Глава 4

Октябрь 1856 г.

— Извольте, мадам, все готово! — горничная жестом указала Ларисе на аккуратно разложенные на полках вещи и на расставленные на туалетном столике склянки с духами, коробочки с пудрой, гребни и прочие, как Петр Иванович любит говорить, премилые женские безделушки. Лариса кивнула, заодно придирчиво осмотрела еще и новые портьеры, которые купила третьего дня: как ни крути, они идеально подходили к обстановке. — Превосходно! Благодарю вас, мадемуазель Сюзетт, — обратилась она к горничной. — Вы можете пока быть свободны. Поклонившись, горничная вышла, оставив хозяйку одну. Распоряжений насчет ужина Лариса отдавать не стала, поскольку они с Петром Ивановичем намеревались отправиться вечером в ресторан. Она достала из шкафа новое платье, прикинула его на себя, повертелась так и эдак перед зеркалом и, оставшись довольной, кивнула сама себе, после чего, дабы не помять, положила платье на кровать. — Прекрасна, как, впрочем, и всегда! — Петр Иванович заглянул в спальню и тепло улыбнулся, увидев, как Лариса примеряла обновку. — Вы не можете судить беспристрастно, дорогой Петр Иванович, — деланно вздохнула Лариса, пряча усмешку. — Возможно, — в тон ей проговорил он. — Но поверь, тебе об этом любой скажет. Если, конечно, осмелится, — тут же хмыкнул он. — Поскольку я считаю несусветной наглостью с чьей-либо стороны посягать на мою жену. Лариса рассмеялась, бросаясь ему на шею: — Ох, будет вам уж, Петр Иванович! Скажите лучше, нравятся ли вам мои новые приобретения и вообще — как вы находите эту комнату? — Как и все, к чему прикасались твои руки, дорогая моя. Лариса вновь рассмеялась и, заметив, что супруг ее неисправим, поцеловала его, посчитав таким образом вопрос исчерпанным. Квартиру эту на улице Сан-Лазар они сняли неделю тому назад, вскоре после приезда в Париж. Собственно, здесь было все, что только можно пожелать, просто необходимо нанести, так сказать, последние штрихи, придать уют. Вот в течение последних трех дней Лариса, помимо, разумеется, осмотра достопримечательностей, прогулок и поездок в галереи, магазины, рестораны и тому подобное, была занята еще и обустройством их нового жилища. Ей это безумно нравилось, поскольку по сути ведь это было первое их с Петром Ивановичем совместное, семейное, гнездышко. Разумеется, Ларисе хотелось устроить все как нельзя лучше. Горничную, безупречно, стоит сказать, вышколенную, и выполняющую все свои обязанности на совесть, также нанимала Лариса, по рекомендации домовладельца. Петр Иванович охотно делегировал ей эту обязанность, сославшись на то, что Лариса «гораздо лучше понимает, чего они там все лопочут». — Видишь, как удачно сложилось, — сказал он ей после того, как Лариса, довольная работой мадемуазель Сюзетт, сказала об этом мужу. — А то меня, чего доброго, они и надули бы. Мой-то французский, стоит признаться, далек от совершенства. — Ну почему же? — улыбнулась Лариса. — Мне кажется, вы себя недооцениваете. — Да ну, право слово, — махнул рукой Петр Иванович, — был у меня в детстве и ранней юности гувернер, но мне, знаешь ли, куда больше удовольствия доставляло во время уроков рисовать на него карикатуры. Или же вовсе сбежать тайком с урока и отправиться рыбу удить вместе с дворовыми мальчишками. Это еще в имении было дедовском, — прибавил он с мечтательной и чуть грустной улыбкой. — Мы ведь в те времена там жили. Это потом уж отец, после смерти матери, уехал оттуда. Говорил, нету мочи там оставаться. А мне, — вздохнул он, — напротив, не хотелось уезжать… Лариса внимательно посмотрела на него: раньше он нечасто вспоминал о своем детстве. Собственно, о матери мужа Ларисе было известно только то, что они дружно жили с его отцом в том самом родовом имении под Харьковом, любили друг друга, и кроме Петра Ивановича, у них была еще дочь, его сестра, которая скончалась в младенчестве. Что касается отца и особенно деда, то Петр Иванович гораздо охотнее рассказывал об их военном прошлом и боевых заслугах. Впрочем, Петру Ивановичу было слишком мало лет, когда скончалась его матушка, возможно, он не слишком хорошо помнит ее. Это Ларисе было очень хорошо знакомо, поскольку она сохранила очень смутные воспоминания о своей собственной матери.

***

Собственно говоря, отчетливо Лариса помнила лишь тихий, ласковый голос, нежное прикосновение рук, когда мать садилась у изголовья кровати, целовала маленькую Ларису в лоб и желала спокойной ночи и сладких снов. Еще в памяти Ларисы всплывала время от времени сцена, как она сидела у матери на коленях, когда та играла на рояле. Лариса смотрела на ее длинные, тонкие пальцы, порхавшие по клавишам, а иногда даже пыталась повторять вслед за матерью. Та, смеясь, говорила, что у них в семье растет настоящий музыкант-виртуоз. Эжени же на это всегда возражала, мол, в таком случае она станет балериной, и пыталась танцевать в такт музыке. А еще Лариса помнила, как однажды ей нездоровилось, поэтому она целый день провела в постели, кашляя и жалуясь на головную боль. Родители даже пригласили доктора, который прописал ей какие-то капли. К вечеру Ларисе стало лучше, она заснула, а когда пробудилась, то за окном была уже глубокая ночь. Лариса встала с постели и осторожно, стараясь ступать неслышно, дабы не разбудить безмятежно спящих сестру и няньку, выбралась из комнаты и спустилась вниз. Дверь в кабинет отца была приоткрыта, и Лариса тут же направилась туда. Ей хотелось позвать кого-нибудь: отца или матушку, — поскольку отчего-то ей стало вдруг безумно страшно. Тем не менее, она замерла на пороге, как вкопанная, поскольку матери и отцу явно было не до ее страхов: они о чем-то громко спорили. Лариса услышала звон разбившейся вдребезги чайной чашки, которая всегда стояла на столе подле отца, когда он работал в кабинете. — Я буду делать то, что считаю нужным! — крикнул отец. — Никто не станет указывать мне, даже ты, Нина! — Ты не имел права делать этого, Виктор, — отозвалась мать, — эта усадьба не только твоя. Она принадлежит еще и твоим детям! Подумай о том, что их ждет, если… — Никаких «если», Нина! Я все прекрасно понимаю. И ничего не случится! Лариса попятилась и в испуге убежала обратно к себе; остаток ночи она не сомкнула глаз, ей не давала покоя ссора родителей. Правда, утром они вели себя так, будто ничего не произошло, сидели рядом в гостиной и весело смеялись, обсуждая какой-то праздничный прием у общих знакомых. Следующее отчетливое и яркое воспоминание из тех времен — это то, как они с сестрой стояли на кладбище, подле свежей могилы. Эжени крепко держала ее за руку и плакала, а Лариса недоуменно смотрела то на нее, то на отца, стоявшего на коленях, обнимавшего крест и безостановочно повторявшего лишь: «Прости, прости… Прости меня, Нина, не сберег тебя…» Пятилетняя Лариса никак не могла понять, почему они все стоят здесь, у этого холмика, утопавшего в цветах. Матушки ведь там нет! Она на небесах, как ей сказала няня Оксана. Запрокинув голову вверх, Лариса посмотрела в чистое, без единого облачка, голубое небо, надеясь хоть украдкой увидеть там лицо матери…

***

— О чем задумалась? — тронув ее за плечо, спросил у нее Петр Иванович. Лариса отошла к окну, постояла некоторое время, в задумчивости глядя на улицу, потом обхватила себя за плечи, точно ей стало вдруг очень зябко: — Просто вспомнила о своих детских годах, проведенных в отцовском имении, — отозвалась она. — Знаете, я тоже, как ни странно, обожала удить рыбу. — Неужто? — Да, представьте себе, когда старший брат собирался рыбалить, то мы с сестрой непременно шли с ним. Правда, оканчивалось все, как правило, тем, что брат придумывал какую-нибудь игру, и о рыбалке уже никто не вспоминал. А если мы все-таки и ловили рыбу, то потом не обходилось без ссор: кто больше наловил, и почему сорвалась особо крупная рыба, не было ли тут желания навредить… Смешно! — Мы не спорили, — хмыкнул Петр Иванович. — Мы сразу начинали драться. Ну, если конечно, находились столь дерзкие смельчаки, кто бросил бы панскому сынку вызов. Но я одно знаю: там, в имении моего деда, мы жили счастливо… А потом, — прибавил он, погрустнев, — не стало матери, и счастье нас покинуло. Все сразу стало другим — мрачным, грустным… Честно признаться, мне потом всю жизнь не хватало ее; мне ведь и восьми лет не было еще, когда мать умерла. Лариса понимающе кивнула: — Просто поразительно, — задумчиво глядя на мужа, проговорила она, — как мы с вами в этом похожи. Ведь все то же самое было и у меня. Мне было всего пять, и… самое ужасное, что теперь я, кроме каких-то отдельных картинок, которые нет-нет, да возникают в памяти, встают перед глазами, почти ничего не могу вспомнить. — Так уж жизнь складывается, — вздохнул Петр Иванович, — что поделать! Свою мать я тоже помню, точно в тумане, ведь столько лет прошло. Лариса вновь глубоко вздохнула: — А еще я отчетливо помню ссору своих родителей, когда мать выговаривала отцу, что он де может оставить детей ни с чем. Да, — она замолчала, припоминая подробности, — верно… Она говорила, что он не имеет права вести себя столь легкомысленно, ведь «дом должен достаться детям». Судя по всему, положение отца уже тогда было незавидным, он заложил поместье, а матери, разумеется, это не нравилось. Петр Иванович взял ее за руки и вгляделся в ее лицо: — Как видно, отец твой оказался в совершенно безвыходном положении… Я, конечно, не слишком-то осведомлен, но одно точно скажу: когда все случилось, об этом и газеты писали, и обсуждали полковника все, кому не лень. Во всей губернии, наверное, не осталось никого, кто хоть краем уха не слышал о его разорении и самоубийстве. — И о подлоге, — прибавила Лариса. — Он ведь пытался подделать векселя, дабы обставить все так, что якобы его обманули, а он долг свой давно уж оплатил. Тетка, светлая ей память, начинала плакать всякий раз, когда вспоминала об этом. Твердила: «Какой же ты дурак, Витенька, да кто ж тебя надоумил только!» А потом ругалась на него, дескать, второго такого глупца свет не видывал. Может быть, если бы матушка была жива, она помогла бы ему, не допустила разорения. Но без нее он уже не сдерживался: много пил, целые дни проводил в игорных домах… — А ты знаешь, — вспомнил вдруг Петр Иванович, — один раз мне довелось встретиться с твоим отцом. — Вот как? — улыбнулась Лариса. — Я тогда только-только женился, и мы как раз в Нежин перебрались. И вот однажды мы приехали с визитом к Косачам, соседям нашим, а твой отец со своею супругой также были среди приглашенных. Она еще пела для гостей… Не помню уж, что именно. Да! — воскликнул он. — Она ожидала ребенка. Верно! Еще пани Косач говорила, мол, как хорошо, что в семье намечается прибавление. — В каком году это было? — быстро спросила Лариса. — В тридцатом. Летом. Говорю же: я буквально только что обвенчался с Анной. Получается… Лариса рассмеялась: — Вот, значит, когда мы встретились в первый раз! Он обнял ее, и они, отойдя наконец от окна, сели в кресла около камина. — Выходит, — серьезно взглянул на нее Петр Иванович, — ты мне и впрямь была предназначена, — он на мгновение поднял взгляд, посмотрев в потолок, — кем-то там… — Я знаю, — отозвалась она. — Помнишь, когда… Ну, тот вечер, когда мы впервые были вместе? — Зачем ты спрашиваешь, разве я могу забыть?.. Ты сама написала мне, что ждешь. Знала бы ты, Лариса, как я был тогда рад! Будто и впрямь десяток лет разом сбросил, бегом готов был бежать тогда в этот твой театр. Лариса не одну ночь провела тогда без сна: несколько раз все обдумав, она все же решилась, если так можно выразиться, на все и написала Петру Ивановичу письмо, мол, давно уже не видела его, скучает и надеется на скорую встречу. Если, разумеется, еще не надоела ему. «Ежели вам все равно, то… прощайте!» — так закончила она свое послание. С одной стороны, ей не хотелось, чтобы он считал, будто она уже и жить без него не может, поэтому сама ищет встречи, а с другой — ведь так оно и было на самом деле. Петр Иванович в тот же вечер прибыл на спектакль, а после его окончания они вместе поехали к Ларисе. Не утерпев, он принялся целовать ее сразу же, как только карета отъехала от театра, и Лариса таяла в его объятиях, благодаря про себя всех богов: он рядом, и большего не нужно! Уходил он уже под утро, пообещав при этом, что отныне уже никогда ее не оставит. Лариса поверила, пусть здравый смысл и говорил: это не на века, дай Боже, чтоб он вспомнил о тебе завтра, уйдет вот сейчас — и поминай как звали, потому что грешно красть чужое. Она отмахивалась от этих мыслей, точно от надоедливой мухи, сама себя убеждала: глупости, не след так себя корить. Ведь он сейчас здесь, с нею, и хотя бы на эти несколько часов он принадлежит только ей. Так чего же еще?.. — Так вот, я поняла тогда одну вещь: с тобой я могла бы все выдержать, оттого, что ты рядом, а значит, твоя сила и меня защитить сможет. Раньше я никогда еще не чувствовала себя так уверенно и спокойно. Ну, разве что в те далекие времена моего детства. Впрочем, тогда ведь для меня кругом был мир, как говорится, полный молочных рек, кисельных берегов да пряничных дворцов. — Больно терять то, что любишь и знать, что больше ничего уже не будет, — тихо проговорил Петр Иванович.

***

Разумеется, Лариса прекрасно помнила и тот день, когда рухнул тот «пряничный» мир, в котором она жила. Мир с играми с братом и сестрой, с прогулками в саду или к реке — на рыбалку. С матушкиными песнями и сказками, которые она придумывала и рассказывала им с сестрой каждый вечер. С веселыми народными песнями и танцами прямо на улице: няня Оксана водила их с Эжени в село, к своей сестре, на праздники. Тот день, когда все закончилось Ларисе не стереть из памяти до конца дней, она твердо знала, что ни за что не сможет забыть. Не задался тот проклятый день прямо с самого раннего утра, потому что отец поругался в очередной раз с Оксаной. Она уговаривала отца, просидевшего всю ночь напролет у себя в кабинете, позавтракать, потому что нельзя же «так себя изводить». Отец прикрикнул на нее, чтобы занималась своими делами и не учила его жизни: — Иди и займись детьми! Иначе говоря, прямыми своими обязанностями. — Но… — не уступала Оксана. — Я сказал: поди вон! — вспылил отец. — Слишком много позволять себе стала, гляди, я терпение потеряю да и велю высечь тебя! Полдня Оксана плакала украдкой, когда думала, что ее никто не видит, да и Костя, ее маленький сын, видимо чувствуя состояние своей матери, без конца капризничал. Лариса же поссорилась с сестрой из-за рисунка: Эжени нарисовала букет сирени в вазе, а Лариса, пожав плечами, заметила лишь, что сирень отчего-то похожа на сушеные грибы, да и ваза на ее взгляд кривовата на один бок. Эжени обиделась и заявила, что Лариса ровным счетом ничего не понимает в живописи; когда-нибудь она подрастет, поумнеет и раскается в своих словах. Остаток дня Лариса провела у старшего брата Дмитрия. Он как раз захворал и лежал в постели, мучаясь от боли в ноге. Боли эти донимали его часто, случалось, он по несколько дней не вставал с кровати. Лариса принесла ему вкусных ватрушек, которые кухарка испекла специально для него, читала ему стихи, а после отправилась к Эжени, намереваясь извиниться перед ней за давешнюю выходку. Разумеется, они помирились и упросили Оксану отпустить их поиграть в сад, — словом, вечер того дня прошел как обычно, без особых происшествий. Оксана, по своему обыкновению, помогла им с сестрой приготовиться ко сну, но тут вдруг ее сын вновь расплакался, и она кинулась к нему, дабы успокоить. Лариса же, вспомнив вдруг, что забыла в гостиной свою любимую куклу, решила быстро спуститься и забрать ее. Как и несколько лет тому назад в кабинете отца горел свет, а дверь была открыта настежь. Отец был там: он сидел за столом, подперев рукой щеку. Лариса так и застыла в изумлении на пороге: отец был одет в свой парадный мундир, при всех орденах, словно собрался на парад, прямо как на портрете, что висел в гостиной на самом видном месте. — Ты почему не спишь, Мышонок? — удивленно приподняв брови, спросил отец, заметив стоявшую в дверях Ларису. В ответ она пожала плечами, негромко хихикнув при этом: сказку про Мышонка и Лисенка придумала матушка. Каждый вечер она рассказывала Ларисе и Эжени истории о приключениях двух неразлучных друзей, которые шли через лесную чащу, дабы навестить захворавшего Дядюшку Барсука и отнести ему чудодейственный мед — подарок Дедушки Медведя. В другой раз друзья спасались от коварного Волка, или же плыли на плоту через реку, спасаясь от пожара. Эти истории Лариса просто обожала, и потом они с сестрой постоянно играли: она была Мышонком, а Эжени — Лисенком. Митенька же, когда присоединялся к их играм, как правило, исполнял все остальные роли. Они так полюбили эти игры, что матушка иной раз называла их: Мышонок и Лисенок. Когда же матушка умерла, то не стало больше историй про двух бесстрашных друзей, и игры позабылись. Теперь отец, видимо, вспомнил о них… — Я… там куклу забыла, — ответила она, указав рукой в сторону гостиной. — Холодно, а ты босиком, — тихо проговорил отец. — Иди сюда, Ларочка! Улыбнувшись, Лариса подошла к отцу. Он погладил ее по голове, а после опустился на одно колено, так чтобы можно было посмотреть ей прямо в глаза. Он долго рассматривал ее, словно видел свою дочь впервые, а потом еще раз провел ладонью по ее волосам и поцеловал в лоб: — Ты так похожа на свою маменьку, Ларочка… Помнишь ее? — спросил отец. — Помню, — кивнула Лариса. — Она теперь на небесах, я знаю, но все равно мне тоскливо без нее. И Эжени тоже скучает… — Я тоже очень по ней скучаю… И по вам тоже буду, — совсем тихо прибавил он. — Вы уезжаете? — спросила Лариса. — Да… наверное, скоро уеду. По делам. — Но вы же вернетесь, папенька? Отец не ответил. Он обнял ее, поднял на руки, прижал к себе, прошептал на на ухо еще раз, что очень любит, после чего осторожно опустил на пол. — А теперь иди! Иди, милый мой Мышонок, поздно уже. Спи спокойно, сладких снов тебе. — И вам, папенька! Обернувшись на пороге, Лариса увидела, как отец вновь тяжело опустился в кресло, подпер рукой щеку. Она помахала ему рукой и отправилась к себе, не забыв, разумеется, забрать из гостиной куклу. На рассвете ее разбудили громкие рыдания Оксаны; она кричала, что не переживет этого горя, возьмет грех на душу, потому что зачем теперь жить. Лариса вместе с братом и сестрой выскочили в коридор и увидели, как Оксану, платье которой почему-то все было в крови, держали за руки несколько дворовых девушек и уговаривали успокоиться, потому «ничего теперь уже не поделаешь». Старший брат взял Ларису и Эжени за руки, шепнув, что им нечего бояться: видимо, Оксану кто-то напугал, а может быть, она внезапно захворала. Тут к ним быстрым шагом подошел Матвей, дядька Митеньки, сказав, что лучше бы панычу, а равно и его сестричкам пойти покамест к себе. Митя, видимо, догадавшись, что случилось что-то страшное заявил, что никуда он не пойдет, пока ему не скажут, что произошло. Ларису и Эжени тем временем увела в детскую одна из горничных, уложила в постель, сказав им, что Оксана просто из ума выжила, а на самом деле все в порядке. Днем в доме начался форменный переполох: приехали почему-то жандармы, соседи и знакомые, и все ходили по комнатам, точно что-то искали, громко спорили, украдкой вытирали слезы… Вот тогда-то Лариса и узнала, что отца больше нет. Он скончался минувшей ночью, а точнее — сам лишил себя жизни, совершил тяжкий грех. Нашла отца Оксана: рано утром, увидев, что дверь кабинета открыта, она решила, что он засиделся за полночь над какими-то важными бумагами да так и уснул там. Оксана заглянула в кабинет и чуть не лишилась чувств на месте, найдя своего пана лежащим на полу с простреленной головой. Рядом валялся пистолет… Ближе к обеду, когда тело отца уже перенесли в комнату, Лариса вновь украдкой спустилась в кабинет. Вся прислуга была слишком занята, поэтому на нее никто не обращал внимания. В отцовском кабинете все было точно так же, как и вчера; Лариса некоторое время смотрела на отцовский портрет, и ее при этом отчего-то знобило, хотя в комнатах было тепло… На каминной полке Лариса заметила небольшую серебряную табакерку, которая раньше всегда стояла у отца на столе. Он любил повторять, что вещь эта ему досталась от деда, и он всю жизнь хранил ее. Лариса забрала ее и спрятала у себя, в ящике, где хранила своих любимых кукол, а после, когда тетка забрала их с сестрой к себе, взяла с собой вместе с остальными своими игрушками. Ни брату, ни сестре Лариса не показала той табакерки, никогда даже словом не обмолвилась, лишь время от времени, когда никто не видел, она доставала ее, рассматривала и вспоминала родителей. В день венчания с Петром Ивановичем Лариса преподнесла ему ту самую табакерку в подарок. — Знаете, — сказала она, — на свадьбу ведь принято дарить что-то из фамильных ценностей, но у меня ничего нет. Кроме этого, — она протянула ему табакерку. — Это все, что у меня осталось от отца. Я забрала ее в тот день, когда… и спрятала. Все имущество, как вы знаете, с торгов тогда продали, а эту вещицу я таким образом сумела сохранить. Не знаю, стоит ли она хоть чего-нибудь, но отец очень ею дорожил. — Я тебе даю слово, Лариса, что стану столь же бережно хранить ее. Это — твой подарок, и значит, для меня ничего дороже просто и быть не может.

***

— Получается, — вздохнула Лариса, — я была последней, кто видел отца живым. И он… попрощался со мною, уже зная, что мы больше никогда не свидимся. Ведь он давно все решил. — Да, трудно даже представить, что он должен был чувствовать в тот момент, — тихо проговорил Петр Иванович, сжав руку Ларисы. — Он попытался хотя бы так сохранить свою честь, но при этом… Получается, что вас с сестрой и братом он обрек на сиротство, и душу свою загубил. — Его отпевали тайно, — быстро смахнув со щеки слезу, сказала Лариса, — тетке как-то удалось уговорить священника. Видимо, отец Варфоломей сжалился, потому что знал отца с детства, крестил его. Вот и взял грех на душу. Они помолчали некоторое время, и наконец Петр Иванович поцеловал ее, мягко улыбнулся и спокойно проговорил: — Ну, что это мы тут с тобой сырость-то развели? Не надо больше грустить, Лариса. — Стоит только вспомнить о прошлом… Одно воспоминание за другим, и вся жизнь вновь перед глазами проходит. — Да, — задумчиво отозвался Петр Иванович, — но все-таки, о настоящем тоже не след забывать, верно? — он вновь поцеловал ее и улыбнулся. — Вы правы, Петр Иванович, — поднялась Лариса, — как, впрочем, и всегда. А меж тем, мы же собирались с вами отправиться на прогулку и в ресторан — ужинать. — Разумеется, — улыбнулся Петр Иванович. — Кстати, у меня для тебя сюрприз: завтра мы идем в Оперу. Места, как мне сказали, во всяком случае, в ложе, и притом одни из лучших. Хотел сделать тебе подарок! — Петр Иванович, — рассмеялась Лариса, — вы же не любите театр! — С недавних пор, — отозвался он, блеснув глазами, — я его обожаю. Согласись, что по меньшей мере неблагородно с моей стороны не любить место, где я встретил свою любимую женщину. Положив руки ему на плечи, Лариса торжествующе улыбнулась и произнесла: — Полагаю, теперь уж вы доподлинно убедитесь, сколь необыкновенным и прекрасным может быть это «скучнейшее место»! — Поглядим-поглядим, — недоверчиво усмехнулся Петр Иванович. — Правда, стоит признаться, я очень в этом сомневаюсь. Он обхватил ее за талию, приподнял и закружился с нею по комнате. Лариса, вскрикнув от неожиданности, громко рассмеялась, но потом вдруг резко замолчала, стремительно побледнев при этом. — Что случилось? — обеспокоенный Петр Иванович осторожно опустил ее на пол, взял за плечи, вглядываясь ей в глаза. Лариса зажмурилась, прижала ладони к вискам и закусила губу: — Нет-нет, все в порядке, — слабо улыбнулась она. У нее вдруг потемнело в глазах, а голос мужа доносился до нее словно сквозь толщу воды. — Просто голова закружилась немного. Петр Иванович снова усадил ее в кресло и присел рядом на подлокотник: — Может быть, стоит доктора позвать? — спросил он, приобняв Ларису за плечи. Дурнота тем временем отступила окончательно, и Лариса отрицательно покачала головой: — Пустяки, Петр Иванович, все уже в полном порядке. Наверное, я просто несколько утомилась сегодня. Ничего… Уже все прошло! — В таком случае, — отозвался Петр Иванович, — нам сегодня лучше поужинать дома, чтобы ты могла как следует отдохнуть. — Не имею ничего против, — кивнула Лариса. Она придвинулась ближе и склонила голову ему на плечо. — Ваше общество, как вы и сами знаете, для меня — самое лучшее лекарство на свете.