… — Михель вытянул из кармана хорошенько свернутый флаер и протянул его сыну. — Ты решил записаться в бойцовский клуб? — с некоторой надеждой спросил мужчина. Отец давно строил на Саймона планы о продолжении их семейной военной династии и искренне удивлялся странным, по его мнению, наклонностям сына. Михель цеплялся за каждую возможность, чтоб воспитать сына в соответствии со своими принципами, но только этому препятствовала жена, чьи взгляды в корне отличались. А сам Саймон отца уважал и, несомненно, перенял от него кое-какие черты «настоящего мужчины», но свое будущее точно видел иначе. — Да нет, — Саймон пожал плечами. — На улице раздавали, вот и схватил не глядя. — А, понятно, — герр Грюнер покачал головой, старательно скрывая разочарование. — И ты не станешь настаивать? — удивлённо спросил Саймон. Обычно его папка закатывал своим мнением похлеще катка. — Мама твоя говорит, что я на тебя слишком давлю, — Михель повёл плечами, вздыхая. — Мне проще пока отступить и перегруппироваться… А то ведь заклюет. — Она может, — согласился юноша. — В любом случае, это твоя жизнь. В нашей семье не было художников, может, ты первый, — с лёгким смешком произнёс Михель и, немного помолчав, добавил: — Слушай, а, может, ты хочешь себе мотоцикл купить? А то вон уже какой здоровый, а до сих пор на своей жужжалке катаешься. Саймон был бы не против, но у него была веская причина отказаться. — Ты хочешь, чтоб меня мама тоже заклевала? Михель криво усмехнулся от слов сына. — Ну, насчёт железного коня мы ещё потолкуем… А теперь отбой, рядовой, — с добротой произнёс мужчина. — И тебе, спокойной ночи, па, — ответил Саймон, а потом спохватился: — О, пап, есть две мысли. — Выкладывай, — остановившись на пороге, произнёс Михель. — Может, Эрме какую-то кровать купим, а то она так скрючивается на раскладушке, — вздохнул Саймон. — А ещё нам бы неплохо подлатать дыры на чердаке, а то сквозняк, а с дождями и до плесени недалеко. Михель задумчиво нахмурился: — Насчёт первого и сам об этом думал, а вот чердак… Молодец, что заметил, завтра глянем, что там можно сделать. Оставшись вновь наедине, Саймон попытался вновь расслабиться. Ведь, похоже, и ленивое воскресенье у него накроется медным тазом. Зато один кобольд ворчать не будет. Так что нужно было расслабиться и скорее заснуть, чтобы хотя бы выспаться нормально. И, может, это у него и получилось бы, если бы через несколько минут дверь его комнаты не скрипнула снова. — Саймон, ты спишь? — совсем тихонько спросила фрау Грюнер. Не услышав ответа, женщина на цыпочках направилась к одному из комодов, где имела привычку прятать презервативы для отпрыска. Приоткрыв один глаз, Саймон увидел, как мама с нарастающим удивлением на лице снова и снова перебирает носки. — Я их на ящик ниже переложил, — сквозь зевок сказал юноша. — Оу, ты не спишь, — удивлённо охнула фрау Грюнер, поправляя халат. И выдвинула второй ящик комода. Похоже, она и правда их пересчитывала. — Я, кстати, хотела поговорить, — присев на кресло, мама улыбнулась: — Я не займу у тебя много времени. «Так, а ты какой вопрос хочешь поднять?» — делая заинтересованное лицо, Саймон оперся на локти. Мать сложила пальцы в замок, помедлила, словно подбирая слова. — Твой папа думает, что я слишком на тебя давлю, но я ведь беспокоюсь о тебе. Он-то забывает, что ты натура творческая и чуткая, и тебе нужно особенное внимание. — Не понял, — Саймон нахмурился. — К чему ты клонишь? — Ну, ты сейчас находишься в том возрасте, когда чувства и гормоны путают мысли. Я не хочу, чтоб у тебя случилась какая-то психическая травма, что потом отложится на годы вперёд… — Мам… — понимая, что лекция может растянуться надолго, Саймон плюхнулся на подушку. — Только не злись. Понимаю, юношам трудно доверять свои переживания кому-либо, и многие изменения их тела для них являются… Хм, странными. Но ты не забывай, что твоя мама ещё и врач. Я на работе такие уникальные подробности выслушиваю. Так что давай абстрагируемся от того, что я твоя мама, и поговорим с позиции доктора. Что тебя беспокоит? «Вампирша с подростковым максимализмом! Где бы найти шторы, похожие на те, что спалила моя сестра, а заодно и на какие деньги их купить! И еще то, что Ева может швыряться огнем! А ещё мышцы после тренировки! Ужас как болят!» — мысленно перечислил Саймон, а так только пожал плечами, придав своему голосу особенно сонную интонацию: — Да нет, мам, все нормально, — и, конечно, зевнул в конце для убедительности. — Ну, хорошо… Думаю, сейчас как-то поздновато для откровений. Но если что, доктор Елена Грюнер выслушает самого дорогого пациента, — женщина мягко улыбнулась, встала с кресла и на выходе произнесла: — Спокойной ночи, дорогой. — Спокойной ночи, мам. Саймон опять остался один. Расслабление, веки тяжелеют, тело наполняется теплом, дыхание спокойное… и вдруг шорох, достаточно громкий, чтоб на него обратить внимание. — Эй, человек, не спишь? Нужно поговорить! — подражая родителям, проговорила Кики, а потом залилась писклявым смехом откуда-то из-под потолка. Саймон вскочил на кровати и швырнул в угол подушкой: — Хоть ты дай отдохнуть, свекла! — Косой, ты, человек! — насмешливо бросила на прощание кобольдин, затопав за стеной. — Ох, — Саймон упал обратно на кровать и прижал руку к голове: — Что за неугомонный дом!

***

Даже несмотря на наличие двух ванных в доме, несмотря на сложно выстроенный график, утверждённый на семейном совете, каждый вечер семьи Малаев заканчивался тем, что можно было спокойно назвать войной за душ. Сбившаяся очередь, перепутанные полотенца или чье-то желание отмокать подольше могло привести к тотальной «куче мала» с полетом шампуня аж в гостиную, и тогда погасить конфликт могла только Ленута Малай. А когда матриарх семейства была в гневе, все дети старались стать белыми и пушистыми, чтоб лишний раз не огрести. Вот и теперь, получив свою порцию шишек, малявки послушно выстроились в очередь, пока Алин мыла посуду после ужина. Простая механическая работа не мешала ей думать свои невеселые думы. Взять тарелку, намылить, ополоснуть… а в душе мрак и холод, и тут ни мыло не поможет, ни горячая вода. — Алин, у тебя все нормально? Наполненный заботой голос фрау Малай заставил молодую стригойку выпасть из своих раздумий. — Да… Да, все нормально, — ответила Алин, взяв следующую тарелку. — Точно? Если тебя что-то беспокоит, не стоит это держать в себе! — Ленута мягко улыбнулась и продолжила: — Просто ты сегодня тихая, ни Лютера не задирала, ни… — Мам, да всё нормально! — раздраженно бросила Алин, яростно натирая очередную тарелку. И застыла, осознав, что и как сказала. — Простите, тётя Ленута, — она виновато понурила голову, стараясь не встречаться с женщиной взглядами. — Ничего страшного, девочка моя, — фрау Малай улыбнулась своей особенной улыбкой, вроде и еле заметной, но одновременно очень светлой. — Иди отдыхай, а я тут закончу. — Хорошо, — тихо ответила стригойка, вытерла руки и вышла из кухни. На лестнице Алин чуть не столкнулась с «Малайским экспрессом». Орава малышни под предводительством Лютера бегала «паровозиком», держась друг за друга — такая «гимнастика» помогала усталым детям скорее отрубиться, а старшим — освободить хоть немного времени для себя. В иные дни Алин частенько сама возглавляла «экспресс», закладывая крутые повороты по лестницам и коридорам, но сейчас ей хотелось только тишины и одиночества. — Чего ты такая кислая весь день? — спросил на ходу Лютер, пряча за насмешкой заботу. — Лимон съела, — фыркнула Алин, покосившись на кузена. — Пха, тоже мне королева комедии! — саркастически усмехаясь, Лютер закатил глаза и тотчас был снесён оравой мелочи, а вот Алин успела увернуться и отскочить. Девушке казалось, что в одиночестве, в собственной комнате ей станет легче. Но когда шум и голоса родных остались за дверью, она поняла, что теперь ничто не отвлекает её от мрачных мыслей. Все в доме уже уснули, а она всё продолжала сверлить потолок взглядом. И снова видела перед собой бледное испуганное лицо, чувствовала, как её клыки скользят по юношеским губам, и ощущала на языке солоноватый вкус крови пополам со вкусом ментолового крема после бритья. Это было ужасно. Она с детства, чуть ли не с рождения знала, как важно себя контролировать, не давать волю звериным инстинктам, оставаться разумными, цивилизованными существами… Это было прекрасно! Кажется, она сейчас полжизни отдала бы за один глоток этой свежей, чистой крови. Живая кровь! Раньше Алин и не задумывалась, чем она отличается от консервированной. Она слышала истории, как некоторых стригоев жажда крови сводила с ума, они пили все больше и больше — куда больше, чем необходимо для существования, устраивали кровавые бани, убивая целые человеческие деревни… Их останавливали свои же собратья — быстро и безжалостно. Лучше убить одного безумца, чем дать людям повод для подозрений, а там и для расправы. Такое случалось и прежде, и сейчас — и всегда старейшины строго следили, чтобы вмешаться как можно раньше. Да, прежде эти истории удивляли ее, вызывали недоумение. Она и представить не могла, как сильно отличается «живая кровь» от той, что приносит Ленута Малай с работы. А сейчас? А сейчас девушка боялась, что сама, как те безумцы, не сможет сдержать свою жажду. И ведь поначалу все было нормально, но потом понемногу начали дрожать руки, обоняние обострилось до болезненного, а пакетированная кровь стала казаться вовсе безвкусной. Наверное, именно так чувствуют себя наркоманы в ломке. Но даже наркоманы могут не идти на поводу у своего желания, а «переломаться», вытерпеть и освободиться. Может, она тоже сможет перетерпеть? «Сама виновата, идиотка», — мысленно выругалась Алин, закусывая рукав пижамы. Когда делаешь это острейшими клыками, то ткань непременно портится. Девушка подумывала тихонько спуститься к холодильнику, чтоб выпить лишний пакетик, но понимала, что это ей совершенно не поможет. Ей хотелось той, самой что ни есть живой крови… Но где её достать? Охотиться в таком маленьком городке — безумие, и тем более там, где за порядком следит не кто-нибудь, а Дрэгос Малай. Да хоть бы и в другом городе… сесть на поезд, уехать наугад, чтобы никто на нее не подумал… Нет, не получится. Охота без разрешения нигде не останется без последствий, и вряд ли Алин хватит ума и терпения хорошо замести следы. Да она даже не представляла себе, как это делать! В учебниках о таком не пишут… Из-за этого её положение становилось ещё безнадежней. Хотелось выть, биться головой о стену. И даже поговорить не с кем. Разве что… Саймон Грюнер, тот самый Саймон, из-за которого… с которым… С которым у Алин почти всё случилось впервые… Первый поцелуй, первая живая кровь, первый разговор по душам и почти первый секс. Ох, уж лучше бы секс, теперь ее не ломало бы так! Точно, им надо поговорить. Он уже знает достаточно, чтобы понять остальное — и сумеет посмотреть на это со стороны. Она и хотела поговорить, ещё тогда в актовом зале, но чёртова Майер, нужно же было ей явиться в самый неподходящий момент… Надо все-таки найти способ остаться с ним наедине. Ибо признаваться семье было не только стыдно, но и боязно. Нет, девушка боялась не за себя, а за парня… Ведь именно она, дура, умудрилась втянуть Саймона в свои проблемы и вдогонку создать себе ещё и новых. Как на подобное мог отреагировать дядя Дрэгос? Алин до сих пор вспоминала, как он бушевал из-за того, что учудил Лютер. Хорошо только то, что ситуация разрешилась относительно благополучно. Алин перевернулась на живот, подмяла под себя подушку и глубоко задумалась. Она могла доверять Саймону, этому человеку. Остаётся только придумать, как его выдернуть на встречу без лишних глаз? А пока нужно постараться уснуть и при этом не пропороть клыками вторую простынь.

***

Лампочка под дешевым абажуром постоянно мигала и едва светила. Наверное, скоро перегорит. А Вилда уже какой день забывала купить новую. Да и слабый свет вроде какую-то романтическую атмосферу создавал. Вилда криво усмехнулась. Какая тут атмосфера, если последние два с половиной часа они с Габи трахались, как кролики… Ну, ладно, как крольчихи. Да и просыпаться Вилда совершенно не собиралась, если бы кое-кто, пристроившийся на её руке, нафиг её не отлежал. Приподняв голову, Вилда посмотрела на Габриэлу, что спала сном праведника и тихонько сопела, стянув на себя всю простыню. — Эй, засоня, ты мне руку отдавила, — шикнула великанша, пытаясь аккуратно стряхнуть любовницу. Но Габи только буркнула что-то неразборчивое сквозь сон и еще крепче прижалась к боку своей партнерши. При этом она повернулась так, что колечки в маленьких сосках такой же маленькой груди сверкнули почти ослепительно. Оказывается, лампа светила вполне ярко… даже как бы не слишком ярко. Кстати, о наличии у Габи пирсинга знали только они двое. — Ну всё, хорош! — фыркнула Вилда, решительно встряхнув партнершу. — А?!.. Чего?! — Габриэла вскинулась на кровати и завертела головой, точно встревоженный сурикат, а потом, близоруко щурясь, уставилась на Вилду: — Чего будишь? — Ты мне руку отдавила, — проворчала Вилда, разминая основательно затекшую конечность. — А, понятно, — все ещё пребывая в полусне, ответила Габи. — Кофе будешь? — Давай, — согласилась Франц. Габи нехотя соскользнула с кровати, нашарила свои очки. Потом с трудом нащупала одну из футболок Вилды, которая на её тощей фигуре висела, как туника. Хотя великанша была совершенно не против, чтоб та ходила просто так, демонстрируя филейную часть. В дверь Габи вписалась с трудом, Вилда ещё хотела выкрикнуть «Осторожно», но не успела, и ее подруга стукнулась об косяк, хорошенько выругавшись. Видно, толку от очков маловато, когда спишь на ходу. Откинув голову на подушку, Вилда уставилась куда-то в одну точку. Неделя выдалась чересчур бурной, и тело великанши гудело от усталости. Нет, она, конечно, тут сама виновата: набрала дополнительных смен на работе, контролки в школе, так Вилда ещё и на свою голову свалила разборку с рогачами, а также одну плаксивую никсу. И если с инкубами великанша связалась из-за сестры по общине алайсиагов, то вот с никсой — только из-за подстрекательства одной чересчур энергичной ведьмы. Но это всё потом, а сейчас нужно хоть как-то свалиться с кровати и дотопать до кухни. Некоторое время Вилда раздумывала, надеть что-либо или спокойно шататься по жилищу нагишом. Все равно они тут только вдвоем. В этой однокомнатной чердачной квартирке было бы тесно даже гному, а уж тем более ей, при ее великанском росте. Но это было единственное отдельное жилье, которое восемнадцатилетняя Франц могла себе позволить, успевая совмещать учёбу и работу в бойцовском клубе. Брать деньги у матери Вилде гордость не позволяла, а уж возвращаться обратно в общину к сёстрам и тёткам… Ууу, лучше уж подобрать халтурку с подпольными боями среди теневиков. Многие хорошо платили, чтоб посмотреть, как великанша метелит лешего, ну или наоборот. Но это всё потом… А сейчас кофе, кофе и ещё раз кофе. Ну, может, ещё немного потрахушек, не понедельник же завтра. Натянув шорты, Вилда дошла до кухни, зевая на каждом шагу. Габи как раз заканчивала заваривать кофе. Поставив турку обратно на плиту, очкастая коротышка стала механически размешивать сахар. Наблюдая эту картину, Вилда взяла чашку и сделала отменный глоток. Сливки она, кстати, тоже забывала купить. — Полегче, лошадка, — пискнула Габи, вскинув брови. — Кофе кружками хлебаешь! — Ой, избавь меня от нотаций, — фыркнула Вилда, закатив глаза. — И так из-за тебя на тофу подсела. — А что? Вкусно и полезно, — заводя свою шарманку, Габи пожала плечами и присосалась к чашке. — Рёбрышки — моё всё! — запротестовала Франц и тоже сделала глоток. Между девушками повисло молчание. — Знаешь, целый день думаю, — вдруг сказала Габи, поправив очки. — Как так получилось, что из переулка ты ушла раньше меня, а в итоге я ещё тебя здесь ждала? Вилда шумно раздула ноздри: — Но я же типа извинилась. Даже вон, ты сегодня сверху была. — Это, конечно, спасибо, что я сегодня у руля. Почаще бы! — Габи похабно усмехнулась, а потом посерьезнела: — Но все же? «Опять двадцать пять», — Вилда закатила глаза и на выдохе произнесла: — Кильку Фишер знаешь? — Мммм, кажется, она из параллельного класса, — Габи нахмурила лоб и поправила очки. — А что? — Я с ней весь день и прошаталась, — допив кофе, Вилда блаженно выдохнула. — Главный перепуг нашей школы… Кстати, это по твоей парафии! — Моей?! — изумилась Габи. — Помощь слабым и обездоленным, — со смешком ответила Вилда и про себя добавила: «Хотя у тебя появилась конкурентка в лице одной ведьмы» — Ох, давай это завтра обсудим, а то мой кумпол уже ничего не соображает, — Габриэла охнула, морщась и массируя виски. Потом она встала и подошла к окну. — Да без проблем, — легко согласилась Франц. Если честно, она сама не знала, что теперь делать с этой никсой. Киль-то теперь смотрела на алайсиагу большими и жалобными глазами, как на защитницу и спасительницу, а еще как доверенному психологу жаловалась на жизнь, выкладывая про себя всю подноготную. И вот скажите, Вилде мало своих проблем было? А с другой стороны, она ведь просто отмудохала очередную мудачку и просто стала невольным слушателем душевных излияний Киль. Как прикажете помогать малявке с самооценкой ниже плинтуса?! Вилда вообще ни разу не интересовалась психологией и всегда считала, что правдорубство — лучший метод. Но тут он не проканал! Киль просто бегала за ней, как щенок, весь день. Спасла на свою на голову, называется. Раздувая ноздри от мыслей, Франц чувствовала себя чайником, что все никак не мог закипеть, но пар уже приподнимал крышку. А это значит: нафиг мысли, сгоняем пар! Приблизившись к Габи со спины, Вилда сгребла её в охапку. — Черт! — пискнула Лихтен, наклоняясь под весом любовницы, прильнувшей к её спине. — Не, тут ты ошибаешься! Хуже! — Вилда усмехнулась, обдавая шею любовницы жарким дыханием. Затем последовала череда поцелуев и покусываний. Габи до одури обожала, когда ей покусывают ухо, и великанша, смакуя каждое движение, заставляла подругу таять. А пока язык и зубы были при деле, руки тоже не скучали, проникнув под футболку. Левая рука сжимала груди, щекотала соски и с лёгкой издевкой подергивала за пирсинг, а вот правая скользнула по бедру, погладила ягодицы, а потом её пальцы нахально вторглись внутрь естества Габриэлы. Лихтен изогнулась, вцепилась руками в подоконник и тихо застонала, крепко зажмурившись. — Да, да, — задыхаясь от удовольствия, Габи развернулась, вырвавшись из хватки потерявшей бдительность Вилды. Они целовались с дикой страстью, одновременно пытаясь дойти до комнаты. — А, едрить! — выпалила Вилда, врезавшись задницей в стол и его сдвинув аж до другого угла крохотной кухоньки. — Решила заняться перестановкой? — хихикнула Габи, поправив очки и прильнув к груди подруги. — Да! Даже знаю, с чего начну! — Вилда оскалилась в не то угрожающей, не то заигрывающей улыбке. Одним размашистым движением великанша подхватила девушку под ягодицы и понесла в комнату. Что сказать, Габи для Вилды весила как перышко. Чтобы не свалиться в процессе обмена поцелуями, Лихтен обвила крепкий стан партнерши ногами и руками. Но это ей не сильно помогло, когда Вилда вздумала бросить её на кровать. Приземлившись, Габи засмеялась, сняла очки и осторожно положила их на комод. Не теряя времени, Вилда стянула шорты, не глядя, отшвырнула их ногой. Габи тоже собиралась снять футболку, но Вилда перехватила её движение в тот момент, когда голова Габи оказалась под плотной тканью. — Ух ты, решила встать у руля?! — Габи улыбнулась, не видя своей партнерши, но чувствуя каждое прикосновение. — Ну, сама говорила, что теперь моя очередь, — со смешком ответила Вилда и жадно поцеловала Габи. Одним из древнейших принципов алайсиагов было то, что свою любовь они дарят только самым сильным, целеустремлённым и воинственным мужчинам. А ещё лучше, чтоб этот претендент победил алайсиагу в честном бою. Тогда все сомнения отпадают сами собой, мужик достойный, берём. Конечно, с течением веков традиции немного менялись, но в большинстве своём избранниками воительниц были военные, полицейские или на крайняк профессиональные бойцы. Только вот что делать, когда судьба сыграла с тобой злую шутку? Из-за такого селективного отбора генетика у Вилды выдалась отменная: сила и живучесть великана с гибкостью и боевым нравом алайсиаги. Кстати, вот загадка — зная характер своей мамаши, Вилда до сих пор не могла понять, кто же кого уложил в койку… Второй, не менее важной традицией алайсиагов были близкие отношения между боевыми сёстрами. Ну, а что? Парня так просто на свиданку не позовешь, а сразу предлагать сватовской поединок — так родня не поймет. Да и Вилда в силу своего бунтарского даже по меркам их общины нрава больше хотела доминировать сама, чем наоборот. А если ещё проще, то трахает она, а не её. После первого оргазма девушки растеклись по кровати почти без сил. На мгновение оторвав голову от подушки, Лихтен с трудом выдавила: — Это было… Ох. — Может, третий раунд? — с дурной усмешкой спросила Вилда. Габи повернула голову и нахмурилась. Без очков она видела перед собой только нечто огромное, расплывчатое, да еще с голосом резким и пронзительным, как бензопила. — Да иди ты! — прямо в подушку буркнула Лихтен, а потом добавила неуверенно: — Ну, может, массаж? — Внутривлагалищный? — не унималась Вилда, продолжая улыбаться. — Иди к черту! — закричала Габи прямо в кровать, а потом тихонько проговорила спустя минуту: — Только нежно. — Ладно, постараюсь, — согласилась Франц и со стоном повернулась на кровати. Открыв комод, великанша швырнула на кровать пустой баллончик из-под дезодоранта, презерватив и бутылочку масла для массажа. Оно пахло то ли розой, то ли лавандой. У Вилды было плохо с запахами. Налив масло на ягодицу, Франц хлопнула по ней пятерней. — Эй, полегче! — взвизгнула Габи, чуть не подлетев. — Не отбивная же! — Расслабься, — миролюбиво заворковала Вилда, мягко растирая попку и спину, а заодно натягивая презерватив на самодельный суррогат. Приспособить пустой дезодорант для самоудолетворения Вилда с Габи додумались примерно месяц назад, но чтобы наловчиться в его использовании, понадобилось время. Гладкий, длинный, приемлемого диаметра, вот только колпачок сваливался в самый неподходящий момент. — Ну, что, я достаточно нежная? — придав своей интонации игривую хищность, Вилда нависла над подругой всем своим телом. — Почему мне кажется, что секс с тобой меня доконает?! — промолвила Габи, а потом улыбнулась уголками губ: — Но твою ж мать, как это приятно!.. Возьми меня, Гиена!

***

— Тише, дети, не шуметь, А не то услышит Смерть… Странная песня отдавалась эхом в темных катакомбах, сопровождаемая размеренными шагами и ровными, как стук метронома, ударами трости о камень. И один такой удар высек голубые искры, что поскакали по хитросплетенным проводам, идущим к причудливым механизмам. Одна за другой стали включаться лампы, и вскоре катакомбы наполнились холодным белым светом и мерным гудением электрических приборов. Лампы осветили и высокую человеческую фигуру, отбрасывавшую совершенно нечеловеческую тень, и стены, переходящие в сводчатый потолок, и стоящие на полках огромные колбы, внутри которых скорчились маленькие тела… Потом мрачная фигура со странной тенью исчезла за поворотом. Лампы погасли, и шаги затихли… И только песня все ещё звучала в вечной тишине подземелья: — Не смеяться, не шуметь! Вестник вам пророчит смерть!