Глава 5

Июнь 1831 г.

Отчет управляющего был безупречен, впрочем, другого Петр и не ожидал. Ефим служил на совесть, безо всяких нареканий. Отцу, как видно, удалось вышколить его как следует. Что ж, дела идут просто превосходно: прошел всего-навсего год, а имение, как в округе повторяют все без исключения, не узнать. Если так пойдет и дальше, к осени Петр получит сто десять тысяч чистого дохода. Часть денег можно будет выгодно вложить в ценные бумаги, часть, разумеется, пойдет на покупку новых угодий: один из соседей как раз думает задешево продать земли подле реки, граничащие с усадьбой Петра. Ну и дом нужно уже отстроить окончательно. А то вон, левое крыло — сарай сараем, там ведь совершенно невозможно жить. Тогда как ежели привести его в порядок, то, во-первых, можно будет перенести туда хозяйские спальни и кабинет, а в нынешней спальне — оборудовать комнаты для сына. Ведь он растет, ему скоро понадобятся и игровая, и классная комнаты, а там, глядишь, и еще дети народятся, им тоже место надобно. Правда, Анна Львовна считает, что Гришенька покуда слишком мал, и потому должен всегда находиться подле нее. Поэтому-то Анна и велела оборудовать детскую рядом с ее спальней. Поначалу-то, разумеется, спальня была у них с женой общая, но как только Анна узнала о своей беременности, она съехала в отдельную, ссылаясь на рекомендации доктора. Тот ее убедил, якобы так будет лучше для ребенка. Петр не возражал, он ведь не враг своей собственной жене и своему же сыну. Тем более, что поначалу Анна довольно тяжело переносила беременность, и доктора даже опасались, как бы не скинула. К счастью, все обошлось, ребенок родился здоровым и в положенный срок.

***

Тот день Петр запомнил практически по минутам. Анна почувствовала себя плохо ранним утром, еще даже не рассвело, и перепуганный Петр тут же послал Якова, сына Ефима, в Нежин за доктором. Как на грех дорогу развезло: конец марта как-никак, резко потеплело, снег стаял, потекли ручьи, — и Яков вместе с доктором увязли, что называется, по самые уши, когда до усадьбы оставалось чуть меньше половины пути. Доктору пришлось бросить незадачливого Якова вместе с коляской, и спешить со всех ног, дабы исполнить свой долг и заодно приказать, чтоб отправили кого-нибудь помочь вытащить коляску. Добрался он только к полудню, когда над Анной вовсю уже хлопотали Павлина и ее мать, тетка Матрена, первая на селе повитуха. Петр, обеспокоенный долгим отсутствием врача, согласился с предложением Павлины позвать повивальную бабку. — Вы не бойтесь, пан, мать моя свое дело знает, почитай, половину села нашего в свои руки приняла. Так неужто ж она Ганне Львовне нашей не поможет! — Ну, зови давай, — кивнул Петр, — раз этот доктор запропал не пойми где. Если явится — шкуру спущу! — прибавил он в раздражении. — Когда надо, так его и не дождешься, куда это годится! Правда, когда доктор все же приехал, и выяснилась причина задержки, гнев Петра обрушился уже на бестолкового Якова, который не додумался поехать в обход, благо, там дорога более удобная. Ефим покачал головой и пообещал пану лично выдрать сынка как Сидорову козу, но Петру, честно признаться, к тому моменту было уже не до того. Доктор же, переобув промокшие сапоги, направился прямо к Анне, после чего заявил, что волноваться попусту нужды нет, он де явился как раз вовремя. Когда за окном уже начало смеркаться, из спальни жены наконец-то раздался громкий детский плач, услышав который, Петр сначала вздрогнул всем телом, а после широко улыбнулся, хлопнув при этом в ладоши. — Ну, вот, Петр Иванович, поглядите же на нашего юного паныча! — Матрена, так и сияя от радости, подошла к нему и протянула маленький кружевной сверток. — Уж такой гарный хлопец народился — загляденье! — поддержала свою мать Павлина. — Сын у вас, Петр Иванович, — поддакнул им доктор, будто бы и без него Петр этого не понял. — Все хорошо, слава богу! — Дайте же и мне взглянуть на моего мальчика! — слабым голосом попросила Анна, о которой все, казалось, уже позабыли. — Ну, конечно, дорогая! — улыбнулся Петр. — Дайте, я сам! — осторожно, точно самую великую, но такую хрупкую и непрочную, ценность он взял мальчика на руки, еще раз внимательно рассмотрел крохотное личико и у него дыхание перехватило. Сын был такой маленький, что Петру стало на миг страшно: не уронить бы, не сделать ему больно. — Он на вас похож, Петр Иванович! — тихо проговорила Анна, принимая у него ребенка. — Смотрите: глаза ваши — точь-в-точь! Ах ты мой маленький! — во взгляде Анны было столько нежности, что у Петра на душе тоже стало удивительно тепло. Анна укачивала ребенка, прижимая к своей груди, что-то тихо напевала ему, и Петр невольно любовался ею, так она была красива в ту минуту. — Теперь у нас с вами есть наследник, — произнес Петр, аккуратно присаживаясь на край постели. — Вы счастливы, правда? — улыбнулась Анна. Вместо ответа он чуть приподнялся и поцеловал жену. — Мы все теперь будем очень счастливы, Анна Львовна, это я вам обещаю: вы, я и наш маленький Лев Петрович. — Лев Петрович? — удивленно воззрилась на него Анна. — Вы хотите дать нашему сыну это имя? — А разве вы имеете что-либо против? — переспросил у жены Петр. — Да, мне бы очень хотелось, чтобы моего сына звали Львом Петровичем — в честь моего деда. И чтобы он вырос столько же храбрым, бесстрашным и благородным. Прославил бы наш род в веках. Ну, а еще это же имя носит и ваш батюшка, так что… — Вот именно! — буркнула Анна. — Посему лично мне совсем не нравится эта идея: назвать нашего сына его именем. Простите уж меня, Петр Иванович, но я решительно против. Мне бы хотелось назвать сына в честь моего старшего брата — Григорием. Про старшего брата, которого, к слову сказать, Анна никогда и не видела, поскольку он скончался за три года до ее рождения, Петр слышал не раз. Первенцу Льва Аркадьевича был всего год, когда его не стало, бедняжка умер от скарлатины. Мать Анны до конца дней оплакивала сына, и постоянно твердила дочери, чтобы та непременно назвала своего сына в честь «их любимого Гришеньки». За два дня до родов Анна рассказала Петру, что видела мать во сне, и якобы та напомнила ей о данном когда-то обещании. Разумеется, все это бред сивой кобылы! Петр пытался было втолковать Анне, что не стоит верить снам, она же в конце концов не безграмотная крестьянская баба, однако жена уперлась, что называется, насмерть. Даже слезу пустила, дескать, Петр не хочет ее слушать, потому что ему плевать на благополучие собственного же дитя. — А кроме того, — продолжила тем временем Анна, — ведь и по святцам именно это имя подойдет нашему милому сыночку. — Ну, раз по святцам, — махнул рукой Петр, — пусть будет Григорием. На радостях он решил уступить жене и не портить столь замечательный и знаменательный день ссорами. Если подумать, то Григорий — не такое уж плохое имя. — Но уж второй сын непременно будет Львом! — шутливо погрозил он жене пальцем. Анна счастливо рассмеялась: — Я вам обещаю, Петр Иванович! Отцу Петра не понравилось, что Анна настояла на своем. Он ведь тоже лелеял надежду, что наследник Червинских станет носить имя своего, как Иван Львович любил выражаться, великого предка. — Гляди, Петька, не стань подкаблучником! — проворчал он, когда приехал к сыну в гости, узнав о рождении внука. — Полно вам, отец! — хмыкнул Петр. — В конце концов, главное, что мальчишка наш родился здоровым, с ним все в порядке. А имя… Право слово, будто вы не знаете: бывают у баб свои причуды. Ну, захотелось ей назвать его Григорием. Да и пусть ее! Она ж в конце концов родила его на свет. Вот пусть и будет ей такой подарок. — Ну, — протянул Иван Львович, — если так посмотреть… Гришка… Что ж, хорошее имя! Ладно уж, пусть растет большой да почитает своих родителей. Отец задержался у них на некоторое время, оставшись, к вящему удовольствию Петра, довольным тем, как идут дела в поместье. Петр был рад, что отец перестал называть его разгильдяем, а стал постоянно хвалить, повторяя, что наконец-то вышел из него толк. — Дожил я все же до светлого дня! Молодец, Петька, радуешь отца, значит, остаток жизни я проведу спокойно. — Да будет вам хоронить себя раньше времени! — покачал головой Петр. — Доживешь до моих лет, — отец хлопнул его по плечу, — вот тогда и поймешь: каждый прожитый день приближает тебя к концу… И тут уж ничего не попишешь, так-то, сынок! Дарья, разумеется, приехала вместе с отцом; она посвящала все свое время тому, что следила за кормилицами Гриши, учила их, как правильно пеленать ребенка, пела ему колыбельные, что, к слову, изрядно раздражало Анну. Вообще, что касается кормилицы, то Петр сразу же распорядился найти подходящую, что и было исполнено. Ефим лично привел ему двоих, совсем недавно родивших баб, по счастью, нашлись таковые в деревне. Так как Петр, разумеется, ни бельмеса не понимал в этом деле, он отправил их прямо к Анне, мол, пусть она сама выберет. Анна же решила оставить обеих, поскольку «мало ли, что может случиться, а Гришеньке нужно хорошо питаться». К слову, Анна и вовсе намеревалась кормить ребенка сама, несмотря на все разговоры и уговоры, что пани самой-то не пристало. Но у нее оказалось мало молока, а вскоре оно и вовсе пропало, поэтому-то ей пришлось смириться с тем, что кормилица все же необходима. — Петр Иванович, — решительно заявила ему жена через три дня после приезда отца и Дарьи, — я все понимаю, Иван Львович — ваш отец. И я, поверьте, искренне уважаю его, но… согласитесь, отдельные его привычки просто из ряда вон. Начать с того, что он живет с этой женщиной во грехе. При всем при этом они ведь абсолютно ничего не скрывают! А она, кажется, не только не видит в том ничего предосудительного, но и держит себя чуть ли не настоящей пани, и наверняка это с одобрения Ивана Львовича! Но я не намерена слушать ее и подчиняться. В конце концов она всего лишь крепачка, выбившаяся в люди, как ей кажется. Хотя невелик труд — в панской постели спать! — Анна Львовна! — моментально вспыхнул Петр. — Следите-ка за своим языком, вот что! Я не позволю никому, даже вам, отзываться так о моем отце. Это первое. Второе: Дарья — вольная, моя мать дала ей свободу уже очень давно, и ежели мой отец относится к ней, так скажем, с теплотой, то не мне и не вам его судить за это. Кроме того, Дарья меня с малолетства растила, так что и мне она по-своему дорога. Вы можете не слушать ее советов — дело ваше. Но извольте проявлять должное почтение к своему свекру, просто потому, что так пристало вести себя благовоспитанной пани, коей вы, безусловно, и являетесь. И наконец последнее: ежели придет охота, и я начну говорить о вашем папеньке, то вы тоже не обрадуетесь, поверьте мне. Но я молчу исключительно из уважения к вам! Явно пристыженная Анна опустила глаза в пол: — Как скажете, Петр Иванович! — проговорила она с явным неудовольствием. — Вот и славно, — смягчился Петр. — Не след нам с вами ссориться из-за пустяков. На крестины Гриши был приглашен буквально весь Нежинский уезд. Петр не поскупился и устроил, если так можно выразиться, пир на весь мир. Крестными стали двоюродный брат Петра по материнской линии, Олег Игнатенко, специально приехавший из Полтавы, и Александра Владимировна Дорошенко. Анна заявила, что пани Дорошенко — ее самая лучшая подруга, она очень уважает ее за скромный и благочестивый нрав, и поэтому она является достойной кандидатурой на роль крестной матери Гришеньки. Александр же Васильевич, шутя, взял с Петра обещание стать крестным его младших детей, ну и разумеется, Петр с Анной также были приглашены на крестины к Дорошенко. — И знаете, — шепнул Александр Петру, — по секрету вам скажу: ждать долго не придется! — Вот как? — улыбнулся Петр. — Что ж, поздравляю вас, Александр Васильевич! После празднества Иван Львович вместе с Дарьей отбыли в Киев, наказав Петру и Анне заботиться должным образом о маленьком Грише и родить ему в скором времени брата или сестру.

***

— Что ж, вижу, что все в порядке, — Петр еще раз просмотрел отчет управляющего, дабы перепроверить все цифры. — Вы ж знаете, Петр Иванович, я все делаю как должно, — отозвался Ефим. — Превосходно! — Петр убрал все бумаги в стол и откинулся на спинку кресла. — Пока можешь идти, — махнул он рукой, отпуская управляющего. До ужина оставалось чуть больше получаса, и жена попросила передать через лакея, что просит извинить ее за некоторую задержку. Петр усмехнулся: наверняка она в эту самую минуту отправилась на кухню — выдать на орехи и кухарке, и всем ее помощницам. Предварительно же Анна наверняка устроила очередную головомойку няньками Гриши, а после ужина сразу же отправится укладывать сына спать и наверняка пробудет там до поздней ночи. Петр нахмурился: честно говоря, ему это поднадоело. Разумеется, прекрасно, что жена занята воспитанием сына и ведением хозяйства, но вот то, что она почти позабыла о своих супружеских обязанностях — никуда не годится. Меж тем Анна теперь постоянно ссылалась на то, что слишком устала, Петр Иванович де должен извинить ее, и возвращаться обратно в супружескую спальню она судя по всему не собиралась. Конечно, когда Анна носила дитя это было вполне объяснимо, первое время после рождения — тем более, но теперь-то к чему искать отговорки. Впрочем, тут же одергивал себя Петр, возможно он несправедлив к ней, в конце концов ей действительно нелегко приходится, да и прошло еще не так много времени после родов, посему самое разумное — дать ей время, и тогда все непременно наладится. Хотя… Если уж совсем начистоту, то Петр время от времени ловил себя на мысли, что не шибко-то и скучает по ласкам жены. Да что уж там, Анна с самого начала не отличалась бурным темпераментом. Иной раз ему казалось даже, что она точно повинность какую отбывает, будто он принуждает ее быть с ним. Возможно, конечно, дело все в том, что Анна слишком неопытна, и нужно просто набраться терпения, но с другой стороны, та же Люба была совсем иной. Воспоминание о бывшей любовнице в который раз отозвалось тупой болью в сердце. Толку-то с того, что она была страстной и ненасытной, разозлился сам на себя Петр. Мягко стелила, да спать жестко стало. Грош цена, как выяснилось, всей ее страсти! Как она тогда сказала? «Не было и нет ничего на сердце. Прости, я ошиблась, так что лучше теперь позабыть обо всем!» После чего захлопнула дверь перед носом и поминай как звали. А ведь он шел к ней в тот день, дабы предложить стать его законной женой. Он готов был ради нее рассориться с отцом, отказаться от состояния, от имени, скандала не побоялся, а она!.. Сначала-то Петр даже и верить не хотел, что Люба говорила всерьез. Подумалось, что она в жертву себя решила принести, дабы не причинить ему вред; слишком уж часто она повторяла, что у них нет ничего общего, никто их связь не примет, и все от Петра отвернутся из-за нее. Уже перед самой его свадьбой с Анной Люба прислала ему ключи от квартиры, которую он снял для их тайных встреч, а заодно и украшения, что он ей подарил. К слову сказать, перстень с гранатом он потом передарил Анне: не пропадать же, в самом деле, добру! Словом, это означало окончательный разрыв, и Петр доподлинно уверился в том, что Любу следует вычеркнуть из жизни. И вот пару недель тому назад ему представился случай еще раз убедиться в своей правоте.

***

В Киев Петр приехал по неотложному делу: он задумал выгодно продать по осени лен, и потому договор с подрядчиком следовало заключить заранее. С делами он управился быстро, затем нанес визит отцу, рассказал ему последние новости, после этого съездил к дорогому тестю, дабы передать ему привет от Анны. Лев Аркадьевич расщедрился и решил угостить зятя довольно-таки неплохим обедом, время которого заверил Петра, что непременно навестит их с Анной и Гришей в поместье. — Погляжу заодно уж, как вы там обжились. А то отец твой не нахвалится на тебя, говорит, дела на лад пошли. — В общем-то, все верно, Лев Аркадьевич, — отозвался Петр, — не бедствуем. — Ну, значит, и для меня местечко в вашем доме найдется. — Анна будет рада видеть вас, Лев Аркадьевич. Тем более, она как раз собирается позвать гостей на мои именины. — Что ж, будем считать, мы договорились, дорогой зять. После визита к тестю Петр направился было домой, как вдруг буквально нос к носу столкнулся на улице с Федором Косачем. Как выяснилось, тот также приехал в Киев по поручению своего отца. Слово за слово — завязался разговор, и они решили скоротать время в ближайшей ресторации. Федор принялся рассказывать Петру о том, что за несколько дней, проведенных Киеве, он успел свести знакомство с «интересными людьми» и пригласил Петра вечером в игорный дом. — Составите мне компанию, я вас сам и провожу, Петр Иванович, хорошо время проведем. — Подумаю, — отозвался Петр. Он собирался тем же вечером уже ехать обратно, однако же, если подумать хорошо, то почему бы и не задержаться на денек. — Правда, — хмыкнул Косач, — я тут… проигрался уже. Шестьсот рублей там оставил, больше не было, а в долг — не решился, честно признаюсь. Если отец узнает, он меня попросту убьет. Но ничего, я же приданое за невестой получу в скором времени, так что… — Да, верно, — вспомнил Петр, — свадьба ведь уже совсем скоро. Федор должен был жениться на Софье Закревской еще год тому назад, но к несчастью, скоропостижно скончался ее отец. Семья была в трауре, и поэтому, разумеется, ни о какой свадьбе речи не шло, пришлось ее отложить. Но вот теперь наконец-то Федор обретет столь долгожданное счастье. — Так что, идем нынче вечером играть? — спросил у него Федор. Петр не успел ответить, так как внимание его отвлекла весьма шумная компания, как раз в ту минуту вошедшая в ресторан. Несколько совсем еще молодых офицеров, уже явно нетрезвых, громко хохотали над какой-то шуткой, рассказанной им судя по всему человеком в дорогом темно-зеленом сюртуке, светло-бежевом жилете и дорогом атласном галстуке. На вид он был старше своих спутников, и платил в этой компании также он. Во всяком случае блестящая золотая цепочка часов, перстни, красовавшиеся чуть ли не на каждом пальце, даже и не говорили, а кричали об этом. Рядом с ним вышагивала дама в пышном платье с кружевной накидкой и в шляпке с ярко-красными перьями. Она держала своего кавалера под руку и так и льнула к нему. Человек в сюртуке остановился, оглядел зал и, заметив Федора, кивнул ему. Тотчас же к веселой компании подскочил половой, и все они прошли в другой конец зала к своему столу. — Кто это? — спросил Петр у Федора Косача, глядя вслед человеку в зеленом сюртуке и его спутнице. — Купчик один, — отозвался Федор, — пан Шефер. Кстати сказать, это ему я вчера шестьсот рублей-то проиграл. Вот уж… царь Мидас! — воскликнул он с явным неудовольствием. — Золото к нему так и липнет. Он, знаете ли, начинал, говорят, с того, что пенькой торговал. Потом женился вроде как выгодно, а нынче у него, по слухам, ажно золотые прииски во владении! Он сюда из Екатеринослава приехал, и вроде как подумывает осесть в наших краях. Ну, а пока вот, изволите видеть, в Киеве время проводит. — А кто это с ним? — Петр постарался, чтобы голос его не подвел, не дрогнул. Женщина, что была с Шефером, обернулась, проходя мимо, на какую-то долю секунды их с Петром взгляды встретились, и он сразу же узнал… свою Любу. — Приятели, наверное, которые изрядно ему задолжали. Вот и ходят всюду за ним, точно свита. А девица — канареечка его. Хороша! Говорят, — понизив голос, прибавил Федор, — пан Шефер ее в борделе каком-то подобрал. Так она его ублажила, что он с нею расставаться не захотел, из борделя выкупил, квартиру снял, нарядов накупил. Ну, словом, если средства есть, то чего бы и не завести себе этакую… привязанность. — Ясно… Тем же вечером Петру принесли записку без обратного адреса. Он, разумеется, сразу же узнал почерк Любы: она просила его о встрече, и если он согласен, то пусть придет к ней нынче же вечером, часам к десяти. «Я должна увидеть тебя, мне многое нужно сказать», — написала она. Петр порвал записку, не стал ничего отвечать. О чем, интересно, она собралась с ним беседовать? О том, что предпочла честной жизни в качестве его супруги участь содержанки? А ведь клялась когда-то в любви, лицемерка! Разумеется, уйди он тогда из дома, ему пришлось бы жить с ней в весьма скромной квартире да идти работать к хозяину в наемники. Жене тоже пришлось бы заняться делом: в кружевницы там пойти, вышивальщицы какие. Само собой разумеется, что платьев бархатных он бы ей подарить не смог, а равно и украшений. Впрочем, если уж Люба не хотела, чтоб Петр платил такую цену за желание взять ее в жены, то могла бы оставаться и дальше его любовницей. Он ведь также обеспечил ее квартирой, дарил подарки. Хотя, конечно, у него нет и не было золотых приисков. — Грязная шлюха! — выругался сквозь зубы Петр. Тем же вечером он уехал домой в Нежин, окончательно решив, что с той давней интрижкой покончено навек. Будто и не было в его жизни Любушки Макаровой…

***

За ужином Анна говорила о предстоящем праздничном обеде в честь именин Петра. Она заверяла его, что все устроит как нельзя лучше, чтобы и гости, и сам именинник остались довольны. — Я целиком и полностью полагаюсь на ваш вкус, Анна Львовна, — улыбнулся он. — Думаю, — отозвалась она, — вам понравится, Петр Иванович. — Как там наш Гриша? — спросил Петр, решив сменить тему. Анна так и просияла: ей доставляло несказанное удовольствие, когда он проявлял беспокойство о сыне. — Ах, Петр Иванович, я, признаюсь, изрядно переволновалась сегодня. Гришеньку целый день колики мучили, просто сердце разрывалось, так он плакал! — Да ведь это обычное дело, — пожал плечами Петр, — то есть я хочу сказать, что такое случается с маленькими детьми время от времени. — Да, все обошлось, к счастью, — кивнула Анна. — Теперь он крепко уснул, надеюсь, все будет хорошо. Петр накрыл ее ладонь своей: — Непременно. Я просто уверен в этом! — Я пойду, Петр Иванович, — быстро поднялась Анна, — надобно проверить, как он там, мой маленький. Она обошла стол, остановилась у стула Петра и робко положила руку ему на плечо: — С вашего позволения, Петр Иванович, я побуду немного у сына, а потом… ну, если вы не возражаете, конечно, приду к вам. Петр повернулся к ней, посмотрел с нескрываемым изумлением, не ослышался ли он. Щеки Анны моментально порозовели от смущения, и она передернула плечами, отведя при этом взгляд. Как же ей все-таки идет стесняться и краснеть: Анна делается в такие минуты удивительно красивой! — Я буду ждать вас, дорогая супруга! — усмехнулся он. Анна наклонилась, быстро чмокнула его в щеку и поспешила удалиться, Петр же отодвинул от себя тарелку и тоже поднялся из-за стола. — Пану угодно еще чего-нибудь? — услужливо спросил его лакей. — Нет, Фрол, — отозвался Петр. — Если Анна Львовна вдруг спросит, то я у себя в кабинете. Поработаю еще немного. Чай пить не стану, скажи там Акулине, что приносить его мне туда не нужно. Пусть не приходит. — Будет исполнено! Все-таки, подумал Петр, ему досталась не самая плохая жена, во всяком случае, грех жаловаться на нее. Бывает ведь и похуже.