Глава 10

Декабрь 1856 г.

Расплатившись, Петр забрал из рук хозяйки кондитерской коробку с миндальными пирожными, кивнул и, не забрав сдачу (пусть возьмет себе на чай), направился к выходу. Хозяйка прочирикала что-то ему вслед, но он не вслушивался. Выйдя на улицу, Петр усмехнулся, обернулся через плечо, посмотрел еще раз на витрину, а после заторопился к ожидавшему его экипажу. Кондитерскую эту, насколько ему было известно, хвалили, дескать тут всегда самый свежий хлеб и отменная выпечка, вот он и заехал по пути. Лариса недавних пор к миндальным пирожным питала изрядную слабость и готова была есть их на завтрак, обед и ужин, вот он и решил ее побаловать. С другой стороны, хорошо, что сегодня она не поехала с ним, поскольку, во-первых, с самого утра резко испортилась погода и очень похолодало, а во-вторых, к Ларисе должна была в обед прийти модистка с последней примеркой нового платья, которое она шила как раз к праздничному балу в Опере. С модисткой, кстати сказать, у Ларисы отношения не клеились, та уже два раза перешивала и исправляла заказ, ворча при этом, что эдакой придирчивой клиентки, как мадам Кларисс, у нее отродясь не бывало. Петр улыбнулся: Лариса непременно обрадуется, когда он привезет ей сей маленький сюрприз. Хотя если бы она сейчас была рядом, наверняка вновь приревновала бы. Хозяйка кондитерской и впрямь самым беззастенчивым образом строила Петру глазки, а Лариса моментально выходила из себя, стоило какой-нибудь особе женского полу лишь взглянуть в его сторону. Правда, Лариса старалась обернуть все в шутку, мол, на самом-то деле она понимает, какой это абсурд со стороны кого бы то ни было «посягать на внимание женатого мужчины столь бесцеремонным образом». Однако же Петр прекрасно понимал, что ревность эта подлинная. Ведь надо думать, Ларисе прекрасно известно о том, что в прошлом он, если так можно выразиться, никогда не ограничивал себя в подобного рода удовольствиях. Петр, разумеется, убеждал Ларису, что ревновать нет никакой нужды, и нимало при этом не лукавил. Но в то же самое время ему приятно было сознавать, что он еще способен вызывать столь пылкие чувства у женщины, тем более, если женщина эта молода и красива. Частенько Петр задумывался о том, что никуда уж от этого не денешься, но чем дальше, тем меньше у него было бы шансов увлечь кого-либо по-настоящему. Поэтому именно ему стоит всерьез опасаться, что однажды вдруг найдется кто-нибудь более молодой и привлекательный, кто уведет у него Ларису. Вот что тогда прикажете делать? Петр прекрасно понимал, что Лариса — именно та, с кем ему хочется прожить всю оставшуюся жизнь. Она, разумеется, ответила ему взаимностью, и Петр был уверен в том, что она любит его столь же сильно, как и он ее. Но ведь она молода и в подобного рода делах неопытна, поэтому могла бы стать легкой добычей какого-нибудь проходимца. В конце концов один такой негодяй уже обманул ее, когда она была совсем юной: соблазнил и бросил бедняжку, мерзавец. Конечно, сейчас все эти страхи уже остались в прошлом, поскольку они с Ларисой отныне муж и жена, но прежде его нет-нет, да начинали мучить не слишком-то приятные мысли: что с ним станется, если она возьмет да и уйдет от него. Поэтому-то Петра начинало трясти от ярости, если он видел хоть малейший намек на то, что некто бросил взгляд на Ларису. Еще там, в Нежине, в самый разгар их романа он мучился от ревности: Ларису ведь окружали поклонники, будь они неладны, актеры этого их театра. Какой-то антрепренер даже вздумал мозги ей пудрить: в Европу обещал увезти на гастроли. Каков же нахал, вы подумайте! Будто Петр дурачок какой и не понял, чего тот заезжий хлыщ на самом деле хотел от Ларисы. Петр ни разу в жизни и в глаза его не видел и вовсе не горел желанием, но это не мешало ему ненавидеть негодяя. Что ж тут непонятного-то: увидел ее, такую красивую, талантливую и сразу же решил, что она будет легкой добычей. Но не того напал: Петр-то уж знает цену подобного рода субъектам и ни за что не отдал бы ему Ларису. Уж коли на то пошло, Петр был готов как следует проучить наглеца. Мало тому точно не показалось бы! Именно в тот самый миг Петр и понял окончательно, что надо вытаскивать Ларису из театра и дать ей наконец все то, чего она поистине достойна: семейное счастье и положение в обществе. Лариса же злилась и расстраивалась одновременно, если замечала его ревность. Она убеждала Петра, что пока он рядом, она никогда ни на кого даже не посмотрит. Разумеется, он верил ей, и ему было невероятно лестно и приятно слышать такие слова, но вместе с тем ничего не мог с собой поделать. Любопытно, но прежде ни к одной из своих женщин он не испытывал ничего подобного. С другой стороны, стоит ли удивляться: до сей поры ему просто не дано было знать, что это такое — полюбить по-настоящему. А теперь, когда у них родится ребенок, они с Ларисой станут еще ближе и будут еще сильнее любить друг друга. Так что теперь можно, пожалуй, считать все прежние страхи ничтожными и напрасными. Петр велел кучеру ехать домой, и как только экипаж тронулся, откинулся на спинку сиденья, прикрыл глаза и вновь вернулся к своим размышлениям. Писем из Нежина не было, и это, признаться, начинало уже беспокоить Петра. Нет, он, конечно, не надеялся, что Гришка начнет писать ему каждый день, но все-таки за истекшее время хоть пару строк-то он мог бы прислать. Хотя бы просто обмолвился о том, как справляется с делами поместья, тем более, что Петр сам его настоятельно просил об этом. Из Варшавы он отправил Григорию еще четыре тысячи в добавление к тем шести, что оставил при отъезде — на всякий случай. Мало ли, вдруг с урожаем что не так пойдет или еще какие расходы непредвиденные возникнут или, не приведи бог, беда какая. Во всяком случае молчание несколько подозрительно: ведь, скажем, управляющий махорочного завода, а равно и управляющий банком, в котором содержались все ценные бумаги, отчеты прислали в срок, как и положено. Из Берлина Петр отправил сыну еще одно письмо, в котором напоминал о том, как следует распорядиться средствами, полученными от продажи пшеницы, порекомендовав ему вложить часть дохода в акции горноугольной артели, если конечно ему хочется увеличить со временем свои капиталы. Честно говоря, чем дальше, тем больше Петра беспокоило упорное молчание сына. Одно из двух: или дома Гришка начудил что-нибудь, и в результате случилось какое-то несчастье, или же он до сих пор злится и обижается на Петра и не хочет с ним общаться. Что ж, пусть уж лучше так. По крайней мере, это означало бы, что с ним все в порядке, и ему не нужна помощь. Если Гришка всерьез взялся за ум, стал наконец рачительным хозяином, и все у него там в порядке — большего желать нечего. Хотя, конечно, немного обидно, что они так и не смогли примириться… Об этом он также написал сыну в последнем своем письме, хорошо бы Григорий получил его и все-таки решился наконец ответить. Петр уж подумывал написать Александру Васильевичу да расспросить его по-дружески, как мол там наши дети живут-поживают, скоро ли порадуют внуками. Впрочем, случись что плохое, так сват сам бы написал или даже телеграфировал ему, значит, волноваться попусту все же не стоит. Лариса предложила ему написать Григорию именно об этом: что Петр беспокоится о том, как у Григория идут дела, ему хотелось бы узнать, как поживает Наталья Александровна, и что происходит в Червинке. А еще — о том, что сожалеет обо всех раздорах и ссорах, которые произошли меж ними. — Он же ваш сын, не может он не понимать, что вы любите его и желаете только добра! — убеждала Петра Лариса. — Да, конечно, — согласился он. — пора бы положить конец всем раздорам. Но для этого, — прибавил он про себя, — нужно, чтоб Гришка тоже захотел сделать шаг навстречу. А он, судя по всему, слишком зол на отца… Иногда Петр думал, что просто должно пройти время, но иной раз ему начинало казаться, что теперь уже ничего не изменишь. Все чаще и чаще вспоминал он и любимую присказку своего отца о том, что если жизнь отняла что-то, то непременно даст что-то и взамен. Во всяком случае у него получилось именно так: Петр обрел счастье в новом браке, у него скоро должен появиться еще один ребенок. Ну а Григорий… Остается надеяться, что однажды он все-таки поймет Петра. Еще Петр размышлял иной раз и о том, что ежели Наталья Александровна уже осчастливила Григория наследником, то получается, его младший сын или дочь будут ровесниками внуку или внучке. Приходила в голову и совсем уж невероятная мысль о том, как было бы неплохо им всем жить одной большой семьей. Дети росли бы вместе, стали бы лучшими друзьями, прямо-таки не разлей вода. Сам Петр с Григорием вдвоем управляли бы поместьем, сын, научившись должным образом вести дела, был бы ему правой рукой, лучшим советчиком и другом. Таким, каким Петр всегда мечтал его видеть, но увы, слишком много ошибался и слишком мало сделал для того, чтобы так оно и случилось. И вот теперь — у них у обоих появился шанс исправить все ошибки, забыть и прошлом и начать новую жизнь. Но в то же время Петр понимал, что скорее всего это недостижимая мечта.

***

Когда Григорию было пять, отец Петра переехал к ним в Червинку. Петр решил, что отцу пойдет на пользу пожить в поместье. А кроме того Петр будет рядом, ежели, не дай бог, здоровье отца ухудшится. Анна, понятное дело, в восторг не пришла, она неодобрительно покачала головой, когда он озвучил ей свое решение, и заметила лишь, что надеется на одно: отец Петра приедет один, без Дарьи. — Иначе это будет… просто недопустимо! В конце концов у нас с вами растет сын, Петр Иванович. И вовсе ни к чему ему видеть сей разврат. На пользу ему это не пойдет. — Вы слишком все преувеличиваете, дорогая моя, — отозвался Петр. — Во-первых, Дарья — на службе у моего отца, во-вторых, они никогда не позволяют себе, так скажем, переступать грань на людях. А в-третьих, Гришка еще слишком мал и попросту ему неоткуда знать об этаких вещах. — Вам виднее, — передернула плечами Анна. — Но что касается меня, Петр Иванович, то я решительно против присутствия в нашем доме этой женщины. — Решать будете не вы, Анна Львовна, — отрезал Петр, — и не я. Решать будет мой отец. И давайте раз и навсегда закроем эту тему! — прибавил он с явным раздражением. Анна явно обиделась на него, но ни слова больше не сказала. А отец, разумеется, приехал вместе с Дарьей. Петр лично настоял на этом, поскольку понимал: рядом с нею отцу будет хорошо и спокойно. Петр не желает разлучать отца с женщиной, которая ему не безразлична, к которой он испытывает определенного рода чувства, и с которой прожил много лет. Ему слишком хорошо известно, какую боль и пустоту оставляет в сердце подобный вынужденный разрыв с любимой. Так зачем же отцу страдать из-за чужой прихоти на старости-то лет. Словом, отец и Дарья прибыли в Червинку вместе. Петр распорядился подготовить им лучшие комнаты, правда, Дарья настояла на том, что в панских покоях ей все же не место. Пусть де ей дадут комнату поскромнее, в конце концов она всего-навсего простая экономка. Анна, узнав об этом, одобрительно кивнула, сказав, что мол «эта женщина, кажется, не растеряла еще весь свой стыд окончательно». Дарья жила в противоположном крыле дома, там, где раньше располагалась старая детская Гриши, и обедала на кухне вместе с Павлиной. С кухаркой, кстати сказать, они быстро нашли общий язык и подружились. Однако же Петр прекрасно знал (видел своими собственными глазами, когда однажды вернулся домой поздно), что ночует Дарья все же в комнатах отца. Она приходила к нему уже глубоко за полночь, когда все в поместье улягутся спать, а уходила к себе, судя по всему, рано утром. Отец, стоит заметить, будто бы совсем излечился от своего недуга: уже через неделю он стал выходить на длительные прогулки и говорил, что боли будто бы совсем ушли. — Ивану Львовичу явно идет на пользу пребывание здесь, на воздухе, — подтвердил приглашенный в Червинку доктор. — Вот и слава богу! — обрадовался Петр. — Выходит, поживу еще немного, — кивнул Иван Львович. — По правде сказать, меня это радует. Погляжу хоть на внучка своего, как он растет. — Так и будет, отец, — улыбнулся ему Петр. Отец нашел общий язык и с Семеном Косачем, который стал частенько наведываться к ним, и они, как прежде это бывало со Львом Аркадьевичем, коротали вечер за разговорами о войне 1812 года, о внуках да о том, что время идет слишком быстро, и от старости никуда не деться. — Хорошие у тебя тут соседи, Петька, — повторял Иван Львович всякий раз после визитов Косача-старшего. — Сразу видно: порядочные люди, и честь для них — не пустой звук. Да и сынок у них — ровесник Грише, пусть другом ему будет. — Когда они подрастут, Иван Львович, — всякий раз отвечала ему Анна, — то скорее всего так и будет. Ведь Гришеньке нашему, вы правы, нужны друзья, и друзья эти должны принадлежать к уважаемым и благородным семьям. Быть достойными, как вы с Петром Ивановичем любите повторять, своих отцов и дедов. Но к сожалению, не все могут похвастаться столь безупречными качествами. — Анна Львовна, — расхохотался Петр, — неужто вы все о той их глупой драке с Николенькой Дорошенко? Право, давно пора забыть об этом. — Только не о том, как тот избалованный сверх меры мальчик обошелся с нашим сыном! — Вырастут — сами разберутся, — махнул рукой Петр. — Отец абсолютно прав. Ту драку с Николенькой Анна вспоминала довольно долго, будто это было самым страшным оскорблением Гриши, но к счастью, со временем она о ней все же позабыла. Правда, друзьями среди соседей Гришка так и не обзавелся. Он нашел общий язык лишь с сыном Кадочниковых, нежинских помещиков, наезжавших в свою вотчину лишь на лето (постоянно они жили в Петербурге). Их, как ни странно, с Червинскими свел пан Шефер: познакомился со старшим Кадочниковым в игорном доме, пригласил к себе погостить, ну а потом — познакомил с остальными соседями. А вот сын Федора и Софьи Косачей, Леша, подружился с Николя Дорошенко. Когда Александр Васильевич и Федор Семенович гостили в Червинке и привозили с собой детей, то мальчики всегда держались вместе, а если и проказничали, то обязательно на пару, покрывая потом друг друга перед родителями. Отец же Петра во внуке своем души не чаял, и если был в те времена у Гришки лучший друг, то таковым, безусловно, можно было назвать его деда. Иван Львович гулял с внуком, чуть не каждый день водил его рыбалить, и Гришка потом с горящими глазами рассказывал отцу с матерью, какую огромную рыбу они поймали с дорогим grand-père. По вечерам, или же в дождливые дни, либо когда Иван Львович не очень хорошо себя чувствовал, он рассказывал Грише сказки. Однако же очень быстро Гришка пристрастился к рассказам о войне, он обожал слушать о Бородинском сражении и других битвах. Если Гриша устраивал какую-нибудь проказу, за которую ему неминуемо грозило наказание, обожаемый grand-père неизменно вступался за него и говорил: — Да будет тебе, Петька, не ругай уж его. Больше он так не будет. Вспомни, сам-то ведь и не такое вытворял в его годы. — Ладно уж, — смягчался Петр, — но в другой раз не спущу, так и знай! — Я вам обещаю, papà! — отвечал Гриша, глядя при этом на своего деда с благодарностью. Надо сказать, это изрядно расположило Анну к Ивану Львовичу: всякий раз, когда он вступался за Гришку, она улыбалась и одобрительно кивала. Вне всяких сомнений, то лето Гришка должен до сих пор вспоминать как самое веселое и счастливое. Пожалуй, надо будет как-нибудь при случае поговорить с ним об этом, расспросить… Да что там, Петру и самому казалось тогда, что они переживают поистине счастливые дни. Он даже к Дуняше своей почти перестал ездить и все время проводил дома с семьей. Помимо всего прочего, ему не хотелось, чтобы отец что-нибудь заподозрил. В сентябре отец засобирался домой, хотя Петр и был против. Ему казалось, что отцу лучше будет остаться у них насовсем. Да и Анна к тому времени уже позабыла о прежней неприязни и стала мягче. Больше того, они с женой стали чаще бывать вместе, и Анна, казалось, напрочь позабыла о прежних своих предрассудках, вроде того, что неприлично проявлять симпатию друг к другу при людях. Она вновь перебралась в их общую спальню, и несколько раз, что и вовсе несказанно удивило Петра, проявляла, так сказать, инициативу, изъявляя желание остаться с ним наедине. Прямо-таки второй медовый месяц, улыбался про себя Петр. И… что там ни говори, ему это нравилось. Даже с присутствием Дарьи Анна, кажется, смирилась, вернее, она ее просто не замечала. Впрочем, Дарья и сама лишний раз старалась Анне на глаза не попадаться. Отец заявил, что здоровье ему удалось поправить стараниями сына и невестки, и теперь он может отправляться домой. Взяв с Петра и Анны слово, что на Рождество они непременно приедут в Киев и привезут с собой Гришу, Иван Львович вместе с Дарьей уехали. Через месяц Дарья написала Петру, что его отец изъявил желание поехать в старое Харьковское имение. Он намеревался пожить какое-то время там, Дарья же должна навести порядок, закрыть киевский дом и ехать следом. «Посему, — писала Дарья, — Рождество мы скорее всего встретим там. Так что, драгоценный мой паныч, ждем вас с семейством там». А буквально за неделю до Рождества в Червинку пришло письмо с известием о смерти отца… — Он так рвался в это имение, — плакала у него на плече Дарья. Разумеется, Петр сорвался в дорогу тут же, Анна поехала с ним. — Все говорил, что ему так хочется вернуться сюда. А на днях сказал мне, что хочет быть похоронен здесь, на этой земле. — Он ведь родился и вырос здесь, — тихо проговорил Петр. — Видимо, — смахнула слезы Анна, — Иван Львович предчувствовал свой скорый уход, поэтому так стремился сюда, в родные края. Царствие ему небесное! Дарья рассказала, что Ивану Львовичу стало плохо за ужином, он выронил чашку, пожаловался на то, что сильно закружилась голова, и ему хочется прилечь. Камердинер помог ему дойти до спальни, уложил в постель. Иван Львович попросил поправить ему подушку, лег, вздохнул и закрыл глаза, и больше уже не открыл их… После похорон Петр разобрал бумаги отца и обнаружил его завещание, согласно которому почти все имущество переходило к нему, как к единственному сыну и наследнику. А семь тысяч рублей и киевский дом Иван Львович оставил Дарье. В завещании он называл ее «мой сердечный друг и возлюбленная супруга». Также среди бумаг отца Петр нашел еще и документ, удостоверяющий положение Дарьи — копия страницы из церковной книги, где ясно было написано, что Иван Львович обвенчался со своей любимой женщиной больше пятнадцати лет тому назад. — И вы мне ничего не сказали? — изумился он. — И словом не обмолвились! — Ванюша не хотел ничего вам говорить, — вздохнула Дарья. — В ту пору вам было всего шестнадцать, вы учились тогда в Петербурге… И батюшка ваш не знал, как вы к этому отнесетесь, не хотел волновать вас. Да и в обществе ведь вряд ли его поняли бы, осудили. — Что ж, наверное, ты права… Анна, присутствовавшая при этом разговоре, промолчала, лишь неодобрительно покачала головой. Собственно, пример отца также был у Петра перед глазами, когда он решил навсегда остаться с Ларисой и сделать ее своей женой. Главное — это его чувства: он любит Ларису и хочет быть с нею, а все остальное не важно. Иван Львович в свое время поступил точно так же. Дарья прожила в Киеве, в том самом доме, где была когда-то счастлива с отцом, много лет. Она даже взяла на воспитание сироту — девочку десяти лет, незаконную дочь одной из своих горничных, прижитую ею от какого-то заезжего купчика. Горничная та скончалась, и несчастное дитя осталось сиротой. Дарья дала девочке образование, а после выдала удачно замуж за приказчика из бакалейного магазина. Умерла Дарья в 1849 году, будучи уже в довольно-таки преклонном возрасте. Петр навещал ее изредка, чему она всякий раз несказанно радовалась: «дорогой паныч» не забыл ее. Дом, в котором она дожила последние дни, Дарья завещала Петру, и таким образом, он вновь получил его в свое владение. Правда, в скором времени продал. Во-первых, жить там он все равно не собирался, а во-вторых, в тот период ему как раз нужны были лишние деньги, так как он задумал прикупить и присоединить к своим владениям еще пару деревень. Собственно, вскоре после смерти отца в семье у Петра опять все разладилось. Через несколько лет, когда Григорий подрос, Петр с Анной отправили его в Петербургскую гимназию. Причем жена сама настояла на этом: как ни тяжело ей было расставаться с драгоценным Гришенькой, но желание дать ему прекрасное образование и сделать блестящим молодым человеком, перевесили. Сыновья Косачей и Дорошенко учились в Киеве, и Петр хотел отправить Гришку туда же, но Анна заявила, что их сыночек достоин учиться только в столице. У него должно быть все самое наилучшее! Петр согласился, в конце концов, они могли себе позволить подобное, да и сыну, казалось ему, пойдет на пользу пожить вдали от родного дома, дабы стать самостоятельным. Еще через несколько лет Григорий отправился, опять-таки по желанию и настоянию матери, в Лейпцигский университет. В Германии он провел без малого три года, изучал философию и древнюю историю. А после, так и не окончив курса, вернулся в Петербург. Именно в ту пору он, судя по всему, и пристрастился к праздной и разгульной жизни. Оказавшись вдали от родительского присмотра, он, как говорится, пустился во все тяжкие. Письма домой Григорий писал исключительно в тех случаях, когда ему срочно требовались деньги. Кстати сказать, возможно, именно этим и объясняется его нынешнее молчание? Писать запросто, рассказать о том, как идут дела и спросить, как поживает отец, он не любил и не хотел, а денег ему вполне хватает, нужды нет, вот и молчит. Что ж, коли так, то и впрямь можно зря не волноваться. Так вот, во время своего пребывания в Германии, а после в Петербурге Гришка писал исключительно для того, чтобы попросить «немного денежных средств». Иногда Петру писал даже не он сам, а его кредиторы. В общей сложности за годы своей беспечной столичной жизни сыночек спустил несколько десятков тысяч. Петр рвал и метал: грозился, что не вышлет ни копейки, более того — лично отправится в столицу, возьмет Гришку за шиворот, отвесит хорошего тумака да и привезет домой. — И более ни копейки не дам ему! Ни единого медного гроша, паршивец, не получит! Чем он там занят, скажите мне? — злился Петр. Анна Львовна вздыхала украдкой и принималась увещевать Петра, что волноваться попусту нет решительно никакой необходимости: — Мальчик просто увлекся слишком, Петр Иванович, как вы не поймете? Так много соблазнов вокруг, вспомните же себя в его возрасте! Когда же еще и кутить, как не в восемнадцать лет! — Может быть, — нахмурился Петр, — но тем не менее, я никогда не сорил деньгами попусту! Мой отец подобного не позволял. — Возможно, вы в те времена были несколько стеснены в средствах, — пожала плечами Анна. — Столичная жизнь имеет свои законы, и поверьте, Петр Иванович, все знакомые Гришеньки, с коими он там водит сейчас приятельство, тратят ничуть не меньше. — Если его знакомые — какие-нибудь великие князья, то почему бы и нет. Но мы не великие князья, вот что! — В любом случае тот круг общения Гришеньке подходит больше. Перед ним открыты все дороги! Это же куда лучше, нежели сидеть здесь, в нашей глуши, да водить знакомство лишь с мелкопоместными или того хуже — с какими-нибудь невоспитанными мужланами вроде пана Шефера. — Пусть Шефер и невоспитанный мужлан, — не уступал жене Петр, — но он, в отличие от некоторых, цену деньгам знает! — Ах, Петр Иванович, но я же вам сейчас вовсе не о деньгах говорю, как же вы не можете понять! И таковым спорам не было числа, но заканчивалось всегда одинаково: Петру надоедали пустые пререкания, он ворчал, что Анна до сих пор считает сыночка неразумным малышом и кудахчет над ним, что твоя наседка. А меж тем он уже взрослый мужчина, и ежели она будет продолжать в том же духе, то испортит его окончательно. Впрочем, деньги ему пересылал, правда, несколько меньше, чем тот просил. Все же долговой тюрьмы для непутевого отпрыска он не хотел… Пожалуй, здесь он был не совсем прав, надо было не отмахиваться от сына, а попытаться все же наставить его на путь истинный. И Анну вместе с ним заодно. Но что толку плакать над пролитым молоком. Как видно, та атмосфера вседозволенности и безнаказанности, в которой они с Анной, пусть сами того не желая, вырастили сына, окончательно испортила характер Гришки. Когда Григорий объявил родителям, что намерен посвятить себя военному делу, Петр обрадовался, возможно, там хоть сын научится вести себя не как глупый мальчишка, но как зрелый муж. Кроме того, это ведь лишний повод для гордости: возможно, Червинские со временем смогут занять самые высокие посты, возможно даже и при дворе! Сам Петр в свое время на военной службе, увы, не преуспел. Его отец решил, что, во-первых, всяк должен знать свое место, а они не князья какие, значит, в генералы Петр навряд ли выйдет, а кроме того, нечего попусту в столицах прохлаждаться, сорить деньгами да набираться всяких глупых вольнодумных идей. Иван Львович резко осуждал всякого рода, как он выражался, «общества и сборища», а когда читал в газетах о том или ином громком судебном деле против заговорщиков, то возмущался и говорил, что вместо того, чтобы глупостями опасными головы себе забивать, следовало заняться чем-нибудь полезным. Именно поэтому он и решил, что Петру лучше оставаться дома, в своем поместье и вести хозяйство. Петр был абсолютно доволен своей жизнью, но ведь для своих собственных детей родителям свойственно желать большего. Поэтому-то Петр с благосклонностью принял решение своего сына «завоевать блестящую славу». Он надеялся, что Гришка таки возьмется за ум и изменится к лучшему. Увы, к сожалению, Петр ошибся. Григорий, к вящему неудовольствию Петра, так и остался мелочным и капризным, жадным до денег и привыкшим к тому, что сразу же получит все, что ему вздумается. Первое, что он заявил отцу, вернувшись из военного похода, это потребовал дать ему денег на новые наряды. А на предложение отца помочь ему с делами имения, недолго думая, отмахнулся: «Да я же в этом ничего не понимаю, так зачем?» Ну не дурак ли, прости господи? А вот денег аж целых триста рублей извольте выложить ему незамедлительно. — Решил податься в попрошайки? — тут же завелся Петр. — Думаешь, в орденах тебе больше подадут? — Анна мягко дотронулась до его руки, но Петр лишь раздраженно отмахнулся от нее. — Адресом ошибся, сынок, милостыня, знаешь ли, не по моей части! И вот так постоянно: сколько ни пытался Петр приобщить сына к делу, толку было чуть. На все замечания Григорий лишь огрызался. Невдомек ему, дуралею, что всю жизнь он не сможет эдак вот порхать резвым, беспечным мотыльком. И не всегда ему деньги сами в руки сыпаться станут, это ж только в сказках бывает. Хуже того, Гришка совершенно не понимает элементарного: подобное поведение может оттолкнуть от него всех знакомых и незнакомых. И тогда он останется совсем один. Тяжело сознавать, что твой родной сын по сути катится в пропасть, а самое ужасное заключается в том, что Петр решительно не мог понять, как помочь сыну. Трудно, знаете ли, спасти того, кто отвергает помощь. Остается надеяться на то, что по возвращении Петру все же удастся найти с сыном общий язык.

***

Дома было тихо, казалось, будто квартира пуста, и это Петра несколько озадачило: неужели Лариса решила выйти? Он прошелся по пустым комнатам, заглянул в спальню. Лариса была там: она сидела в кресле и была целиком и полностью поглощена чтением. Не так давно она заглянула в лавку букиниста, где и приобрела несколько новых, как она выразилась, еще ею не читанных романов. Петр покачал головой и кашлянул, Лариса чуть вздрогнула, перевернула страницу и подняла на Петра покрасневшие глаза. — Ох, прости, пожалуйста, — улыбнулась она, — я и не заметила, как ты вошел. — Неудивительно, — хмыкнул он и подошел ближе. — А где эта бездельница Сюзетт? — Она на два дня попросила освободить ее, — отозвалась Лариса, — у нее отец болен. Она с утра и ушла, вскоре после тебя. — Ну а ты, дорогая моя… — Я ждала тебя! — Лариса поднялась, отложила книгу и поцеловала мужа. Петр вздохнул, пристально вгляделся в ее лицо, скосив глаза, посмотрел на обложку книги, которую только что читала Лариса. — Опять «Splendeurs et misères des courtisanes»? * Ей-богу, Лариса, однажды я сожгу эту книгу! — Ай-ай-ай, Петр Иванович! — покачав головой, мягко упрекнула его Лариса. — Не верю! Вы так не поступите, это же сущее варварство. — Ты опять плачешь над этой ерундой? — спросил он. В самом-то деле, был бы повод, а то ведь — роман. Однако же, Лариса слишком уж принимала к сердцу прочитанное, что по мнению Петра было ни к чему. В конце концов это просто выдумки, пусть даже и занимательные. Тем не менее, он несколько раз замечал: прочитанное так трогает ее, что на глазах выступают слезы. — Ну, право слово, — он обнял ее за плечи, — не стоит так переживать. Это же просто книга, ничего более. Лариса достала платок, дабы промокнуть глаза: — Вы, конечно же, правы, но с другой стороны, подобное ведь и в жизни не редкость. Сами подумайте, неужто же мало на свете женщин, которые… вынуждены ступить на этот путь: пойти на содержание. Если ты совсем одна, если у тебя не осталось средств, и рядом никого, кто помог бы тебе, или хотя бы просто посочувствовал! Мужчине можно хоть в извозчики пойти, в поденщики. Женщина же… Даже если в прачки пойдет, то все равно может оказаться легкой добычей для, так скажем, искателей доступной любви. — О господи, Лариса! — осенило Петра. Он взял ее за руки и по очереди поцеловал их. — Так вот в чем дело, да? Лариса еще раз тяжело вздохнула: — Вы правы, я подумала и о себе тоже, и о тех, с кем я выходила на сцену. В сущности ведь, если так посмотреть, то в театре, среди актрис также принято искать себе содержанок, чем и пользуются богатые, охочие для подобного рода удовольствий господа. А актрисы принимают их покровительство, дабы получать первые роли и быть, так сказать, на вершине славы. И вырваться из этого порочного круга не так-то просто. Ежели ты не принимаешь правил игры, то будешь прозябать в безвестности. Впрочем, вам о том и без того известно. Петр отвел глаза. Как там ни крути, но Лариса права, разве он сам поначалу иначе смотрел на нее? Это уж потом он понял, что она нужна ему навсегда, на всю оставшуюся жизнь, поскольку без нее попросту и жить-то незачем. — Ты права, дорогая, — тихо проговорил он, — но… что ж поделать, раз такова наша жизнь? Каждому выпадает его путь, который и надобно пройти. Как говорится, свой крест каждый несет сам. — Да, наверное, — Лариса подняла на него глаза. — Ваш крест, Петр Иванович, вновь тяготит вас, да? — она осторожно провела ладонями по его щекам. — Вы ездили на почту? — Ездил… — Писем нет? — участливо взглянула на него Лариса. Петр вздохнул: — Честно признаться, меня это начинает всерьез беспокоить. Чую, Гришка там у меня начудил чего-нибудь… эдакого! — Но ведь прошло не так много времени, а письма могут задержаться в дороге, потеряться, мало ли. — Понимаю, — кивнул Петр, — но все-таки… что-то меня так и гложет, Лариса, сам не знаю… Предчувствие какое-то нехорошее. — Ох, Петенька! — Лариса обняла его, ласково погладила по плечу. — Не переживай, прошу! Давай просто подождем до Рождества, а после пошлешь в Червинку еще одну весточку. Ежели ответа к весне не будет, то… можем телеграфировать Григорию Петровичу, чтобы он незамедлительно ответил. Петр чуть отстранился, взглянул в ее серо-зеленые глаза, улыбнулся и поцеловал в губы: — Я и сам думал о подобном, в конце концов ничего другого нам и не остается. — Дурные вести, как говорят, распространяются быстро. Взгляни на это по-иному: раз со стороны Григория Петровича одно лишь молчание, то значит, с ним и с Натальей Александровной ничего плохого не случилось. Не надо так переживать, все будет хорошо! — Да, ты права, — Петр обнял Ларису за талию, привлекая вновь в свои объятия. — Ты тоже не волнуйся понапрасну, Лариса, а не то, не дай господи, это повредит нашему Льву Петровичу. Лариса рассмеялась, запрокинув голову: — Вот теперь я вас узнаю, супруг мой, к вам вновь вернулось хорошее расположение духа! — Как и к тебе, — шепнул он ей на ухо. — Потому что когда ты улыбаешься, тебе это более к лицу. Не надо больше плакать, тем более — из-за книги. — Так что вы там сказали о… Льве Петровиче? — Как это «что»? Я сказал, ему может повредить плохое настроение его милой матушки. А он у нас с тобой должен родиться здоровым и полным сил. — А ежели не будет никакого Льва Петровича? — лукаво посмотрела на него Лариса. Петр усмехнулся: это становилось у них уже своего рода ритуалом — мечтать и обсуждать будущего наследника. — Ну, — протянул Петр, — коли не Лев Петрович, то Лариса, стало быть, Петровна. Но разницы никакой! Всякие волнения ему, или ей противопоказаны. Так что, хватит нам с тобою хандрить, любезная моя супруга. Идем-ка посмотрим, что у нас сегодня на обед. Ты же наверняка за полдня ни крошки в рот не взяла с этим твоим романом. — Он не мой, Петенька, — шутливо-строгим тоном поправила его Лариса, — а господина де Бальзака. — Пусть будет де Бальзак, — согласился Петр. — Но все равно это, поверь, не повод, забыв обо всем на свете, просиживать за книгой дни напролет, позабыв покой и сон. Пошли, у меня для тебе еще сюрприз приготовлен. А кроме того, если память мне не изменяет, ты обещала мне наконец-то показать свой наряд для бала. — Наряд, стоит сказать, мне совершенно разонравился, — пожав плечами, произнесла Лариса. — Посему я распорядилась полностью его переделать. Портниха обещала поторопиться, все-таки осталось чуть меньше двух недель. — Надеюсь, — усмехнулся Петр, — на этот раз она ничего не напутает. Иначе нам придется остаться дома. Не то чтобы я был против, но… — Мне послышалось, — перебила его Лариса, — кто-то говорил про сюрприз? Петр взял ее под руку и ускорил шаг: — Ну, это пока что маленький сюрприз, — отозвался он. — Который попался мне на глаза в кондитерской лавке. А в остальном… давай дождемся праздника. Новое колье для Ларисы он уже заказал у ювелира, оно должно быть готово со дня на день, и Петр так и предвкушал, как заблестят глаза жены, когда она примерит его. У него будто бы отлегло от сердца. Пусть все идет как идет, решил Петр, а там — придет весна, и будет видно. Даст бог, он получит из дома обнадеживающие вести, удостоверится, что там все в порядке, и кто знает, может быть, это и станет первым шагом на пути примирения с сыном.