Глава 9

Май 1836 г.

Петр спешился, аккуратно привязал коня у обочины, постоял некоторое время молча, вдыхая аромат буйно цветущих яблонь: весна уже во всю вступила в свои права. Тяжко вздохнув, он взял приготовленный загодя букет сирени и решительно зашагал по дорожкам кладбища. Ему было прекрасно известно, что Анна тоже бывает здесь чуть ли не каждый день, впрочем, это нисколько не удивляло. Петр дошел до могилы дочерей, аккуратно положил букет на холмик. — Бедная моя Настасьюшка! — прошептал он. — Олюшка… Спите спокойно!.. Постояв некоторое время рядом с могилой, сосредоточенно глядя перед собой, Петр еще раз глубоко вздохнул и направился в обратный путь. Он отвязал своего коня, вскочил в седло и тронулся в путь. Следовало поторопиться, поскольку он написал отцу, что прибудет как можно скорее, а ему еще требовалось заехать в Нежин по срочному делу.

***

Петр часто думал о том, какой бы сейчас была его старшая дочь. О ней, о Настасьюшке, он вспоминал постоянно, поскольку отчего-то именно к ней неимоверно прикипел всей своей душой. Петр души не чаял в этой малышке с огромными, лучистыми карими глазами, которая так ласково улыбалась ему, смеялась, когда он, случалось, играл с нею. Господи, ну почему она прожила так мало, не успела порадоваться жизни ведь вне всяких сомнений, она принесла бы еще столько радости своим родителям. Как и ее сестра… Несчастной же Олюшке было отмерено всего несколько месяцев, и вовсе пожить не успела. Отец Пимен, настоятель местного храма, говорит, что на все воля Божия, а нам, простым смертным, не дано постичь всех Его помыслов. Раз забрал Он души ангельские, значит, такова воля Его. «Они в лучшем мире теперь, и вас всю оставшуюся жизнь оберегать станут», — так отец Пимен сказал в свое время Анне. Петр вздохнул: ему было безумно жаль жену, она ведь до сих пор от горя того страшного не оправилась. Когда не стало Настасьюшки, Анна прорыдала несколько дней, кричала, что тоже хочет умереть и пусть ее похоронят вместе с дочерью. Петр грешным делом испугался тогда за ее рассудок: как бы не повредилась в уме. На похоронах жена что было сил цеплялась за его плечо (под другую руку ее поддерживал Александр Дорошенко, поскольку бедняжка едва держалась на ногах) и повторяла, что с этой потерей до конца дней не сможет смириться. А после смерти Олюшки Анна и вовсе слегла, она даже на похоронах не смогла присутствовать, у нее открылась горячка, и доктор всерьез опасался за ее жизнь. К счастью, Анне стало лучше, и доктор вздохнул с облегчением, когда сообщил Петру, что опасность миновала, и жизни его супруги больше ничего не угрожает. Петр взял тогда сына, пришел с ним в спальню к супруге, сел рядом у ее изголовья. — Петр Иванович, — открыв глаза, прошептала Анна, — Гришенька! — она улыбнулась сквозь слезы и протянула к сыну руку. Гриша, широко раскрыв глаза смотрел на мать, испуганно прижимаясь при этом к отцу, очевидно, он чувствовал, что родителям плохо. Петр осторожно погладил сына по голове, тихо проговорил, что де матушка немного приболела, но вот теперь, когда она увидела Гришу, ей сразу стало лучше. Анна всхлипнула, погладила сына по щечке и, вновь улыбнувшись ему, сказала, что Гришеньке не нужно пугаться: — Теперь все будет хорошо! Наверное… — Вам надобно отдыхать, — мягко проговорил Петр, передав ребенка няньке. Он склонился над Анной, прикоснулся губами к ее лбу, — вы непременно поправитесь. Вы очень нужны нам, Анна Львовна: вашему сыну и… мне тоже. — Да, кивнула Анна, вы правы, Петр Иванович! Признаюсь, мне… совестно перед вами. Ведь и вам тоже… плохо. А тут еще и я! — Сейчас не думайте об этом. Мы справимся, как говорит мой отец, нужно быть сильными и стойко сносить все удары. Поспите, Анна Львовна, вам нужно набираться сил. Слава богу, вскоре Анна потихоньку начала поправляться, и доктора посоветовали Петру отвезти супругу на воды, подлечиться, а заодно сменить обстановку. Однако же, она отказалась наотрез, заявив, что очень нужна Гришеньке и не хочет оставлять его надолго. Александра Дорошенко часто навещала Анну, старалась, как могла отвлечь ее; они говорили о детях, об их воспитании, самочувствии, смешных проделках. Анна всякий раз повторяла, что пусть и ненадолго, но беседы с Александрой Владимировной помогают ей отвлечься от печальных мыслей. Ну и конечно же присутствие сына как нельзя лучше помогало и жене, и самому Петру пережить свалившиеся на них несчастья. Мальчик рос смышленым, ласковым и очень чувствительным. Если он видел, что обожаемая матушка грустит, то тут же находил предлог прийти к ней, приласкаться, говорил милые детские глупости вроде того, что никогда и ни за что не бросит любимую maman, а когда вырастет, то будет защищать ее «до последней капли крови». Когда Петр в первый раз услышал сие заявление, усмехнулся себе в усы, с трудом удержавшись, дабы не рассмеяться и тем самым не обидеть сына. Он понятия не имел, где Гришка подцепил эту фразу, похоже, слышал разговор матери и Александры Дорошенко, когда те обсуждали какой-то любовный роман. Но сын был такой серьезный, казалось, он и впрямь прямо сейчас собрался на рыцарский турнир или вовсе на дуэль с врагами, чтобы отстаивать честь семьи. Анна с любовью взглянула на сына, прослезилась от умиления и принялась нацеловывать «свое самое драгоценное сокровище». — Я же правильно говорю, papà? — вскинул на Петра свои ясные глазенки Гриша. — А то как же! — Петр ласково потрепал его по голове. — Ты у нас молодец, верно, Анна Львовна? — Второго такого нет! — поддержала Петра жена и вновь обняла сына. Удивительно, но несмотря на то, что Анна проводила с Гришей почти все свое время, сам он все-таки больше тянулся к Петру. Возможно потому, что видел отца реже, все же Петр чуть ли не целые дни бывал занят поместьем, как ни крути, хозяйство день ото дня становилось больше и больше и естественно, требовало много сил и времени. Да и Анна всегда подчеркивала, что «papà занят делом, и потому не след ему мешать». Однако же Гриша все равно умудрялся удрать от матери, няньки и воспитателя и тайком пробраться в отцовский кабинет. Обычно он забирался с ногами на кресло и сидел тихонько, пока Петр изо всех сил старался поначалу делать вид, будто не заметил его прихода, а потом поднимал глаза и, пряча усмешку, восклицал, что, дескать, как же так, совсем он, видно, «на старости лет» стал рассеянным и не заметил Гриши. Тот улыбался и просил разрешения немного посмотреть на то, как работает отец. Глаза сына так и сияли от радости, и он тут же спрыгивал на пол, подбегал к столу, и дальше работать становилось уже невозможно, потому как некуда было деться от бесконечных вопросов: а что это papà пишет, а как он пишет, а почему он убрал эти бумаги в стол, а что вон в том ящике, почему он вечно заперт, можно ли взять вон ту красную папку, почему нельзя, а ежели Гриша будет очень аккуратен и ничегошеньки не сломает и не испачкает. Ну, волей-неволей приходилось объяснять сорванцу, что к чему. Разумеется, то, что он мог понять. Правда, заканчивалось всегда одинаково: приходила Анна и уводила Гришу погулять в сад или поиграть в детскую. Сын упирался, повторяя, что побудет еще немного, ну хотя бы совсем чуть-чуть, потом оборачивался, жалобно смотрел на отца, но Анна была непреклонна. — Он, конечно, любопытен, задает уйму вопросов, разумеется, это, так скажем, несколько отвлекает, но по совести сказать, мне это не мешает. Ему интересно, так пускай! Ежели у меня какие срочные дела будут, так позову его няньку. Не стоит так волноваться, Анна Львовна, — несколько раз повторял Петр жене. — Полно вам, Петр Иванович! — качала головой Анна ему в ответ. — Мальчик должен с самых ранних лет знать правила приличия. Поэтому вам бы в пору держать себя с ним построже. А не то он разбалуется и чего доброго перестанет почитать своих родителей. — Да он ребенок еще совсем! — засмеялся Петр. — Впрочем, — тут же прибавил он, — вам виднее. Если вы думаете, что так лучше — дело ваше. Забавно, но если Петр и впрямь начинал проявлять строгость и отчитывал сына за какие-то проделки, Анна тут же забывала о своих принципах и начинала выговаривать мужу, что ребенку нужна ласка, поэтому нельзя ругать его, тем более из-за каких-то пустяков. К примеру, когда Гриша вопреки запрету забрался в розарий и потоптал там все цветы, над которыми Анна и дышать боялась, ухаживала за ними почти как за родными детьми, или же когда побил палкой щенков, или подрался с Николенькой Дорошенко, то Петр запер Гришу в комнате, наказав ему подумать над своим поведением, а заодно лишил его сладкого на неделю. В случае же драки с Николенькой Петр так и вовсе окончательно вышел из себя и оттаскал сына за ухо. Легонько, правда, но тем не менее… У мальчишек вышел спор из-за игрушечной лошадки. Принадлежала она Коле, и когда семейство Дорошенко прибыло в один прекрасный день в Червинку, он показал ее Грише. Тот же стал отнимать игрушку, поскольку якобы захотел рассмотреть ее получше. В конечном счете мальчишки сцепились, Гриша толкнул Колю, выхватил игрушку да и разломал ее. На крик сбежались взрослые, которые в тот самый миг пили чай в гостиной, растащили своих чад по углам да и выдали им на орехи. — Фу, как вам не стыдно, Николай! — укоризненно покачал головой Александр Васильевич, отчитывая сына. — Затеять драку в чужом доме, ведь вы же в гостях у Григория Петровича. Что о вас теперь подумают? Николенька расплакался еще сильнее и заявил, что Гришка де сам во всем виноват и первым полез в драку, а заодно еще и игрушку у него отнял. — Ах вот оно, значит, как! Ну-ка, сударь мой, идите сюда! — Петр поманил сына пальцем, после чего взял его за ухо, чтоб неповадно было в другой раз безобразничать. — Что все это значит, а? Как вы себя ведете, немедленно извинитесь и больше чтобы не позорили меня перед гостями! — Я… я не нарочно! — заплакал Гриша. — Он не давал, а я только посмотреть хотел! — Все, хватит! — поднялась Александра Владимировна. — Это просто недоразумение, в другой раз не ссорьтесь больше, хорошо? — Да как у вас рука поднялась только, Петр Иванович? — метнула на него негодующий взгляд Анна после того, как Дорошенко уехали. — Вы побили мальчика! При посторонних! Ему теперь так плохо от этого, ведь вы — его отец, вы его обязаны были защитить! — Анна Львовна, — Петр почувствовал, как накатывает раздражение и даже злость, — во-первых, я его не бил, не преувеличивайте. Хотя следовало! Меня вот за такие фокусы отец порол розгами. И правильно делал! — Всегда подозревала, что Иван Львович не отличался излишней чуткостью, — поджав губы, пробормотала Анна. — Меня вот тоже батюшка, бывало наказывал розгами, причем за любой пустяк, потому-то я и не хочу, чтобы мой сын страдал так же, как я. Может быть, вам было все равно, не знаю, но наш сын не столь… толстокожий! Он очень раним, поймите же это! — Анна Львовна!.. — процедил он сквозь зубы. — Он вел себя совершенно бесцеремонно! И я заставил его извиниться, поскольку… — А почему вы поверили сыну Дорошенко, а не Гришеньке? — мгновенно вскинулась Анна. — Скорее всего, это он первым в драку полез, поскольку Гришенька наш ни за что не стал бы! Кроме того, какая-то жалкая сломанная игрушка не стоит того, чтобы наказывать мальчика столь сурово да еще стыдить его при чужих людях! — Ох, Анна Львовна, — вздохнул Петр, — он должен вырасти мужчиной. И научиться отвечать за свои поступки. А вашими стараниями из него получится какой-нибудь там… слюнтяй! — Как вам не совестно такое говорить о нашем сыне! — Ладно, — Петр устал спорить с ней, — ни слова более не скажу. Но вот увидите, Анна Львовна: станете потакать всем его выходкам — наплачетесь! Конечно, Петр понимал, что Анна очень сильно переживает за сына, любит его настолько, что надышаться на него не может, тем более теперь, когда он остался у них единственным ребенком, но все-таки не стоит так сильно перегибать палку. Если слишком сильно избаловать мальчишку, то хлопот не оберешься с ним — это же любому ясно.

***

В Киев Петр приехал с опозданием на целый день, отец и Дарья чуть не с порога заявили ему, что уже начали волноваться. Пришлось придумать отговорку, дескать, конюх нерадивый, не подковал вовремя лошадей, поэтому-то он якобы был вынужден задержаться. На самом-то деле конюх у Петра был весьма толковый. Это, пожалуй, одно из самых удачных его приобретений за последнее время. Прежний конюх уже довольно стар, он служил в поместье, что называется, испокон веков, поэтому-то Петр и приказал Ефиму найти нового. Степан Задума, как ни странно, сам вызвался пойти служить в панский дом, поскольку родители его были уже слабые да хворые, а кормить семью нужно, тем более, что у них, кроме Степана был еще один сынок. Степан и впрямь оказался смышленым и толковым, за лошадьми ходил справно, точно за детьми малыми, знать, любил это дело. Правда, Ефим жаловался, мол, слишком уж новый конюх дерзок да задирист, но пока во всяком случае никаких проблем с ним не было. Главное — работу свою делает на совесть. Словом, задержался Петр вовсе не из-за нерадивого конюха и сломанной подковы. Задержался он из-за Дуняши. Он не мог просто так уехать на несколько дней и не навестить ее. После того, как Анна прогнала Акулину, а заодно с нею и Клашу, Петр зарекся раз и навсегда от подобного рода развлечений под крышей родного дома. Не то чтобы он боялся гнева Анны, но лишняя головная боль просто-напросто ни к чему. Хотя, чего уж там греха таить, та же Акулина была ой, какой горячей девкой, скучать с нею не приходилось. Тем более, Анна была постоянно то занята, то беременна, то поглощена заботами о Гришеньке. А Петр все же не железный, и, как его в свое время учил отец, «воля твоя, гуляй, да не загуливайся». Собственно, он и не собирался слишком уж долго крутить сей роман и пресытился Акулиною довольно быстро, тем более, что рядом, как нельзя более кстати, оказалась другая красотка. Клашу в дом привела Павлина, сказала, мол сиротой осталась девчонка, пусть помогает прачке белье стирать. Девица оказалась сообразительной, весьма услужливой и неимоверно хорошенькой. Петр уж было собрался, как говорится, сменить фаворитку, но Акулина не желала так просто сдаваться: взяла и побила соперницу. Анна же, застав самый разгар драки, пришла в негодование, велела высечь нерадивых дурех и отправить работать в поле, а то и вовсе продать. — Мне ни к чему в доме невоспитанные нахалки! — заявила жена, и ее, сказать по правде, можно легко понять. Петр, правда, велел Ефиму особо не лютовать, особенно же в отношении Акулины, все-таки она по-своему была ему даже дорога, во всяком случае он был ей благодарен за то, что она сумела в свое время разогнать немного его тоску по Любе… Но одно ему было ясно: Анна не должна узнать о том, что он завел интрижку с крепостной девкой да еще у нее под самым носом. Хорошо еще, что ни Акулина, ни Клаша ничем не выдали себя. Клашу он распорядился и в самом деле продать (хотя, конечно, было немного обидно, что ничего с нею так и не вышло), а что касается Акулины, то ее он отправил на оброк в одну из дальних деревень. Вместе с Акулиной в дорогу собрались ее младший брат и сестра, которых она растила с малолетства после того, умерли их родители. Кроме того (это, правда, пришлось сделать тайком, дабы не поползли слухи) все семейство отставленной полюбовницы получило довольно приличную сумму денег, дабы было на что жить. Ну а еще — какое-никакое приданое. Кроме того, Петр распорядился подыскать Акулине мужа, и таковой нашелся довольно быстро. Хлопец был круглым сиротой, жил чуть не в впроголодь, с трудом сводя концы с концами: заплатит оброк полностью, так самому жить не на что. Займет, у тех, кто расщедрится да смилостивится над ним, а после идет наниматься в поденщики, дабы долги отработать. Он уж было собрался в рекруты досрочно попроситься, да тут от самого пана подвернулось другое предложение. Акулина Авдею, так хлопца того звали, понравилась, он ей вроде бы тоже глянулся: молодой, здоровый, работящий, чего же еще желать. Кроме того, с ней он оказался избавлен от необходимости перебиваться с хлеба на квас. Сыграли свадьбу, а вскоре, как стало известно Петру, Акулина родила мужу сына. Стоит сказать, что это его весьма озадачило: он очень долго высчитывал так и эдак, но по всему выходило, что не мог мальчишка уродиться от него. Если конечно он и впрямь, как, во всяком случае, получалось по срокам сватовства Акулины и Авдея, родился раньше срока. Если же это просто уловка и отговорка, и ребенок появился на самом деле в положенный срок, то… Все равно Петр не был до конца уверен, в конце концов он же не вел дневников и четкого учета (еще бы не хватало), когда и в какое время встречался с очередной своей пассией. Стоит заметить, что через несколько лет Петр заберет осиротевшего к тому времени мальчика в Червинку. Тихон будет сначала обычным казачком, потом — лакеем, а после и вовсе займет место управляющего. Петр до конца дней будет благоволить к нему, несмотря на то, что про него все станут говорить, будто на крепостных своих он смотрит точно на пустое место, но увы, были ли правдивы его подозрения, так никогда и не узнает. Дуняша была вдовой зеленщика, жила она в Нежине, торговала потихоньку на базаре, продолжая дело своего почившего супруга, и один раз совершенно случайно столкнулась с Петром на улице. Она несла полную корзину зелени и овощей, зазевалась ненароком, ну и налетела со всего размаху на Петра. Испугавшись, что пан сейчас ее или убьет на месте или отведет к городовому, она расплакалась, долго просила прощения, ну а потом — слово за слово… В общем, окончилось оно все так, и должно было окончиться. Дуняша была веселой, легкой на подъем, хорошенькой женщиной; а кроме того, страстной и буквально ненасытной в любви. С нею Петру было очень хорошо, ну а еще — его ни к чему не обязывала эта связь. Изредка он делал Дуняше подарки вроде отреза на новое платье, симпатичные бирюзовые сережки, как он подчеркивал, как раз к ярко-синим глазам любовницы. Дуняша же всегда горячо благодарила его и повторяла, что де Петру Ивановичу вовсе не стоило так тратиться. Одним словом, рядом с нею Петру хотя бы ненадолго удавалось отвлечься от всех горестей, что свалились в последнее время на его голову. Заехав к Дуняше по дороге в Киев, Петр задержался у нее почти на целый день, хотя отец и ждал его. Письмо от Дарьи Петр получил пару недель тому назад, и оно изрядно его расстроило. Дарья сообщила своему «драгоценному панычу», что Иван Львович серьезно болен. К старой ране, полученной им еще в 1812 году, время от время изрядно донимавшей отца болями в колене, у него разыгралась еще и подагра, и доктор разводил руками, говоря, что мало чем может помочь пану. Он оставил ему лекарства, но вот беда, Иван Львович отказывался от них, говоря, что доктор ни черта не понимает, и вообще, глупости все это. Ходить Ивану Львовичу было тяжело, он теперь целыми днями сидел у себя в комнате, отчего сделался изрядно раздражительным. Дарья слезно умоляла Петра приехать навестить отца, поговорить с ним и убедить лечиться. Петр же принял решение забрать отца в Червинку. Правда, следовало еще уговорить его, но за этим дело не станет: Петр написал отцу, что приглашает его погостить на лето, немного отдохнуть и побыть с внуком. Думается, от этого Иван Львович отказываться не станет, внука своего он просто обожал. Петр не хотел, чтобы отец в таком состоянии оставался вдали от своих родных, поскольку, все ведь под богом ходим, мало ли что могло случиться. В довершение всего, точно мало им было бед, полгода тому назад скончался Лев Аркадьевич. Он также не мог похвастаться богатырским здоровьем, а в последнее время подорвал его еще больше бесконечными возлияниями и прочими излишествами. Анна получила письмо от управляющего, в котором тот уведомлял ее о постигшем несчастье. Они с Петром тут же собрались в дорогу, дабы успеть на похороны. Анна была подавлена, и Петр вновь принялся беспокоиться, как бы ей не сделалось худо. Ведь только-только начала она отходить от пережитого горя, как новый удар, все же какой-никакой, но Лев Аркадьевич — ее отец. По правде сказать, на этот раз Анна держалась стойко и поняла этот удар судьбы со смирением. — Несчастный папенька, — тяжело вздохнула она, — но… он, как ни прискорбно, сам себя обрек на такую судьбу. — Кабы не пил так… — тихо прибавил Петр. — Вы абсолютно правы. На поминках Иван Львович, улучив момент, когда можно было остаться с глазу на глаз, сообщил Петру, что Лев Аркадьевич скончался не в своей постели и не у себя дома. Он по привычке поехал вечером в игорный дом, а затем продолжил приятное времяпрепровождение в другом заведении, в обществе одной из жриц любви. Там-то его и хватил удар, прямо в постели с молодой красоткой. Мадам, содержавшая заведение, да и сама молодка перепугались до ужаса, вызвали врача, а потом тайком перевезли тело Льва Аркадьевича домой. Слугам всем велели молчать и объявить, что камердинер утром пришел и обнаружил пана мертвым. Но ведь на каждый роток не накинешь платок, болтливых много, и именно камердинер Льва Аркадьевича рассказал обо всем Ивану Львовичу, когда лично явился к нему принести скорбную весть. — Анне своей, разумеется, ни слова не говори, — предупредил Петра отец, — негоже ей о такой грязи знать. — Да, отец, — согласился Петр, — ведь ей и без того нелегко. — Побереги ее нервы… Кстати, как у вас с нею? Живете дружно? — Все хорошо, отец. Ну, настолько, насколько оно может быть хорошо при данных обстоятельствах, разумеется. Отец положил руку ему на плечо: — Мужайся, сын, ты же глава семьи. На все воля Божия, хотя… Тяжко это, я понимаю. Царствие небесное девчушкам вашим, упокой господь их ангельские души! Однако же Анне, судя по всему, доложили о случившемся с ее отцом, нашлись доброжелатели. — Какой стыд! — не выдержав, она расплакалась у Петра на плече, когда они уже уехали домой. — Мало мне было горя, так еще и это! Как же он мог так опуститься?! И теперь все будут за спиной шушукаться, дескать, пан Латынин помер в объятиях какой-то потаскухи! — Тихо-тихо, Анна Львовна, — Петр обнял ее, погладил по спине. — Пусть их болтают что хотят! Какое нам до того дело… Вот увидите, уже через пару дней обо всем позабудут, другие поводы найдутся позлорадствовать. — Но мне все равно так жаль его, Петр Иванович. Ведь когда-то, поверьте, он был совсем другим! — Я знаю, Анна Львовна, но что ж поделать — так уж жизнь сложилась. Вы… все пройдет, вот увидите! — он покрепче обнял ее, и она, всхлипнув, затихла, прижалась к нему и прошептала: — Благодарю вас, если бы не поддержка ваша, я бы, наверное, попросту не выдержала. И вот теперь его собственный отец стал, как говорят, сдавать. Петр безумно волновался за него и опасался, как бы не случилось беды. Да, он понимал, что никто не вечен, и пример хотя бы того же Льва Аркадьевича был перед глазами, но все же потерять своего отца вот так внезапно он не хотел. Ему хотелось, чтобы отец был рядом, чтобы он чувствовал поддержку сына, знал, что семья рядом, что его все любят и почитают. В конце концов отец дал ему жизнь, вырастил и воспитал его, и теперь долг Петра позаботиться об отце. Анна же не разделяла энтузиазма мужа и не пришла в восторг, узнав о том, что Иван Львович приедет в Червинку. Она, конечно, ни слова поперек не сказала, но Петр видел, что ей не по душе его решение. — Раз вы так хотите, — пожав плечами, проговорила она, — то… Конечно, Ивану Львовичу пойдет на пользу пожить здесь какое-то время. Вот только, — она потупилась, — простите уж мне мое любопытство, но… эта женщина, Дарья, она приедет с ним? — Это уж как отцу угодно будет, — отозвался Петр. Анна в ответ неодобрительно покачала головой, но более не произнесла ни единого слова. Петр усмехнулся: да, Анна не жалует Дарью, считает, что отец компрометирует себя внебрачной связью с экономкой, но так или иначе, решать отцу. Так что жене придется смириться с присутствием Дарьи в их доме, ведь без нее Иван Львович и шагу ступить не может. Петр давно понял, что отец очень привязан к верной своей домоправительнице, больше того — любит ее по-настоящему. Ему иной раз даже хотелось спросить отца, как ему удалось пронести этакое трепетное чувство чуть ли не через всю жизнь, но было неловко вести такие речи.

***

Петр прибыл в дом отца уже на закате и после объятий, традиционных вопросов от здоровье и того, как идут дела в Червинке, последовал сытный ужин. После же они с отцом расположились в гостиной, пили чай, заботливо поданный им Дарьей, и обсуждали завтрашний отъезд. После того, как отец отправился отдыхать, Петр еще раз проверил, все ли вещи уложены, отдал необходимые распоряжения слугам и тоже пошел к себе. Утром, после завтрака, он лично проследил за тем, чтобы все вещи должным образом уложили в экипаж, и затем настала пора звать отца. — Что ж, едем, — кивнул Иван Львович, — вот… не забыть бы! — он достал два небольших свертка. — Тут Гришке твоему подарки, — улыбнулся он. — Как там сорванец, безобразит, поди, почем зря? — А то как же! — кивнул Петр. — Сами увидите. — Жду не дождусь! Дарья поджидала их в передней: — Вот тут, — она протянула Петру корзинку, — гостинцев вам, паныч мой, в дорогу. И еще молодому Григорию Петровичу — сласти там… После этого она обняла Ивана Львовича: — Береги себя, Ванюша! — Даш, ну право слово, — проворчал тот, — ты будто на войну меня провожаешь! Или вовсе в последний путь. — А я вообще не пойму, что это за сцена из драмы в двух актах, — хмыкнул Петр. — Дарья Тарасовна, свет мой, почему ты, скажи мне, до сих пор не готова? — Я? — подняла на него заплаканные глаза Дарья. Она по-прежнему держала отца за руку, не желая отпускать. — Да ведь… мне лучше будет тут остаться. — С чего бы? — не понял Петр. Иван Львович лишь вздохнул в ответ: — Ее не переубедить, Петька, оставь! — И слушать ничего не желаю! — мотнул головой Петр. — Быстро иди собирайся, мы подождем покуда! Ты едешь с нами. И точка! — Но… как же так? Петрушенька, то есть… Петр Иванович, паныч, да ведь супруга-то ваша… Как она посмотрит, ежели я приеду? Не по душе ей будет, зачем же ее волновать лишний раз. — Посмотрит так, как и должно, — отрезал Петр. — Что за глупости вообще? Или я в дому своем уже не распоряжаюсь? В гости приезжает мой отец, а ты — едешь с ним, поскольку такова его воля и его желание. А значит, и ты, Дарья — мой гость. А к моим гостям моя жена будет почтительна, как того требуют правила приличия. И не о чем больше толковать! — Слышала, Дашка? — усмехнувшись, проговорил Иван Львович, и глаза его при этом сверкнули от затаенной гордости. — Имей в виду, Петька теперь у нас за хозяина, посему делай, что он говорит. Улыбнувшись, Дарья кивнула и заторопилась к себе в комнату, заверив Петра и Ивана Львовича, что она де мигом обернется: — И глазом моргнуть не успеете! Ох, как же я соскучилась по Григорию Петровичу, как он там, маленький мой? — Давай, не рассуждай, — в спину ей прибавил Иван Львович, — меньше слов — больше дела. Тем быстрее и увидишь Гришку нашего, признаться, я и сам безумно по нему соскучился. — Уже скоро, — кивнул Петр, — мы будем в Червинке. И дай бог, чтобы теперь в нашу жизнь вернулись мир и благополучие.