Глава 14

Май 1857 г.

Арина аккуратно доставала из коробок и кофров платья, накидки, халаты, обувь и заботливо развешивала и раскладывала все в шкафу. С лица ее не сходила радостная улыбка, и Лариса, глядя на нее, сама чувствовала себя спокойнее. Старая ее квартира, такая знакомая и уютная, вместе с присутствием верной служанки, которая провела рядом с нею немало лет, вселяли в Ларису уверенность в завтрашнем дне и дарили надежду на лучшее. Она вздохнула, отставила в сторону чашку с остывшим уже чаем и устроилась поудобнее в кресле с высокой спинкой. — Барышня, — тут же подскочила к ней Арина, прихватив при этом с дивана подушку, — вам что-нибудь еще надобно? — Затем она заставила Ларису приподняться и подложила подушку ей под спину. — Вот так, барышня, поудобнее вам будет! — Арина, — усмехнулась Лариса, — перестань ты, право слово; ты прям хуже Петра Ивановича! Он тоже: чуть только у меня в боку кольнет, так ему, судя по всему, мнится, будто я при смерти! А я вовсе не немощная и не недужная. — Пан заботится о здоровье вашем, и это правильно, — кивнула Арина. — А вы, барышня, слишком уж легкомысленно… Ой, простите! Лариса Викторовна. Пани Червинская, — медленно проговорила она так, словно заучивала наизусть. — Никак не привыкну! Лариса рассмеялась: когда они с мужем приехали сюда, и Арина встретила их, то не могла сдержать радостных возгласов. Она без конца повторяла, что безумно рада возвращению «своей дорогой барышни». Перед отъездом Лариса заплатила ей причитающееся жалованье за год вперед, а заодно наказала привести квартиру в порядок, да и сдать ее, коли желающие найдутся. Арина вздохнула украдкой и дала слово, что сделает все как надо. А вот теперь выяснилось, что она решила покамест с квартиры не съезжать и другого места не искать. — Вы же за год мне заплатили, — объяснила она, — я и решила: подожду. Коли не вернулись бы вы, тогда уж, конечно… — Ну и славно! — улыбнулась Лариса. В самом деле, так даже лучше, им с Петром Ивановичем нет необходимости срочно подыскивать новое жилье и нанимать прислугу. И без того забот хватает! Правда, Петр Иванович Арину слегка недолюбливал, да и она платила ему той же монетой. Он заявил, что согласен предоставить Арине место, разумеется, при условии, что она будет исполнять свои обязанности на совесть, в том числе — станет держать себя с хозяйкой почтительно, «как того и требует ее положение и происхождение». — Чтобы никаких мне тут фамильярностей! — сурово взглянул он на Арину. — И никакого панибратства, еще раз услышу эти дурацкие «мадемуазель Яхонтова» и «барышня» — выставлю! Пани Червинская, Лариса Викторовна. И никак иначе, поняла? — Поняла, пан, все сделаю, вы не извольте сомневаться. — Ну, гляди мне!.. Лариса же, еле заметно усмехнувшись, прибавила, что все-таки Петру Ивановичу не следует держать себя столь сурово, тем более, что Арина покуда еще ничем себя не запятнала, ну а ее отношение к Ларисе — вполне понятно и объяснимо.

***

Арина служила сначала Раисе Мироновне, та наняла ее незадолго до того, как случилась та ужасная история с несостоявшейся свадьбой Ларисы. Поэтому, когда Лариса вместе с Раисой Мироновной перебрались в Нежин, Арина отправилась с ними. После смерти Раисы Лариса получила от своей названой матери в наследство не только ее состояние, пусть и невеликое, но и Арину. Та не пожелала оставлять барышню одну, а Ларисе, разумеется, нужна была помощница. Годами Арина была чуть постарше Ларисы, поэтому относилась к ней если не с материнской, то с сестринской заботой. Дом она содержала в чистоте и аккуратности, неплохо готовила, безукоризненно выполняла все поручения, а заодно без зазрения совести и без жалости отваживала излишне напористых поклонников. — Нету барышни дома! — строго говорила она, открывая дверь очередному визитеру, при этом даже не глядя на него. — И не будет еще несколько недель. А кроме того, она никогда у себя посетителей не принимает. Что? Цветы оставьте. А в остальном — в театр извольте наведаться, на спектакль. Там мадемуазель Яхонтова, может быть, изволит принять вас. Ишь ты, — недовольно ворчала она, закрывая дверь, — губы-то раскатали! Будто бы вы, барышня, им на шею броситесь сию же минуту! Бесстыдники несчастные! Обычно это срабатывало, и посрамленный, незадачливый поклонник отбывал восвояси. Но потом появился Петр Иванович, на коего не действовали подобные речи. — Да как ты смеешь вообще тут хозяйничать! — вышел он из себя в самый первый свой визит. Это случилось вскоре после того, как Разгуляевич представил Петру Ивановичу Ларису, и он пообещал ей помочь с протекцией. — Лариса Викторовна сама меня пригласила, поэтому — закрой рот и немедленно позови ее. Иначе узнаешь у меня! — Что там такое? — спросила Лариса, выходя в переднюю. — Ах, это вы… Все хорошо, Арина, ступай покуда, — кивнула она. — Ну, здравствуйте, Петр Иванович, — она протянула ему руку для поцелуя. — У вас просто удивительно бесцеремонная служанка! — возмущался он всякий раз, когда Арина пыталась, вольно или невольно, помешать ему встретиться с Ларисой. — Видать, хороших батогов никогда не нюхала, как выражался мой прежний управляющий. — Не надо так, Петр Иванович, — качала головой Лариса. — Арина уже много лет со мной, и она поистине преданный человек. А кроме того, она ведь не крепачка, а вольнонаемная. Моя покойная тетушка, знаете ли, как и все ее друзья, вроде мамы Раисы, считали, что крепостное право — пережиток прошлого. Потому-то у нее крепостных не было, только вольнонаемные работники; она говорила, что именно так и должно быть принято в цивилизованном обществе. — Ладно уж, оставим эту тему, — буркнул Петр Иванович. — Бог с нею! Если подумать, даже хорошо, что она так о вас заботится. Когда случилась та ужасная трагедия на свадьбе Григория Петровича, и Лариса вся в слезах вернулась домой, то два дня провела взаперти, в своей спальне. Она не знала, куда себя деть от стыда, страха и угрызений совести. Зачем, ну зачем она послушалась Петра Ивановича и поехала в Червинку? Ведь с самого начала было ясно, что ничем хорошим это не закончится. Да, он уверял, что никто ничего не скажет, потому что в «своем доме волен распоряжаться по своему усмотрению», но так или иначе, об их романе прознали к тому времени уже многие. Хотя бы его жена… Впрочем, если уж начистоту, то все дело и было как раз-таки в его жене. Лариса никогда не видела ее прежде, но она, бывало, с ума сходила от ревности. Ей не хотелось мириться с тем, что любимый человек принадлежит какой-то неведомой ей, чужой женщине. Это неправильно! Он любит Ларису, и только ее! Что бы там ни говорили, как бы не осуждали, ей на то наплевать! Он принадлежит ей, и Лариса никому и никогда его не отдаст, так пусть же все увидят и поймут это. И его жена — в первую очередь! А потом… «Ни стыда, ни совести! Это ведь она Аннушку убила!» — без конца звучали в ушах у Ларисы слова приглашенных на свадьбу почтенных, престарелых дам. «Да их обоих на всю округу теперь ославить бы, бесстыжих!» — вторили им дамы и господа помоложе, которые хлопотали над упавшей без чувств пани Червинской. Перед глазами же у Ларисы стояло бледное и усталое лицо этой женщины, обида и гнев, одновременно промелькнувшие в ее голубых глазах. Она, кажется, попыталась даже что-то сказать, но не успела: выронила из ослабевших рук поднос с подарками для молодых и упала замертво. — Господь мой, барышня! — причитала над рыдающей Ларисой Арина. — Что стряслось? Что… что он вам сделал? Прогнал? Изменил? Не приведи господь, ударил?! Я ж как чувствовала, что он — такой же проходимец, как и остальные. — Оставь меня, прошу тебя, Арина! — Успокойтесь, умоляю вас, барышня, сил нет смотреть, как вы убиваетесь! Ну уж я ему!.. Пусть только посмеет еще раз явиться, лично с лестницы спущу, — пообещала она, погладив Ларису по плечу. — Не придет, — всхлипнула Лариса, — он не придет больше никогда! — и зарыдала еще горше. — Полно вам, барышня, — отозвалась Арина, — не надо так сокрушаться. Нужен-то вам этот… черт старый, прости господи! Да такого ли вы достойны, право слово. — Замолчи сейчас же! — оборвала ее Лариса и резко села на постели. — И впрямь розги по тебе скучают! Впредь чтобы не смела более такие речи вести, поняла? — Поняла, поняла, барышня, успокойтесь только! — замахала руками Арина, заметив, что Лариса вновь готова расплакаться. Когда же Лариса вернулась из Червинки, после того, как Григорий Петрович фактически выставил ее оттуда, Арина не сказала ей ни слова, лишь горестно вздохнула. А когда они с Петром Ивановичем уезжали, то верная служанка не могла сдержать слез: — Бог вас пусть хранит, барышня, доброго вам пути! — Ну будет уж кручину-то разводить попусту, — усмехнулся Петр Иванович, — чай, все живы и здоровы, не навсегда ж прощаемся. — За дом не беспокойтесь, — сказала на прощание Арина, — все ваши распоряжения выполню. На другой же день после возвращения в Нежин Лариса наведалась в тот дом, где жила прежде и обрадовалась, узнав, что квартира ее покамест осталась за ней: верная Арина сдержала слово, и это не могло не радовать.  — Если подумать, — сказал Петр Иванович, — хорошо, что так все сложилось. Теперь нет необходимости срочно подыскивать новое жилье. Конечно, придется этим заняться, но без излишней спешки. Ведь здесь-то, почитай, лучше, нежели в гостинице, — вздохнув, прибавил он. Лариса кивнула, подавив при этом глубокий вздох: кто бы мог подумать, что возвращение в Нежин окажется столь безрадостным.

***

Разумеется, Лариса и без того не питала надежд, что в Червинке их встретят с распростертыми объятиями, несмотря на то, что Петр Иванович уверял ее в обратном. Уезжать все же не хотелось, жаль было оставлять ставший уже практически родным дом, тем более, Лариса с такой любовью и заботой обставляла парижскую квартиру. Лариса уже успела привыкнуть к тихой и спокойной жизни вдвоем с мужем. Больше не нужно было возвращаться в успевший порядком опостылеть театр, терпеть ехидные усмешки остальных актеров и особенно актрис, сносить косые взгляды. Впрочем, теперь многое переменилось, в частности, театр, хвала всем богам, остался в прошлом, да и всякие там ревнители нравственности обязаны будут прикусить свои ядовитые языки. Лариса с Петром Ивановичем теперь муж и жена — перед богом и людьми. А вот что касается Григоря Петровича и Натальи Александровны, то они, здесь уж и к гадалке не ходи, наверняка не ждут возвращения Петра Ивановича, тем более — вместе с Ларисой. А ей вовсе не хотелось, чтобы Петр Иванович вновь ссорился с сыном и невесткой, но вместе с тем что-то подсказывало Ларисе, что этого не избежать. Чем ближе подъезжали они к Червинке, тем сильнее волновалась Лариса. Дорога была долгой, и все время, пока они были в пути, Лариса, как и тогда, осенью, по пути в Париж, наслаждалась ею. Она вообще любила путешествия, новые места и новые же чувства и впечатления, которые они дарили. Но вот когда они, фигурально выражаясь, ступили на родную землю, сердце забилось чаще: с одной стороны, от радости, все-таки недаром говорят, что в гостях хорошо, а дома лучше, а с другой, Лариса почувствовала беспокойство. Как-то их с мужем встретят в Червинке?.. Нежин остался позади, и дорожная карета свернула на проселочную дорогу. Вдали за рощей уже показались поля, которые принадлежали, насколько Лариса помнила, одному из ближайших соседей Петра Ивановича. Она тяжело вздохнула и, порядком уже устав глядеть в окно, откинулась на спинку сиденья, Петр Иванович ободряюще улыбнулся ей. — Уже близко, да? — тихо спросила Лариса. — Да, — кивнул он, — подъезжаем уж. — Скоро дома будем! Лариса подавила вздох и отвела взгляд. Заметив это, Петр Иванович вновь улыбнулся и, стараясь хоть немного развеселить жену, вселить в нее уверенность и поднять настроение, погладил ее уже значительно округлившийся живот и проговорил: — Ну, что, Лев Петрович, чуешь: еще чуток, и родные пенаты! Лариса подняла на мужа смеющиеся глаза: — Почему же Лев Петрович? — она поддержала эту их давнюю игру: Петр Иванович всякий раз называл их ребенка Львом Петровичем, а она вроде бы и соглашалась, но в то же время выражала некоторые сомнения. Это стало у них своего рода ритуалом чуть ли не с самого первого дня, когда Лариса узнала о своей беременности. — А ежели все-таки дочка? — Дочка так дочка! — беспечно отозвался Петр Иванович. — Лариса Петровна — в честь мамы! — Ах, Петр Иванович! — Лариса придвинулась ближе к мужу и положила голову ему на плечо. — Сына, какого-никакого, — вздохнул тем временем Петр Иванович, — мне господь уже послал. Очень надеюсь, что он ума поднабрался за это время, и ему будет, чем меня порадовать по возвращении. Лариса подняла голову и взглянула мужу в глаза: — Ну разве плохо нам с вами было в Европе? — спросила она. — Впрочем, хоть в Нежине или в Киеве, к примеру, тоже жить можно… К чему нам ехать в Червинку, где меня и наше с вами дитя станут ненавидеть? Петр Иванович поцеловал ее в ответ и взял за руку: — Ларис, ты пойми, имение это — место моей силы. И силы нашего ребенка. А Гришка… Гришка, верно и сам уж отцом стал, приданое, значит, обещанное за женой получит, и ему будет не до нас. А я и взглядом не позволю тебя обидеть, слово чести! — он накрыл ее ладонь своей. — И помни, — подмигнул он Ларисе, — ты теперь не просто актриса Яхонтова, ты — пани Червинская! А значит, ты одна в имении хозяйка. Все остальные тебя слушаться станут, а ежели кому не по душе… — Но мне бы хотелось, — Лариса вновь склонила голову на плечо мужа, — чтобы мирно все было, спокойно. — Мне тоже, — тут же отозвался Петр Иванович. — И даст бог, все ладно будет. Подъездная аллея, как успел заметить Петр Иванович, и о чем тут же сообщил Ларисе, порядком заросла. Да и сама усадьба отчего-то выглядела пустой и заброшенной. Карета остановилась у парадного входа, но никто так и не появился, не поспешил навстречу. Петр Иванович вышел, подал Ларисе руку, предупредив, чтобы она осторожней спускалась со ступенек кареты. Он огляделся, вдохнул полной грудью прохладный и свежий весенний воздух, пахнущий уже яблоневым цветом, и, пожав плечами, сказал: — Это что еще за новости? Куда все делись-то, неужто Гришка тоже в путешествие какое подался, бездельник? А дворня вся где? — Петр Иванович, смотрите! — Лариса указала рукой на стоявшего у парадной двери жандарма. — Час от часу не легче! Что тут стряслось еще? — нахмурился Петр Иванович и заспешил к входу. — Пане, простите меня, но сюда нельзя! — преградил ему дорогу молодой жандарм. — Что еще за фокусы, — вскричал Петр Иванович, — с какой такой великой радости мне запрещено войти в мой же собственный дом? — Дом опечатан и не продается покуда, — стоял на своем жандарм. — Вы, милейший, в своем уме?! — Петр Иванович окончательно вышел из себя. — Я здесь хозяин, и потому приказываю вам немедленно… — Ничего не могу знать, сударь, у меня приказ — никого не пускать, пока хозяин других распоряжений не оставит. — Да говорю же вам… — Петр Иванович?! — по ступенькам крыльца резво взбежал молодой человек в холщовой рубахе. Лицо его показалось Ларисе знакомым, кажется, он прежде служил в доме. — Вы? — воскликнул он. — Неужели же вернулись! Пани, мое почтение! — улыбнулся он Ларисе и поклонился ей. — Тихон! — обрадовался Петр Иванович, узнав своего бывшего лакея. — Наконец-то, хоть одна живая душа. Объясни мне, будь добр, какого черта тут делается? Изволите видеть: приехал домой, а меня и на порог не пускают! — Ох, Петр Иванович, — помрачнев, покачал головой Тихон и покосился на жандарма, который по-прежнему с невозмутимым видом стоял в дверях, — столько тут всего случилось без вас!.. Такое дело ведь… Червинку-то за долги продали! Как вот вы уехали тогда, так Григорий Петрович и заложил имение. — Так! — на щеках у Петра Ивановича тут же заиграли желваки, и Лариса положила руку ему на плечо. — Допрыгался! Ну, и где же этот поганец? В долговой тюрьме, я надеюсь? Потому что именно там ему и место, и если он думает, что я побегу его оттуда вытаскивать, то сильно… — Григорий Петрович стрелялись, пан, зимой еще. Как выяснилось все, ну, что они разорены, и… суд еще был в дворянском собрании. Лариса ахнула и прижала ладони к щекам. Моментально перед глазами у нее встала картина: ее отец в парадном мундире сидит совсем один в пустом кабинете. Обнимает ее, говорит, что любит и будет по ней скучать. А потом — заплаканные слуги, переполох дома, никто их с братом и сестрой не замечает… Она в последний раз смотрит из окна кареты на родной дом, он скрывается за поворотом, а тетушка Адель гладит ее по голове, и, утирая слезы, говорит, что боль пройдет, и все будет хорошо. — Что… ты такое говоришь? — только и смог произнести Петр Иванович. Резко побледнев, он сжал плечо Ларисы так, что ей даже стало больно. Она подняла на него взгляд, и у нее сжалось сердце, когда она увидела, как дрогнувшей рукой он прикрыл глаза и прошептал еле слышно: — Да неужто… не может быть! — Он жив, жив, Петр Иванович! — замахал руками Тихон. — В госпитале, должно, сейчас. А тут теперь и нет никого, новый хозяин-то освободил всех, так почти все дворовые в село обратно вернулись, а я вот тут… хотел было зайти во флигель. Вещи там кое-какие у меня остались, думал забрать, а потом тоже собирался до дому, к отцу. Ведь он уж старый совсем у меня… — Вот что, Тихон, — выровняв дыхание, проговорил Петр Иванович, — поехали-ка с нами. Ты всегда был толковым малым, вот ты мне все по-порядку и расскажешь. Только сначала Ларису Викторовну устроим в гостинице. Ей ведь отдыхать надо… И не спорь! — строго взглянул он на жену, заметив, что она собиралась возразить. — Тебе нужен покой, не дай бог… Не могу я допустить, чтобы с тобой тоже беда какая стряслась. В общем-то он был прав: Лариса и впрямь очень устала, у нее ужасно разболелась спина, и ей действительно больше всего на свете хотелось лечь. Устроив ее в гостиничном номере, Петр Иванович повез Тихона, как он выразился, «в какое-нибудь тихое и спокойное место, где можно поговорить». Лариса прождала мужа чуть не до полуночи. Она уже начала волноваться, когда услышала наконец, как хлопнула дверь. Лариса поднялась с кресла и направилась навстречу мужу. — Ну, что, Петенька? — Лариса внимательно вгляделась в лицо мужа: он выглядел очень уставшим и расстроеным. Петр Иванович тяжело вздохнул, покачал головой и медленно опустился на стул. Лариса, подвинула себе еще один и села рядом с мужем, взяла его за руки. — Приехали в родной дом! — раздраженно дернул плечом Петр Иванович. — Вот же паразит какой, ты подумай, а! — он вскочил на ноги и несколько раз прошелся взад-вперед по комнате. — За год всего имение спустил, стервец! Чуть руки на себя не наложил, удумал тоже мне, да еще и в скандал этакий впутался! Ну попадись он мне только, лично придушу мерзавца! Резко остановившись, Петр Иванович потер ладонью глаза, а потом вновь опустился на стул: — Ох, Гришка, Гришка, — прошептал он, — натворил ты… теперь вовек не расхлебаешь! — Что же случилось? — осторожно спросила Лариса. Петр Иванович поднял на нее усталые глаза, невесело усмехнулся и рассказал обо всем, что узнал от Тихона.

***

Перво-наперво, поведал Петру Ивановичу Тихон, Григорий Петрович, оставшись в поместье за хозяина, потребовал от управляющего «вытрясти сто пятьдесят тысяч дохода». Об этом Яков с самодовольным видом сообщил мужикам, которые привезли в Червинку оброк. — Раз у нас новый приказ от пана, то выходит, придется вам поднатужиться и работать еще больше! Ибо оброк я с сегодняшнего дня поднимаю, опять-таки по приказу хозяина! — разглагольствовал управляющий. Мужики, сцепив зубы и поминая про себя недобрым словом Якова, всю его родню до седьмого колена, а заодно и Григория Петровича, отправились по домам. Яков же с того дня и вовсе страх потерял: добавил до панщины еще день, так что теперь, чтобы свои наделы обрабатывать, требовалось работать от зари до зари, к тому же вовсе без выходных. Иначе же впору было с голоду подыхать. Никаких возражений пан слушать не хотел, и ежели к нему кто и решался прийти с жалобой хоть на того же Якова, то недолго думая выставлял за дверь, а просителю потом еще и доставалось на орехи. Мелкие споры и склоки, кои возникали иной раз у мужиков между собой, Григорий Петрович также не желал толком выслушивать и вникать, дабы разобраться и рассудить все порядком. К примеру, у не поделивших между собой спорный надел земли соседей, он ту землю просто отобрал «в хозяйское владение», а у крестьянина, не пожелавшего заплатить соседу за племенного хряка, приказал забрать весь приплод «на панскую кухню». Мужики роптали, то и дело слышалось в Червинке, что дескать раньше-то, при Петре Ивановиче, такого безобразия сроду не водилось. — Старый пан, может быть, был скуп, временами суров и строг, — судачили и мужики, и бабы, — но при нем и представить невозможно было такого, чтоб без устали спину гнуть, а все, что потом и кровью заработали, в карманах подлеца Якова осело! — И то правда: Петро Иванович, бывало, никогда не отмахивался от того, чтоб разрешить нашу тяжбу, и уж всяко батогов за то не выдавал! — переживали недавнюю свою обиду два соседа, которых несправедливость молодого пана и самоуправство управляющего сделали лучшими друзьями. — Вот так и поймешь, что прежде-то мы и впрямь жили почти что у Христа за пазухой, а нынче же — хоть волком вой! — вставил лакей Марко. — Ну, Григорий-то Петрович молод еще, зелен, не знает толком, как тут всем управлять, — попытался вступиться за молодого пана кто-то из мужиков. — Не знает! — тут же осадил заступника один из несправедливо наказанных из-за тяжбы по поводу свиней. — Коли не знает, так поучился бы, а то вона — выжил родного батьку из дому да еще куражится! Остальные, и дворовые, и комнатные слуги присоединились к спору: — Петро Иванович сам ему все оставил! — заявил старший лакей Фрол. — Оставил, да, — возразил ему Тихон, — после того, как сынок на него только что с кулаками не бросался и без конца попрекал, что теперь де это его дом, бо маменька так ему завещала. — Ну, знаешь ли, тут осудить Григория Петровича трудно, — вступился вновь за молодого пана Фрол, — и Петр Иванович вовсе не ангел. Старую пани только-только земле предали, а он уж новую жинку взял. Так хоть бы повенчался с нею, а то… — Ты-то сам будто святой, как я погляжу! — не остался в долгу Тихон. Такие споры велись постоянно, и числа им не было, но сходились все на одном: Григорий Петрович вел себя крайне неразумно и безответственно. Кончилось же все тем, что прямо в день обжинок — праздника сбора урожая, народ чуть бунт не поднял. Григорию Петровичу чудом удалось успокоить разъяренных мужиков, которые готовы были уже броситься на него с вилами. Его спасло то, что он выдал им на расправу Якова, а точнее — сам вызвался наказать его и посадил в погреб. В тот же день самый настоящий бунт подняли крестьяне Лидии Шефер. Они спалили имение дотла, а саму ее убили: заперли в горящем доме. Случилось это из-за того, что она якобы приказала заживо закопать в землю Катерину Вербицкую. Павлина, узнав об этом, проплакала несколько дней, проклиная при этом Григория Петровича. Сам же он с того дня точно и впрямь в уме повредился. Два дня он не выходил из кабинета, сидел там взаперти и курил. Потом он исчез на несколько дней, бедная же пани Наталья Александровна места себе не находила, а ведь она ожидала ребенка. Вскоре выяснилось, что Григорий Петрович выкупил поместье Шефер, заложив при этом Червинку. Наталья Александровна понять не могла, зачем ему это понадобилось, а впоследствии узнала, что нужны ему были те земли только для того, чтобы вернуть назад Катерину. Ему удалось выяснить, что она осталась жива, и хотел во что бы то ни стало вернуть ее домой. А затем приключилась ужасная беда с Натальей Александровной: серьезно поругавшись с мужем, она оттолкнула его, бросилась бежать и упала с лестницы. Из-за чего уж вышла ссора, Тихон не знал, но он слышал, как пани кричала, чтобы Григорий Петрович не подходил к ней, и она больше не желает его слушать. Следом раздался испуганный голос Григория Петровича, и все, кто служил в доме, во главе с Павлиной, сбежались в переднюю. Наталья Александровна без чувств лежала на полу, ее осторожно подняли, отнесли наверх, спешно был вызван из Нежина доктор… Дитя она, к несчастью потеряла, и доктор сказал, что более стать матерью она скорее всего не сможет. Вскоре после этого в Червинку приехал Александр Васильевич и забрал Наталью Александровну в Нежин. Григорий Петрович остался совсем один, и это не пошло ему на пользу. Собственно, с того дня в Червинке его почти и не видели. Дело в том, что он разместил в газете объявление о поимке сбежавшей крепостной девки, Катерине Степановне Вербицкой, и пообещал пять тысяч тому, что сообщит что-либо о ее местонахождении. В поместье стали пачками приходить письма со всех концов страны, и Григорий Петрович, получив очередное известие, что якобы Катерину видели в Киеве, Харькове, Одессе и еще бог весть где, тут же срывался с места и мчался туда. Разумеется, никакой Катьки он не находил, его пытались просто-напросто нагреть, дабы получить хороший куш. Вскоре после его очередного возвращения из одной такой поездки в доме и появились те ужасные люди — скопцы-сектанты под предводительством Луки Божедомского. Григорию Петровичу мнилось, что этот проходимец помогал ему, наставлял, давал советы, лечил (его к тому времени все чаще и чаще стали донимать боли в раненой ноге). Хотя на самом-то деле, это же и дураку последнему ясно, этим аферистам нужны были только деньги, ведь им прекрасно было известно, что Григорий Червинский живет один, и ни семьи, ни родных у него нет: мать умерла, жена его оставила, отец уехал за границу. Катьку Вербицкую, стоит сказать, все-таки нашли и привезли обратно в Червинку. Скопцов же в скором времени удалось из дома выжить: получили, мерзавцы, по заслугам. Впрочем, думается так, что Григорию Петровичу уже было не до нее, поскольку разразился еще один скандал: Николай Александрович Дорошенко объявил, что Григорию Петровичу следует держать ответ перед дворянским собранием за то, что он вовсе даже и не герой войны, а дезертир. С поля боя он, как выяснилось, бежал, совершил позорный самострел, что удалось доказать врачу, который сделал ему операцию и вынул наконец-то пулю, коя оказалась русской, а не английской. Кроме того, Григорий Петрович ограбил в госпитале какого-то несчастного умирающего, присвоив себе его ордена, а еще оказался повинен в гибели Алексея Федоровича Косача. Факты были налицо, все необходимые свидетельства предоставлены, и Григорию не оставалось ничего, кроме как сознаться. В тот же день он узнал о том, что имение у него отбирают за долги, так как он просрочил все платежи. Не выдержав всех свалившихся на его голову бед, Григорий Червинский попытался свести счеты с жизнью. Когда Яков, Тихон и Павлина прибежали в кабинет, услышав выстрел, они нашли своего пана на полу в луже крови. Грудь Григория Петровича буквально разворотило; несчастная Павлина чуть в обморок не упала от такого ужасного зрелища. — Господи, грех-то какой, упокой господь… — прошептала она. — Да погоди ты за упокой-то причитать! — буркнул Яков. — Жив он, кажется. Тихон осторожно выглянул из-за плеча управляющего и увидел, что рука Григория Петровича, все еще сжимавшая пистолет, чуть шевельнулась, а сам он слабо застонал. — Царица мать небесная! — всплеснула руками Павлина. — Яшка, а ну давай доктора зови, пока не кончился он прямо тут, на полу! Приехавший спешно доктор оказал Григорию Петровичу помощь, а после настоял на том, чтобы переправить его в госпиталь. Поначалу он опасался, что неудавшийся самоубийца не выживет, так и говорил, мол, считанные дни ему остались, но видимо Бог иначе рассудил, и мало-помалу Григорию Петровичу становилось лучше. Сейчас он уже почти совсем здоров, однако же в его интересах находится на лечении как можно дольше, поскольку выдвинутые против него обвинения слишком серьезны, и в лучшем случае грозит ему много лет каторжных работ. Что же касается Червинки, то имение поначалу хотел выкупить Амвросий Суслов, но его обошел некий Андрей Жадан, купец первой гильдии из Киева, якобы бывший крепак, невесть каким образом сколотивший себе миллионное состояние. Больше того, именно этот самый Жадан женился на Катьке Вербицкой и преподнес ей имение в подарок, освободив при этом всех крепостных. Впрочем, радоваться и наслаждаться семейной жизнью ему и его молодой жене долго не пришлось. Прямо на свадьбе в церковь ворвался неизвестный в черных одеждах и заколол Жадана кинжалом. Случилось это за три дня до возвращения Петра Ивановича и Ларисы из Франции.

***

— Вот же послал господь сыночка! — стукнул кулаком по столу Петр Иванович, закончив рассказ. — И в кого только уродился такой непутевый?! Теперь позору несмываемого на всю жизнь: дезертир и убийца! Как людям в глаза-то теперь смотреть, Лариса? Да… Что и говорить, видно, это за грехи мои кара мне!.. — Вы видели Григория Петровича? — тихо спросила Лариса. У нее сердце кровью обливалось, она прекрасно понимала, как больно и тяжело было Петру Ивановичу узнать обо всем. Ведь как бы там ни было, но это — его сын. Разумеется, он переживает за него. Ларисе и самой, несмотря ни на что, было жаль Григория Петровича. Если хотя бы часть из всех обвинений против него — правда, то участь его и впрямь будет незавидной. — Нет, — покачал головой Петр Иванович, — поздно уже, думаю, завтра удастся мне его проведать. Лариса обняла мужа за плечи и прошептала ему на ухо, что будет всегда рядом с ним, что бы ни случилось. Конечно, она понимала, что ничем другим, кроме слов поддержки, помочь ему не сможет, но ей хотелось хотя бы так, хоть немного облегчить его страдания. В ответ Петр Иванович грустно улыбнулся ей, взял за руку, поцеловал и прижался к ее ладони щекой. — Ты мне возвращаешь веру и желание жить, дорогая! — тихо проговорил он. — И я до конца дней буду за то благодарен…

***

Арина, закончив разбирать гардероб своей хозяйки, прикрыла окно, поскольку вечера были еще довольно-таки прохладными. — Еще что-нибудь нужно, ба… Лариса Викторовна? — Думаю, пора уже на стол накрывать, Арина, время ужинать. Да и Петр Иванович скоро должен вернуться, — прибавила Лариса, взглянув на часы. Петр Иванович уехал сегодня вскоре после завтрака, и вот уже время ужинать, а его все нет… Впрочем, удивляться не приходится: во-первых, он намеревался наведаться в госпиталь, дабы проведать сына и поговорить с докторами. Затем, как он сказал, ему нужно заехать в банк и к нотариусу — решить вопрос с имением. — Черт знает, что такое! — раздался вдруг из передней недовольный голос Петра Ивановича. Лариса поднялась и поспешила к нему. — Что-нибудь стряслось, Петр Иванович? — осведомилась она сразу же, как только он переступил порог гостиной. — То, что кругом одни кретины! — буркнул он, передав вбежавшей следом Арине трость и цилиндр и махнув ей, чтобы вышла и оставила их с Ларисой одних. — Извини, — улыбнулся он Ларисе и поцеловал ее. — Просто я, кажется, слишком взвинчен сегодня из-за всего… Здравствуй! — И вам доброго дня, — вернула она ему улыбку. — Ну, как все прошло? — Хуже некуда! — он опустился в кресло, вытянул ноги и устало прикрыл глаза. — Что-то с Григорием Петровичем? — обеспокоенно взглянула на него Лариса. — С Гришкой, балбесом, все в порядке. Ну, в плане здоровья, я хочу сказать. Уже идет на поправку. Особо-то мне рассиживаться у него не дали, следователи там приехали… Да и он, — усмехнулся Петр Иванович, — не сказать, чтоб обрадовался, увидев меня. Впрочем, у нас с ним, думается мне, еще будет время побеседовать. — Тогда дело в имении? — Именно, — кивнул он. — Эти идиоты из нотариальной конторы и банка твердят одно: «Сделка заключена, все по закону!» И Червинка, видите ли, принадлежит какому-то там Жадану! Но вот адвокаты мои настроены иначе. Имение это принадлежало и принадлежит мне, Гришка там распоряжался только лишь с моего ведома и согласия. И без меня ни заложить, ни продать его он не мог. С какой, собственно, радости?! По крайней мере, после залога и уже тем более — перед продажей они обязаны были известить меня. — Значит, нам… то есть, вам Червинку все же вернут? — Лариса села рядом и взяла мужа за руку. — Нам, Лариса, — тут же улыбнулся он, — ты совершенно права. — Вернут. Никуда не денутся! Я так просто свою вотчину не отдам абы кому, тем более какому-то бывшему голодранцу и бывшей же крепачке Катьке! Хватит с нее и того, что восемнадцать лет там прожила нахлебницей, под крылышком у Анны, да Гришка из-за нее последние крохи разума потерял. И так просто я не отступлюсь, нет! Правда, это займет какое-то время, тем более, что Жадан этот сейчас, как говорят, чуть не при смерти. Ну да пусть поправляется скорее, вот тогда и поговорим с ним по душам. В суде! — А если… если ничего не выйдет? — осторожно спросила Лариса. — Поглядим! — усмехнулся Петр Иванович. — Все-таки какой-никакой вес в здешнем обществе у меня есть. Да и потом, правда и здравый смысл на нашей стороне, так что, все будет хорошо, не переживай. Скажи лучше, как ты себя чувствуешь? Лариса положила руку ему на плечо: — Со мной все в порядке, Петр Иванович, если не считать того, — она лукаво прищурилась, — что мы со Львом Петровичем страшно проголодались! Время ужина, но без вас мы за стол садиться не хотели. — Ну, тогда, — рассмеялся Петр Иванович, поднимаясь с кресла и обнимая Ларису, — чего же мы ждем? Кстати сказать, заодно можем обсудить с тобой вопрос переезда на новую квартиру. Я подыскал тут домик попросторнее, думаю, нам всем там будет очень хорошо и уютно. — Как скажете, Петр Иванович! У Ларисы немного отлегло от сердца. Пусть хотя бы самую малость, но он повеселел. Возможно, эта черная полоса, дай-то бог, и впрямь скоро пройдет, и все у них наладится. Пусть так и будет!..