Пролог

Сентябрь 1856 г.

Голос священника звучал торжественно, казалось, он заполнял собой все пространство от мраморных плит на полу до купола. Заодно он словно обволакивал тебя, точно мягким шерстяным покрывалом, дарил тепло, и сердце от этого сладко замирало от счастья. Слова, произнесенные только что священником, были столь желанны, что на какую-то долю секунды все происходящее показалось сном. — Венчается раб Божий Петр… во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, аминь! Петр чуть скосил глаза, посмотрел в сторону, на стоящую рядом Ларису; на губах у нее замерла счастливая улыбка. Лариса подняла на него взгляд, губы ее чуть дрогнули в улыбке, она еле заметно кивнула и вновь повернулась к священнику. Лариса сама выбрала эту церковь, еще когда они только собирались уезжать из Нежина. перед самым отъездом обмолвилась, что раз уж и впрямь речь о венчании зашла, и Петр Иванович шутить вовсе не думал, что она хотела бы венчаться здесь, в Церкви Святой Великомученицы Екатерины. — Знаете, меня ведь крестили именно в ней, — объяснила Лариса. Петр готов был и в Нежинский храм вести ее прямо в тот же день, когда принял решение уехать, и Лариса согласилась отправиться вместе с ним. — Поэтому… не смейтесь только, мне мечталось иногда, что хорошо бы и венчаться именно там. — Ну, значит, так тому и быть! — согласился Петр. Да попроси она у него что угодно: хоть дворец хрустальный, хоть венец алмазный, хоть луну с небес, — Петр в лепешку расшибся бы, чтоб угодить. Просто ради того, что Лариса нежно улыбнулась ему и сказала тихо: «Благодарю, Петр Иванович!» Или рассмеялась бы так, как она одна умела: звонко, заразительно; и чтобы глаза ее в этот миг сделались зеленее молодой весенней листвы, и ямочка на правой щеке появилась. Петр провел бы пальцем по нежной коже, поцеловал бы ее. Эту поистине необыкновенную улыбку любимой своей женщины Петр не променял бы, казалось, на целый мир со всеми его сокровищами. Сразу же после того, как они разместились в Черниговской гостинице, Петр заявил, что ему надобно отлучиться по делу. Он хотел сделать ей сюрприз, привести прямо в церковь, мол, вот — обещал и сделал. Но во взгляде Ларисы разглядел он вдруг некую растерянность, словно она не до конца еще поверила, что все происходящее — правда. Ладно, решил Петр, сюрприз ведь все равно получится, поэтому он, как нечто само собой разумеющееся, заявил, что ему всего-навсего нужно сходить и договориться со священником о венчании. Лариса ахнула, обняла его и, рассмеявшись от счастья, спросила только не ослышалась ли она. Потом, спохватившись, что у нее нет ни одного приличного, соответствующего такому знаменательному событию наряда, заявила, что абы в чем к венцу не пойдет, поэтому ей срочно нужно заглянуть в местные магазины готового платья. Принесенные коробки Лариса убрала в шифоньер, сказав, что хочет сделать ему сюрприз, поэтому покажет обнову только завтра. Утром она и впрямь предстала перед ним в новом, безумно красивом платье цвета слоновой кости, отделанном кружевом, с белым шелковым поясом. — Просто повезло! — рассказывала она, придирчиво рассматривая себя в зеркале. — Оно мне сразу понравилось да и подошло идеально! — Тебе все к лицу, дорогая, — отозвался Петр, любуясь ею. — Однако же, нам пора, если не хотим опоздать. — Я до сих пор поверить не могу! — воскликнула она уже у входа в храм. Усмехнувшись, Петр обнял ее за талию, притянул к себе: — Я же пообещал тебе еще в Нежине, прошу тебя, Лариса, не сомневайся… Она провела ладонью по его щеке: — Я не сомневаюсь, Петр Иванович! В вас я никогда не посмела бы сомневаться, но вы же сами видите… это так похоже на сказку, что я… — Идем же! — кивнул он ей. В ответ Лариса сжала его руку и решительно зашагала вверх по ступеням.

***

— Ну вот, дорогая моя супруга, — проговорил Петр, целуя ее, — теперь все у нас с тобою по-людски! Все так, как и должно быть. Ты довольна? — Как вы любите повторять, большего я и не желаю… дорогой мой супруг! — блеснув глазами, Лариса вновь прильнула к нему и счастливо вздохнула. Они вышли из церкви, и Петр не утерпел, вновь обнял ее, поцеловал… Какое же все-таки счастье сознавать, что нынче уже никто, ни один человек не посмеет осудить, посмотреть на них косо. — Я люблю вас, — тихо проговорила Лариса, вглядываясь в его лицо. — Не за это, — указав глазами на церковь, прибавила она. — Просто… люблю, и все! — Знаю, — улыбнулся он, зарываясь лицом в ее необыкновенные, шелковистые волосы. — Но нам же пора, зачем нам терять время, правда? Ранняя осень была к лицу городу и окрестностям: она уже позолотила кроны берез и кленов, и листва так и играла, переливалась желто-оранжевым золотом на фоне голубого неба. Петр шел рядом с Ларисой вдоль аллей городского парка и думал только об одном: наконец-то он свободен и по-настоящему счастлив. Никогда прежде он не чувствовал себя так хорошо. И никогда не был столь уверен в том, что сделал правильный выбор. Может быть, до этого он никогда не испытывал подобного, потому что не было рядом женщины, которую он любил и желал столь сильно. Той, с которой он хотел бы провести остаток жизни. Сколько там ему еще на роду написано? Лет пять, может быть, десять… Да хоть бы и год, хотя бы один день, один час, одно мгновение, но он будет счастлив! Здесь и сейчас Петр просто хочет вновь чувствовать себя живым. Он ведь и не надеялся уже, что это чувство, когда тебе в радость каждый новый день, вернется. Он утратил его давным-давно… После того, как разочаровался в той единственной, к ногам которой готов был бросить все. После того, как обвенчался все же с Анной. Конечно, Петр прекрасно понимал, что по-иному поступить не может. Да и отцу своему хотел доказать: он уже не мальчишка, он знает, как следует поступать порядочному и благородному человеку. Ну, а еще, к чему лукавить, он хотел… Нет, не отомстить, но просто доказать той, кто была ему в те дни дороже всех на свете, что никогда не простит ее. Прекрасно проживет и без нее. Собственно, он и жил. Нельзя сказать, что ему было плохо, или он был несчастлив, нет. Со временем Петр, по-своему, конечно, но научился радоваться жизни. У него было все: имя, состояние, жена — порядочная, скромная и благовоспитанная женщина, сын-наследник. Еще каких-нибудь десять-пятнадцать лет тому назад он любому, кто засомневается, уверенно заявил бы, что большего ему и не нужно. Но в один прекрасный день Петр понял вдруг, как же ему все надоело. Его жизнь превратилась в какое-то сонное, стоячее болото.

***

Собственно говоря, Петр чуть ли не со дня свадьбы жалел о том, что пошел на поводу у отца. Кто знает, переубеди он его тогда, сделай по-своему, возможно, жизнь сложилась бы иначе. — Вот что, Петька, — отец смотрел на него мрачно, исподлобья, и как правило, подобный взгляд и тон его не сулили ничего нехорошего, — дважды повторять не стану, так что выкинь дурь из башки! Вот тебе мое последнее слово! — Вы бы, папаша, не нервничали так, — усмехнулся он. — А не то, не дай бог, хворь какую наживете еще. Петр тут же пожалел о вырвавшихся невзначай словах; отец не любил и не понимал шуток: — Но-но! Поговори мне еще, паршивец! — прорычал он, погрозив сыну кулаком. — То всю плешь проел мне с женитьбой этой, а теперь что же, на попятный? Да ты подумал, как на нас смотреть-то станут? Что скажут? Червинский — человек без чести? Не бывать этому! Ишь ты, из-за первой встречной юбки готов себя на посмешище выставить, фамилию свою опозорить! — Но вы же сами против той свадьбы были, — пожал плечами Петр. — Говорили, мол, нету у Латыниных ничего, кроме имени, а на кой оно нам, и без него проживем! — Мало ли, что говорил, — буркнул отец. — Ты во-первых, уперся, как баран, ну, а во-вторых, я сто раз все обдумал. И… может ты и балбес у меня, каких мало, да все ж таки не такой дурак, каким кажешься. Пусть они и голодранцы, но денег-то у нас и своих хватит. А с древней фамилией породниться нам не помешает. Потому что тогда дети и внуки твои, Петька, станут не только богатыми, но родовитыми, титулованными! Все будут знать, кто такие Червинские! — Да нам и сейчас не плохо! — отмахнулся от него Петр. — Плохо ли, хорошо, но о девке своей и думать забудь! — отрезал отец. — Совсем рехнулся: дочь кабатчика под венец звать! Ты б еще на дворовой женился или из борделя девку приволок! — Отец… — начал было Петр, но тот отвернулся да небрежно махнул рукой: — Кончен разговор, поди прочь! Черт его дернул тогда брякнуть о своем желании жениться на Анне! Делай добрые дела после такого, корил себя Петр. Он частенько наведывался с отцом в дом его старого приятеля, Льва Аркадьевича Латынина. Тот, как и отец, любил шумные застолья, карты, вино и доступных женщин. Собственно, в этом их трудно было упрекнуть: оба они были людьми свободными, а потому имели полное право проводить свой досуг так, как считали нужным. Правда, отец Петра денег не считал. Как он любил выражаться: «Сам заработал, сам и трачу. Я капиталу своему хозяин!» Петр прекрасно знал, что отцу в свое время повезло выгодно распорядиться наследством, что оставил ему дед: он выгодно вложил часть состояния в какие-то ценные бумаги, продал лес, полученный в приданое за женой, матерью Петра, и средства эти направил на развитие и процветание имения деда. — Помни, — всю жизнь твердил Иван Львович Червинский сыну, — первейший долг твой — сохранить и приумножить то, что после меня тебе достанется. Для детей твоих, для их потомства, понял? Не разбазарь, смотри, Петька, иначе… Не прощу тебе этого никогда! А вот приятель отцов, господин Латынин, судя по всему, был как раз из тех, кто горазд разбазаривать нажитое славными предками. Он частенько просил в долг, причем, о выплатах по векселям забывал, и кредиторы ему уже не верили. С каждым днем он опускался все ниже, и дело медленно, но верно шло к логичной развязке: разорение пана Латынина было не за горами. Отец Петра даже начал подумывать о том, чтобы выкупить его векселя, дабы не пошло все с молотка, пусть это и могло положить конец их дружбе. Дочь Льва Аркадьевича, Анна, была застенчивой девушкой, скромной, преисполненной собственного достоинства. Петр украдкой наблюдал за нею, бывая у Латыниных дома, и ему было жаль ее. Те люди, которые наведывались в дом к ее отцу, дабы скоротать время за картами, также обращали внимание на дочь хозяина. Иногда они приглашали ее присоединиться к общему застолью. Отец радостно соглашался и приказывал: — Развлеки-ка моих гостей, Анька, не стой, как столб! Сыграй вон на бандуре своей, быстро! — Как скажете, батюшка, — потупившись, отвечала Анна и садилась за рояль. — Эх, пропадет ведь девка, — один раз обмолвился Иван Львович, когда они вернулись домой после очередной пирушки у Льва Аркадьевича. — Отец, — вырвалось тут у Петра, — а посватайте ее за меня! — Да на кой она тебе сдалась-то? Ее папаша даром что гультяй да пропойца, но о себе шибко уж высокого мнения. На нас как на выскочек безродных смотрит, несмотря на то, что живет, можно сказать, за мой счет. — А почему бы и нет, отец, — не отставал Петр, — смотрите сами, как удачно все сложится: у них имя, у нас состояние. — Али ты за ум у меня взялся, Петька, неужто дожил я до светлого часа? Я-то думал, тебя только и хватает на то, чтоб с дворовыми девками хороводиться. — Отец! — чуть смутился Петр. — Ладно уж, — махнул рукой Иван Львович, — чего ты вдруг застеснялся-то, как молодка в первую брачную ночь. Я ж понимаю: пока молодой, так и гуляй, коли душа твоя просит. Но знаешь, — задумался он, — время-то идет, и я уж сам подумывать стал, что пора бы тебе уже остепениться. А ты, вижу, и сам это понимаешь. Хвалю! — Так… что скажете? — взглянул ему в глаза Петр. — Подумаю, подумаю, — отозвался тот. — Может быть… не такую уж и глупость ты сморозил, и в этом и впрямь свой резон есть. Время шло, но отец, казалось, позабыл о том разговоре. Петр же стал реже бывать у Латыниных, поскольку однажды один из его закадычных приятелей отвел его скоротать вечерок в тот трактир на Подоле. С того вечера Петр точно рассудок потерял: дочь хозяина, как потом утверждали и отец, и все приятели, не иначе как приворожила его. И вроде бы ничего в ней особенного-то и не было: ну, высокая, стройная, с соблазнительными формами, тонкими чертами лица, коса ниже пояса… Но таких ведь пруд пруди, а в имении дедовском, пожалуй, и краше девки были. Однако же Петру никто больше не был нужен, кроме этой. Его драгоценной Любушки-голубушки. И он действительно стал задумываться о том, чтобы сделать ее своей женой. Ему казалось, она станет прекрасной хозяйкой, ибо была трудолюбива, умна и покладиста. Кроме того, с ней было весело, она знала много песен и прибауток и никогда не теряла хорошего расположения духа. — Ты одна — любовь моя, голубушка, никто мне боле не нужен! — повторял он, обнимая и целуя ее. — Ах, панэ, — смеялась она, отвечая на его ласки, — будет уж вам потешаться-то! — Я никогда еще не был так серьезен, поверь мне! — Да будто вы не понимаете, — покачав головой, грустно вздохнула его возлюбленная, — что ни отец ваш, ни друзья, ни все общество, — никто не примет меня. Не будет, ох, не будет нам с тобою счастья, Петрушенька! — Это мы еще посмотрим! — усмехнулся он. Петр надеялся все же, что отец его поймет, но увы, тот уже ухватился за перспективу породниться с Латыниными. Более того, он уже успел обо всем договориться со Львом Аркадьевичем. На слова сына, что тот полюбил другую женщину, отец рассмеялся, после чего велел Петру прекратить маяться дурью. Брак с Анной Латыниной — дело решенное, а что касается «всяких лавочниц», то Петр в своем праве. Пускай развлекается, никто ему мешать не станет. Но оборванок всяких вводить в панский дом — это уж слишком. Ну, а если сын вдруг вздумает выкинуть какой-нибудь фортель, то отец попросту забудет, как его зовут. — Прокляну и на улицу выкину, как щенка шелудивого! Я не шучу, Петька, ты меня знаешь. Вот тогда сам ступай хоть в кабатчики, хоть в половые и живи как знаешь. Петр в очередной раз поругался с отцом да и ушел, хлопнув дверью. Думал, проживет и без наследства, и без имени. Руки и ноги, чай, есть, не пропадет… Но Люба вдруг резко переменилась к нему и прогнала, даже на порог не пустила, заявила, что хватит с нее, наигралась. Да и не любовь то была, а так — блажь, больше ничего. Петр стоял перед закрытой дверью, точно парализованный, и не мог поверить, что только что, своими ушами услышал то, что услышал. Потом развернулся и ушел. Два дня пил в каком-то грязном подвале, который язык не повернулся бы назвать приличным заведением… А потом вернулся домой, попросил у отца прощения и вскоре женился на Анне, получил за ней в приданое старую усадьбу, принадлежавшую некогда ее покойной матери, и перебрался с молодой женой в Нежинский уезд. Единственным светлым пятном во всей его, так сказать, семейной жизни было рождение сына. Но… со временем Петр и в нем разочаровался. Анна не отпускала Гришку от себя ни на шаг, с самого рождения и до того дня, когда пришла пора отправлять его на учебу. Да и то, дай ей волю, навек бы к юбке свой пристегнула. Поначалу Петр еще пытался спорить, мол, из сына надо мужчину воспитывать, а не размазню, но потом махнул рукой. — Наш Гришенька такой милый и нежный мальчик! Он не выносит грубостей, как же вы можете быть с ним столь суровым и непреклонным, Петр Иванович! — выговаривала она мужу. А он всего-то отчитал мальчишку за лень: вместо того, чтобы приготовить урок, тот Бог знает чем занят был, вечно учитель на него жаловался. — Я деньги плачу и немалые, а он ворон считает, стервец! — кипятился Петр. — Вы только о деньгах и думаете! — кривилась в ответ Анна. И вот так всю жизнь! Ему одному приходилось вести все дела; помня отцовские заветы, Петр все силы отдал, чтобы фамилию Червинских знали и уважали все вокруг. Но со временем и это стало ему не в радость, Петр смертельно устал и от жены, и от сына, и вообще ото всего и всех… И тут вдруг он встретил Ларису. Смешно, но ведь именно сынку своему непутевому Петр обязан своим счастьем. Надо было сказать о том Гришке на прощание, то-то бы он изумился! А ведь не притащи тогда Григорий билеты в театр, не убеди Петра поехать на тот дурацкий спектакль, не увидел бы тот Ларисы, не узнал ее. Так и жил бы, как раньше, утратив всякий интерес к происходящему. Петр не хотел тогда ехать: что, скажите, в том театре хорошего? Кривляние одно, ничего более. Но Гришке очень уж хотелось «порадовать маменьку», а на деле, как подозревал Петр, позлить его. Григорию словно в удовольствие было сталкивать их с Анной. Раньше жена всегда старалась скрывать свои чувства: предоставляла ему свободу действий. Поначалу, в молодости еще, ему по душе была эта ее покорность, но потом, с годами, стала откровенно раздражать. Дело даже не в том, что жена постоянно была холодна с ним, хотя это тоже свою роль сыграло. Петр очень быстро понял, что в других местах он скорее получит то, чего не мог дождаться и добиться от собственной венчанной супруги. Но главное заключалось в том, что Анна лишь делала вид, будто ее устраивают все решения и действия супруга, а на самом деле она могла лишь взглянуть на него с явным неодобрением, недовольно поджать губы и бросить сквозь зубы: — Раз вы настаиваете… Не стану спорить, Петр Иванович. Но после жена все равно изыскивала способ поступить по-своему. Взять хоть эту ее блажь — воспитывать Катьку, как принцессу. Совсем уж надо было рассудка лишиться! И все ему на зло. Петру время от времени становилось любопытно, есть ли хоть что-нибудь, что способно вывести жену из себя? Ему даже хотелось, чтобы она, ну хотя бы приревновала его, что ли. Накричала, обозвала как-нибудь… По крайней мере, это свидетельствовало бы о том, что он ей не совсем еще безразличен. Но она упорно молчала, делала вид, что ей все равно, и презрительно морщилась, ежели ей были не по душе какие-то его слова. Один единственный раз она, что называется, взорвалась, закатила ему сцену ревности. Но на тот момент она сама стала Петру не просто безразлична, но откровенно противна. Если раньше он даже пытался оправдания найти ее холодности и отчужденности, иной раз даже самого себя винил в этом, то теперь — ему было все равно. Есть Анна, нет Анны — никакой разницы. Она стала ему совершенно посторонней, и его вовсе не заботили ее чувства. Тем более, что чувства и заботы ее были лишь о сыночке. Которому давно пора бы уж было отлепиться от материнской юбки. Что он и сделал, к слову, прилепившись тут же к жениной, точнее — к капиталам ее папеньки. Пусть Анна разливалась соловьем о нежной любви и трепетной Гришкиной душе, но Петр-то уж знает цену своему отпрыску. Словом, поехал он тем вечером в театр, лишь бы жена не зудела надоедливой мухой и хоть на время позабыла бы про косые взгляды в его сторону. Сын, что самое характерное, засвидетельствовав свое почтение невесте, которая также явилась в театр в сопровождении своего отца, попросту сбежал. А вот Петру пришлось сидеть, смотреть на все эти дурацкие прыжки, ох, простите, народные танцы, да героически бороться со сном. Тоска, одним словом, смертная весь этот ваш театр! Он уже сочинял в мыслях отповедь дражайшей супруге, хотя можно было бы ограничиться только лишь одним: это — первый и последний раз, когда он поддался на уговоры, и ноги его больше в Нежинском театре не будет. И вот в тот самый миг на сцене появилась Лариса. У нее в том балагане был сольный номер, и вот уж точно, одно ее присутствие помогло украсить совершенно убогий со всех точек зрения спектакль. Она была такая… живая, веселая, непосредственная. Ни в одном ее жесте, повороте головы, улыбке не было ни тени наигранности и фальши. Кабы все так играли там, глядишь, Петр и впрямь театралом заделался бы! На нее хотелось смотреть, рядом с нею даже дышать становилось легче. Он уже и забыл, что такое бывает, думал, оно уже не про него. Конечно, поначалу-то казалось, ежели и получится что, так не больше, чем обычная интрижка. Никого и не удивило бы, что мол, решил пан Червинский на старости лет приволокнуться за молоденькой актрисой — эка невидаль. Сама она поди за честь великую почитает, что такой человек ею заинтересовался. Может быть, окажись Лариса обычной «канареечкой», охочей до денег, славы и почета, тем бы все и закончилось. Он получил свое, так сказать, расплатился бы да и забыл о ней. Но Лариса оказалась совсем иной: прежде всего, она будто бы и не нуждалась в его покровительстве. Она говорила, что безусловно благодарна Петру Ивановичу за участие, ей лестно его внимание. Кроме того, Лариса давно чувствовала, что способна на большее, нежели быть обычной статисткой и выступать в кордебалете. — Так приятно, — пожимая ему руку, говорила она, — что хоть кто-то понимает меня. Петр смотрел на нее, держал за руку и понимал: пропал! Окончательно и бесповоротно. Влюбился, как мальчишка, и это в его-то годы! Но ему, как ни странно, было хорошо, потому что именно благодаря этому чувству он будто бы становился с каждым днем лучше, чище, добрее. И возвращаться к себе прежнему хотелось все меньше. А для того, чтобы навсегда стать другим, будто и вовсе переродиться, ему нужна была Лариса. Она заставила его открыть в душе то, что он считал давно уже похороненным, одно ее присутствие помогало ему почувствовать себя моложе и счастливее. Еще Лариса умела слушать, и когда Петр понял, что именно ей, как своему лучшему другу, может доверить то, что накипело за долгие годы у него на душе, он доверился ей. Она была удивительно чуткой и внимательной, всегда старалась успокоить, повторяла, что не стоит нервничать по пустякам, все как-нибудь да образуется. Разумеется, Петр ревновал ее, стоило заметить, как какой-нибудь молодой и нахальный донельзя хлыщ взглянул на нее с интересом, как его начинало разрывать от желания придушить наглеца. Он пытался было поставить себя таким образом, что не позволит «вертеть собой», дескать, он же мальчишка, к чему эти игры. — Да на каком основании вы меня оскорбляете подобными домыслами? — вспылила Лариса. — Я лишь требую объяснений! — не остался в долгу Петр. — Тон этот оставьте для своих крепостных, Петр Иванович! — отрезала Лариса. — Вот ежели надумаете поговорить как воспитанный человек, то милости прошу! Она ушла тогда, гордо подняв голову, и вся злость мигом слетела с него, а ревность испарилась, точно туман поутру. Лариса также не позволяла «вертеть собой», она знала себе цену, и это тоже влекло Петра к ней так сильно, что и передать нельзя. Ни одна женщина прежде не возбуждала в нем такой страсти, как Лариса, и очень быстро он понял, что не сможет жить дальше без нее. Она нужна была ему как воздух, вода, еда, — словом, вся жизнь его сосредоточилась на этой женщине. Да, он прекрасно понимал, что разделяет их слишком многое, но… Если он ее оставит, то это будет означать, что он вновь упустил свое счастье. Один раз он уже отказался от него, но тогда он был молод и глуп, а теперь на те же грабли наступать точно не станет. Он давно принял решение — остаться с Ларисой. Сразу после свадьбы сына забрал бы ее да и уехал как можно дальше: в столицу, в Европу, хоть к черту на рога. Туда, где они смогут жить вдвоем, и никто не посмеет их осудить. Да, все вокруг уже знали о его адюльтере «на старости лет». Старые дуры, приятельницы его милейшей женушки, уже успели надуть ей в уши, впрочем, рано или поздно это произошло бы. Нежин в конце концов город маленький… Но скажите на милость, будто эти курицы, а уж тем более и их мужья, сами были невинными агнцами! Петр ненавидел их всех, и особенно эту ханжу — Варвару Егоровну. Будто бы он не знает о ее приключениях и похождениях в молодые годы! Чай, с муженьком-то ее благоверным не раз и не два и в ресторациях, и в клубе за игорным столом встречались. Уж он и наслушался, благо, Никифор Лукич Кожемский язык за зубами держать не умел, особенно же когда на грудь крепко примет. Да и сынок-бездельник туда же! Начал, что называется, голос подавать. То Ларисе скандал устроил, то Петру осмелился в глаза дерзить: «Не смейте оскорблять мать! Ведите себя достойно, в ваши-то лета…». Да кто бы уж рот открывал! Петр ведь насквозь видит этого молодчика: волочится за Натали Дорошенко только ради ее денег, а сам глаз не сводит с крепостной Катьки. Вот уж Аннушка-то удивилась бы, коли прознала. Да только вряд ли поверила бы, что ее ненаглядный Гришенька — слюнтяй, тряпка и проходимец, каких мало. Впрочем… здесь, конечно, не одна Анна виновата. Как ни крути, Гришка и его сын тоже… В общем, год или два прожили бы они с женой порознь, а там, глядишь, Петр и развод бы выхлопотал. Может статься, и по-хорошему бы с женой договорился, кто знает? Он дошел уже до того, что готов был отказаться от имения, уступил бы его жене. Да, Червинка — его, если так можно выразиться, детище, он вложил туда не только уйму денег, но еще и свои собственные силы. Это — его дом, родные стены, которые, как говорится, всегда помогают. Но раз уж обстоятельства складываются таким образом, то он готов отдать этот дом жене, собственно, она таким образом останется при своем. Взамен же Анна даст ему свободу, и он будет волен жить как хочет и самое главное — с кем хочет. Но тут Анна устроила ему отвратительный скандал, начала попрекать тем, что он де «живет в ее доме», совсем уж стыд потеряла. И Петр тоже уже не сдерживался: во-первых, он заявил, что никогда не давал никому отчетов и сейчас не намерен, а во-вторых, припозднилась женушка слегка с этакими сценами. Не в тех она уже летах, дабы корчить из себя ревнивую девицу. Взглянув ей в глаза, он в тот вечер окончательно убедился, что эта женщина ему чужая, и всегда была такой. Петр тогда думал даже и свадьбу Григория проигнорировать, пусть бы Анна сама все и расхлебывала, так он был зол. Удержало его лишь то, что перед семьей Дорошенко компрометировать себя не хотел. Все-таки Александр — его хороший друг и деловой партнер. Ларису он пригласил только для того, чтобы лишний раз позлить и жену, и всех ее знакомых «святош». Разумеется, Лариса отказывалась, взывала к его рассудку, говорила, что не хочет причинить вред его семье, но он сумел убедить ее. Он и тогда, и сейчас, и потом — сколько бы времени ни прошло, на чем угодно поклялся бы, что не хотел, чтобы все окончилось подобным образом. Он не любил, а последнее время так просто терпеть не мог Анну, но никогда не желал ей смерти. Если подумать, то… сын прав. Да, Петр действительно виноват в том, что произошло, и если нужно, он непременно за этот грех ответит, когда время придет. Но сейчас он не станет делать вид, будто скорбит так, что жизнь ему не мила. Гришка-то и сам больше был занят Катькой; Петра не проведешь, он прекрасно видел, что тот буквально разум потерял из-за этой девки. Ничем хорошим это не окончится, если конечно сын за ум не возьмется. Но потерять еще и Ларису Петр не хотел. Не в этот раз. Теперь он от счастья своего ни за что не откажется. Когда она, несмотря на все его просьбы и уговоры, уехала из Червинки и дала понять, что намерена и вовсе его оставить, лишь бы не ссорить с сыном и невесткой, Петр и принял окончательное решение. Пусть сын остается в имении за хозяина, поживет один пока улягутся страсти, а они с Ларисой уедут, как и намеревались. И больше никто и никогда не посмеет осудить его за то, что он полюбил.

***

Когда они с Ларисой несколько утомились от прогулки, он решил «отметить сие знаменательное событие». Особо приличных заведений, правда, так и не нашли, и тогда они с Ларисой отправились в ресторацию при гостинице. Там было довольно мило, но так как они напрочь забыли о времени, то очень скоро старший из официантов, расшаркавшись самым деликатным образом, прямо заявил, что де «час поздний, и заведение уже закрывается». — Любезный, — Петр недолго думая выложил на стол ассигнации, — послушайте-ка, сегодня, — он повернулся к Ларисе, — я женился на самой замечательной и самой красивой женщине. И по такому случаю мы желаем веселиться! Лариса рассмеялась, а официант, смутившись, но забрав, впрочем, деньги, ретировался, пробормотав, что он от души желает пану счастья, и «сейчас все будет сделано в лучшем виде». Потом они вернулись в номер, вспоминая сегодняшний день, обсуждая завтрашний отъезд и то, где они остановятся в Париже и куда пойдут первым делом. Петр отдыхал, сидя в кресле, курил сигару и думал, что вот теперь наконец-то все его неприятности и горести позади. — О чем задумался мой любезный супруг? — Лариса подошла к его креслу, наклонилась и и обняла его сзади за плечи и шею. — О тебе, конечно же! — улыбнулся Петр. Он взял Ларису за руки, притянул к себе, заставляя сесть к нему на колени. — В частности о том, — он заправил ей за ухо прядь волос и поцеловал в шею, — что тебе очень к лицу этот наряд. — Это мой новый пеньюар, — чуть охнув, отозвалась Лариса, обвивая руками его шею, — я его специально берегла… для такого случая! — Но сейчас, я думаю, он тебе вовсе ни к чему! — шепнул ей на ухо Петр, стаскивая с плеча нежный шелк. Она не ответила, лишь покрепче обняла его и крепко поцеловала в губы. Было уже далеко за полночь; Лариса уснула, положив голову ему на плечо, Петр же еще некоторое время лежал без сна, просто наслаждаясь этим поистине необыкновенным моментом. Он был свободен. Ему не нужно было больше оглядываться и думать о том, что скажут о нем те или иные «ревнители нравственности». Он мог позабыть на какое-то время о о хозяйстве, о прибылях, продажах, новых подрядах, урожае и прочем. Рядом с ним сейчас была его любимая женщина, и ему было, чуть ли не впервые в жизни, тепло, уютно и на удивление спокойно с нею. Впереди у них было еще очень много дней, наполненных счастьем. Совсем скоро они с Ларисой будут гулять по Парижским бульварам, и наслаждаться обществом друг друга. Больше ничего уже не имело значения: он счастлив, как никогда еще не был в жизни. И пусть это никогда не закончится! Петр осторожно, чтобы не разбудить, поцеловал Ларису в щеку, улыбнулся и закрыл глаза. Через несколько минут он крепко спал.