Глава 13

Сентябрь 1838 г.

— Больше ничего не нужно, Павлина, убирай со стола! — Анна кивнула своей кухарке и поднялась из-за стола, старательно делая вид, будто не замечает вздохов и сочувственных взглядов последней. Анна недовольно передернула плечами: все-таки она не любила, когда ее жалели да, собственно, в жалости она вовсе не нуждалась. Да и вообще, за столько лет Анна уже привыкла к определенному положению вещей, к примеру, обедать в одиночестве. Супруг взял себе привычку уезжать в клуб или же к кому-нибудь из соседей, хоть к тем же Дорошенко. Поначалу она, помнится, еще пыталась взывать к здравому смыслу Петра Ивановича, сетовала, что негоже бросать ее и Гришеньку одних надолго, поскольку вся семья должна бы собираться вместе за обедом и ужином, но тот лишь посмеивался. Он говорил, что всему виной ее излишняя сентиментальность, это мол только в романах такие идиллические картинки описывать принято, а в действительности все не так. У Петра Ивановича слишком много дел, и он просто вынужден время от времени отлучаться из дома. Анну уже с души воротило от этой его дурацкой отговорки про «важные дела»! Тем более, что с недавних пор она уже не питает никаких иллюзий, и ей отлично известно, какие такие «дела» влекут Петра Ивановича прочь из дома. Да, больно чувствовать себя обманутой, но… тут уж ничего не попишешь, просто ее муж — точно такой же, как и все мужчины. Прежде всего, как его собственный отец. Да и батюшка Анны, стоит признать, тоже никогда не был образцом нравственности. Анна вспоминала иногда, как ее покойная мать любила повторять, что женщине надлежит на многое закрывать глаза и терпеть, ежели она хочет мира в своем доме. Тогда Анна была еще ребенком и не понимала, что имела в виду маменька, а вот теперь она доподлинно убедилась в правоте ее слов. Ко всему прочему, две недели тому назад в газетах появилась новость о самоубийстве Черниговского помещика, отставного полковника Виктора Введенского, и все местное общество просто с ума спятило. Только и разговоров, куда ни приди, про этого человека, дескать, как же так, боевой офицер, всеми уважаемый и вдруг совершил такой ужасный грех. Ну да, дела его шли хуже некуда, но зачем же усугублять, ведь теперь-то уж точно душе его спасения не будет никогда. Буквально на днях в Червинку с визитом приезжали чета Дорошенко, Федор Косач и еще несколько соседей. Анна поначалу даже обрадовалась, что муж решил устроить прием. Она, честно признаться, соскучилась по Александре Владимировне, ей хотелось посидеть с ней в тишине, пока мужчины будут в курительной, поговорить о детях, показать ей свою новую вышивку. Но увы, и за столом, и потом в гостиной, только и было разговоров, что о застрелившемся полковнике. — Он достоин, чтоб его со всеми приличествующими почестями хоронили, — разглагольствовал Федор Семенович. — Такой ведь храбрец был! Кульмский крест имел, шпагу именную получил за храбрость! А его — за оградой, как… бродягу и святотатца! — Но ведь, как ни крути, сам виноват, — вздохнул Александр Васильевич. — Ему бы помощи у кого попросить, о детях подумать своих, а он… — Я вспомнил сейчас, — отозвался Петр Иванович, — что однажды встречался с ним. Кстати сказать, Федор Семенович, у вас дома. — Отец мой покойный, царствие ему небесное, — быстро перекрестился Федор Косач, — с ним воевал. И после войны они приятельствовали… — Детей его и впрямь жаль! — сказала Александра Владимировна Дорошенко. — Да, — согласился с нею ее муж. — Младшие-то, должно быть, еще совсем крошки, насколько я понимаю. — Бедняжки! — вздохнула Анна. — Стоит только представить, что, к примеру, мой мальчик остался совсем один в этом мире… — Ну, нашему с вами сыну, Анна Львовна, — улыбнулся Петр Иванович, — это не грозит. — Да, конечно, — кивнула Анна, а после постаралась перевести разговор на другую тему, ей не хотелось, чтобы муж хотя бы мельком упомянул о Кате и о том, что Анна взялась за воспитание малышки. Не то чтобы она стеснялась, но все-таки чем меньше народу будет знать об этом, тем лучше. Что же касается сегодняшнего дня, то Петр Иванович уехал прямо с утра пораньше, сказал, сначала нужно решить какие-то важные вопросы в одной из деревень, а к обеду де Федор Косач ждет его в клубе, так что до вечера его в Червинке не будет. — Павлина, — уже на пороге Анна вспомнила, что не отдала еще несколько важных распоряжений, — скажи-ка мне, во-первых, как там наша малютка? — Так все хорошо вроде бы, Ганна Львовна, — пожала плечами Павлина. — Мать моя говорила вчера, что спала вроде плохо, животик должно болит. Но Анфиса ей сказала, что это ничего, пройдет скоро. — Да, — кивнула Анна, — Гришеньку тоже колики донимали, когда он был еще совсем крошкой. Но если вдруг что — сразу же ко мне, понятно? Я распоряжусь доктора пригласить. — Бог вам за вашу доброту воздаст, Ганна Львовна, — поклонилась Павлина. — Ладно, ступай! Я обязательно зайду сегодня их проведать. Поначалу Анна хотела было взять малышку в дом, дабы та всегда была рядом, но Петр Иванович решительно заявил, что не намерен терпеть в доме «какого-то непонятного младенца». — Несчастная осталась без родителей, — покачала головой Анна, — наш долг — быть милосердными! — У нас с вами столько крепостных, Анна Львовна, — отозвался Петр Иванович, — что ежели вы всех их детей решите облагодетельствовать и поселить в нашем доме, то очень скоро нам с вами здесь не хватит места. — Как вы так можете! — не удержалась Анна. — Ведь… я так виновата перед ними: перед Соломией-покойницей и перед Степаном. — Этого еще не хватало! — фыркнул Петр Иванович. — Да, — уверенно проговорила Анна, — и перед ним тоже. Вы же понимаете, Петр Иванович, что я и ваш грех хочу отмолить! — Как угодно! — махнул рукой Петр Иванович, и больше они с Анной никогда не заводили этот разговор. Муж заявил, что она вольна делать все, что пожелает, и раз ей приспичило воспитывать Катьку, так тому и быть. Единственное условие, которое поставил Петр Иванович, это покамест оградить Гришу от всего этого. Подумав, Анна согласилась, Гришеньке и впрямь вовсе незачем знать обо всем, что произошло. Ведь он растет, взрослеет и разумеется, многое уже в состоянии понять. Если Катенька будет здесь, в доме, то обязательно найдется доброжелатель, кто возьмет да и брякнет ему однажды, что сделали его родители. Конечно, Анна сменила всю домашнюю прислугу, кроме Якова с Ефимом да Павлины, но… на чужой роток не накинешь платок, а кроме домашних слуг, есть ведь и дворовые, да и вообще — мир не без добрых, как говорится, людей. Нет уж, пусть они подрастут, и Гришенька, и Катенька, а там — как Бог даст.

***

Ту ужасную ночь Анна, наверное, до конца дней своих позабыть не сможет. Она легла рано, поскольку днем у нее сильно болела голова, и вообще самочувствие оставляло желать лучшего. Сразу после ужина Анна поднялась к себе, пожелав сыну и мужу покойной ночи. Петр Иванович, сославшись на то, что ему надобно закончить разбирать какие-то важные бумаги, сказал, что скорее всего задержится до глубокой ночи, потому де Анне нет нужды ждать его. А Гришенька, напротив, отправился к себе еще раньше нее, поскольку с утра у него уроки, а после отец обещал свозить его в Нежин и купить новые книги в подарок. Близилось Рождество, и Гриша уже несколько раз напоминал отцу, что тот уже давненько обещал ему эту прогулку. Анна уже начала засыпать, как в дверь забарабанили, и раздался встревоженный голос Таисьи, новой горничной, которая прислуживала ей вот уже скоро третий год, и на которую Анна не могла нарадоваться. — Пани, — кричала Таисья, — пани, скорее просыпайтесь! Беда! — Что-нибудь с Гришенькой?! — вскричала Анна, прямо как была, в одной ночной сорочке, бросаясь к двери. — Нет, — тут же замахала руками Таисья, — с паном беда! Там, в кабинете… ох! Не слушая более ее причитаний, Анна накинула халат и со всех ног побежала в кабинет мужа. В дверях она столкнулась с Яковом, который вместе со вторым конюхом Богданом и лакеями Иваном и Антипом тащили под руки избитого и связанного Степана Задуму. Ефим, прихрамывая, его с недавних пор донимал ревматизм, клюкой, без которой теперь и шагу ступить не мог, подталкивал Степана в спину, приговаривая, что давно уж следовало проучить смутьяна как следует. — Что здесь… — начала было Анна, но тут же громко вскрикнула, увидев лежащего на полу мужа. Лицо Петра Ивановича все было в крови, и поначалу Анна подумала, что тот не дышит. Она подбежала, упала на колени рядом с ним, осторожно дотронулась до его лба: — Господи! — заплакала она. — Как… как же это?! Петя… бог мой, открой глаза! Ты слышишь меня, Петя? Она впервые в жизни назвала его так, слишком была взволнована, до того она называла его исключительно по имени и отчеству, как и было принято в семьях ее круга. В ответ Петр Иванович застонал и прошептал только: — Пусть… они все уйдут… вон! — Вот, пани, — сказал Ефим, — говорил я Петру Ивановичу, что этот паразит, ровно та гадюка, выждет время да и ужалит. Так и случилось! Изволите видеть: он напал на хозяина и хотел его убить! — Неправда, пани! — закричал Степан, забившись в руках удерживающих его людей. — Слушать не желаю! — резко вскочила на ноги Анна. — Ефим, в подвал его! Немедленно! Связать по рукам и ногам! А после — сразу же в Нежин за жандармами! И доктора сюда, скорее! Но сначала помоги мне, что ты застыл, как истукан! — закричала она и вновь склонилась над мужем. — Сейчас, Петя, ты потерпи… — Не надо никакого доктора! — прохрипел Петр Иванович и попытался приподняться сам, но вновь застонал и опустился на пол. Анна же с Ефимом кое-как помогли ему встать, добраться до спальни и лечь в постель. — Ефим, — тут же распорядилась Анна, — ступай и проследи, чтобы все было сделано! — Не надо никого звать! — еще раз повторил Петр Иванович. — Но ведь вы… — Не хочу, — перебил он ее, откидываясь на подушки, — чтоб завтра вся округа судачила, как меня избил какой-то там крепак! — Хорошо, — согласилась Анна. Пожалуй, в словах мужа был свой резон, пусть уж лучше все будут знать, будто произошел несчастный случай. — Я сама о вас позабочусь, — ободряюще улыбнулась она ему. Анна распорядилась принести воды, чистые полотенца и лед, дабы приложить к синякам и ссадинам. — Все пройдет, — шептала она, обрабатывая его раны, — я сама о вас позабочусь! Так странно, подумалось ей, вот теперь, когда он был так слаб, ей хотелось оберегать его, защищать, чтобы никто не посмел причинить ему боль. — Вот значит, какова благодарность за доброту! — напустилась она на Степана, не побрезговав спуститься в подвал, где он томился. — Мы всегда относились к вам снисходительно! — Анне прекрасно было известно, как однажды Петр Иванович вступился за Степана перед Ефимом и смягчил тому наказание. — И вот благодарность! — Вы ничего не знаете, пани! — Степан сплюнул кровь; губы у него были разбиты. — Ничего… — И знать не хочу! — закричала Анна. — Ты еще смеешь оправдываться, негодяй?! Я могла бы приказать Ефиму запороть тебя насмерть, и этого было бы мало за этакое злодейство! Но я поступлю иначе. Ты на каторге сгниешь, и вся твоя семья за тобою следом пойдет, чтобы другим неповадно было! Жандармы приехали к утру, и Анна рассказала им, что конюх напал на ее мужа и чуть было не убил его, Ефим и Яков подтвердили ее слова, как и сам Петр Иванович, разумеется, хотя, если говорить начистоту, достаточно было взглянуть на него, дабы все понять. — Что ж, дело ясное, — кивнул пожилой жандарм, который явно был за старшего. — В вашей власти, пани, наказать его. По закону — каторга ему, больше ничего. — Так тому и быть. И всю семью его — с ним вместе! — Это уж как водится. Три часа было дано семейству Степана Задумы на сборы, после чего его самого, его родителей и младшего брата посадили в простые деревянные сани и отправили в провинциальную тюрьму. — Пани, — Степану кое-как удалось вырваться, он подбежал к ней, упал на колени, — смилуйтесь, пани! Ну я — ладно, но мать, отец — они же старики уже, не выживут! А брат дите совсем! За что же их?! Пощадите их, пани, Христом Богом молю! Анна, не сказав ни слова, отвернулась и махнула рукой жандармам. Сани тронулись, увозя Степана и его семейство, а следом за ними побежала Соломия Вербицкая, крича, что нет ей жизни без своего милого. Вслед ей бросилась Павлина, схватила за руки, обняла и повела в дом, что-то приговаривая несчастной на ухо. Анна поморщилась: как только не совестно выставлять напоказ свой позор! Эта девка гуляла со Степаном, и о том не знал среди дворни только ленивый. Анна сама один раз застала их прямо в кухне, они были так заняты друг другом, что вовсе не увидели, как она вошла. Помнится, Анна вышла из себя и пригрозила, что если еще раз повторится нечто подобное, она продаст обоих в разные дома. Если уж так невтерпеж, то надобно все по-людски устроить и сыграть свадьбу, по углам же прятаться — последнее дело. Степан объяснил, помнится, что он бы давно с Солей своей милой повенчался, да его родня против, так как невеста сирота и без гроша за душой. Как только Степана увезли, Анна сразу же распорядилась отправить Соломию в село, нечего этой девке делать в доме, пусть по весне в поле идет работать с остальными бабами. Соломия рыдала и умоляла только об одном: вернуть Степана, но Анна даже и слушать не стала. Через несколько дней Соломия в сопровождении Павлины вновь явилась к Анне и бросилась ей в ноги: — Смилуйтесь, пани, умоляю вас! — она принялась целовать Анне руки. — Только об этом и прошу: милости вашей, ничего другого не надобно! Если уж Степу не вернуть моего, так хоть меня не гоните! Некуда мне… А ведь все это из-за меня случилось! — Встань и расскажи толком! — устало отозвалась Анна. Все они говорят одно и то же: не виноват, больше такого не повторится. Как нашкодившие малые дети, честное слово! — Степан меня защитить хотел, — тихо проговорила Соломия. — Петр Иванович, он… Словом, он пожелал, чтоб я стала его… Чтоб мы с ним… Говорил, что не обидит. — Да как ты смеешь! — замахнувшись, Анна ударила бессовестную девку по щеке. — Мало того, что твой полюбовник чуть не убил моего мужа, так теперь ты решила еще и оговорить его, наврать с три короба! — Но это все правда, пани, — тихо проговорила скромно стоявшая в уголке Павлина. — Что? — обернувшись к ней через плечо, спросила Анна. — Пани, да неужто ж вы не знаете нрав Петра Ивановича? — спокойно произнесла кухарка. — Вспомните хоть Акулину вон! Потом-то он и замуж ее выдал, и денег дал, чай, не просто так. Правда, Акулина-то сама за ним бегать была готова, в рот ему смотрела. А Соля… У них со Степой любовь была, и все бы ладно, но тут вот такое дело приключилось: приглянулась она, стало быть, Петру Ивановичу. Еще тогда, когда он Яшку от нее отвадил. Да… Его-то отвадил, а сам… — Рассказывай! — в упор посмотрела Анна на Соломию. Та быстро вытерла слезы тыльной стороной ладони и, без конца всхлипывая, заговорила. По мере же того, как продолжался ее рассказ, Анна чувствовала, как земля уходит из-под ног, а ее такой уютный и спокойный мир, что она, как ей казалось, выстроила за истекшие годы и заботливо охраняла, рушился, будто карточный домик.

***

Прямо ответить на вопрос, когда именно она поняла, что любит Степана, и жизнь ей без него не в радость, Соломия не смогла бы. Ей казалось, будто Степан был рядом с нею всегда, и всю оставшуюся жизнь они проведут вместе, всю дорогу будут идти рука об руку. Иногда Степан позволял себе слишком дерзкие и смелые мечты: он обещал Соломие волю. — Вот погоди, голубка ты моя, — говорил он, гладя ее по голове и целуя ее глаза, — будущей весной я на оброк у пана попрошусь, а тебя с собой заберу. Будем работать, денег накопим и сможем выкупить хоть какой завалящий кусочек земли, да и сами вольными станем. Дети наши свободными родятся, скажи, ясочка моя, разве плохо? — Ах, Степа, — улыбалась Соломия, — кабы сбылось!.. — Сбудется, я ж как проклятый трудиться стану, в лепешку расшибусь ради тебя. Поначалу Соломия боялась мечтать о таком, но чем дольше они со Степаном обсуждали эту тему, тем больше она проникалась, и вскоре ей стало казаться, что и впрямь — счастливое будущее не за горами. Когда упал первый снег, Соломия поняла, что надо бы им со Степаном поторопиться с венчанием. Ежели ждать до весны, как он предлагал, то их дитя окажется незаконным. А на оброк они весной уйдут уже втроем… Однако же, рассказать обо всем своему милому Соломия не успела. Сперва она просто робела его родню: дело в том, что мать Степана, тетка Агафья, не любила Соломию. Она частенько повторяла, что им и своим семейством в хате тесно, и лишний рот ни к чему. Тем более, если речь идет о нищей и фактически бездомной сироте. У Соломии ведь совсем никого не осталось, а тетка Матрена, мать панской кухарки Павлины, приютила ее у себя из милости. Если уж мать Степана сейчас так к ней относится, то что она скажет, коли узнает о ребенке? Ну, а потом стряслась эта ужасная беда; видимо, кто-то решил, что счастье да любовь — это не про Соломию. Сын управляющего давно уж ей проходу не давал, и Степан не раз грозился отделать его по первое число. — Любого раздавлю, ты только скажи, Соля, если кто тебя обидит. Хоть Яшку, хоть папашу его, да хоть самого хозяина! — Не надо, Степан, — качала головой Соломия, — тебе же хуже будет, коли драку затеешь. Она знала, что нрав у Степана был крутой, он вспыхивал, точно солома, если замечал косой взгляд в свою сторону или же в сторону Соломии. Она же словно чувствовала, что добром это не кончится, и вспыльчивость Степана и погубит. Так и вышло. Впрочем, после той драки Степана с Яковом, когда тот начал опять донимать Соломию всякими непристойностями, а хозяин, узнав обо всем, велел управляющему наказать своего сына, она вздохнула с облегчением. Во-первых, отвратный Яшка и смотреть в ее сторону перестал, а во-вторых, она посчитала случившееся добрым знаком. Ведь если сам Петр Иванович заступился за них со Степаном, то значит, бояться-то вовсе нечего, и пан наверняка разрешит им со Степаном уйти на оброк и жить вместе. Теперь она смотрела на Петра Ивановича вовсе без боязни, как это было прежде. Нынче он казался ей мудрым и добрым человеком, который непременно поможет, если вдруг случится какая-нибудь неприятность. Всякий раз, когда Соломия (хоть случалось это и не часто) встречала пана, она приветливо улыбалась ему и почтительно кланялась, ловя при этом на себе его внимательный, изучающий взгляд. Однажды Соломия мыла лестницу в передней; хозяйка не терпела в доме грязи, а тут на улице как раз потеплело немного, потому-то и наследили в доме преизрядно. — Гляжу, работа так и кипит в руках, да? — услышала она за спиной чуть насмешливый голос. Обернувшись, Соломия увидела Петра Ивановича, он стоял, облокотившись о дверной косяк. Судя по всему, пан читал в гостиной, а теперь вот решил подняться к себе в комнату или же в кабинет. — Ох, простите, пан, — воскликнула она, торопливо оправляя подоткнутую юбку, — я тут… прибрать надобно. — Я о том и говорю, — улыбнулся он и подошел ближе. — Продолжай, продолжай, я мешать не стану. Соломия, поклонившись, вновь принялась за работу, а Петр Иванович, не обращая более на нее внимания, ушел. На другой день Соломия, проводив Степана, который повез управляющего в город за покупками для пани, которой понадобилась новая ткань для шитья, принялась помогать Павлине на кухне. Она вычистила все столовое серебро и кастрюли, перемыла посуду, подмела полы и наносила дров. — И что бы я делала без тебя! — радостно воскликнула Павлина. — До ночи б возилась, у тебя золотые руки, Соля. Эх, и повезло же Степке, такая жинка — просто клад! — подмигнула она. — Да будет уж вам, тетка Павла, — отмахнулась Соломия, краснея при этом до кончиков волос. В этот самый миг во дворе раздалось конское ржание, и Соломия так и просияла от радости. — Вот и милый твой возвернулся, — словно прочитав ее мысли, проговорила Павлина. — А тебе чего надо? — мигом помрачнела она, заметив застывшего в дверях Якова. — Я не к тебе, — отозвался он и повернулся к Соломие. — Ступай к пану. Он велел позвать тебя. — Куда? — не поняла Соломия. — В спальню, прямо в теплую кровать! — огрызнулся Яшка. — В кабинет, куда ж еще, дурында ты бестолковая. — Зачем? — хором спросили у него Соломия и Павлина. — Мне не докладывали! Велено было приказ передать. И все. Пожав плечами, Соломия отправилась в панский кабинет. — Звали, пан? — спросила она, после того, как постучала в дверь и вслед за этим робко шагнула на порог. — Да, заходи, — кивнул ей Петр Иванович. Он что-то писал, сидя за столом, и курил сигару. — Прибери тут покуда! — взглядом он указал ей на разбросанные на креслах книги, и обрывки каких-то бумаг. Соломия собрала книги, сложив их стопкой на краю стола, когда же она спросила, куда деть бумаги, Петр Иванович молча кивнул в сторону корзины, стоявшей в углу. Выбросив мусор, Соломия взяла со столика у дивана бокалы, хотела было убрать в шкаф, но вдруг закашлялась, до того в кабинете было накурено, как говорится, лодку пусти — поплывет. — Да, — тут же отозвался Петр Иванович и поднялся из-за стола, — проветрить надо. — Сию минуту! — кивнула Соломия. Чуть приоткрыв окно, она взяла опахало, принялась было разгонять висевший плотным занавесом дым. Неожиданно она почувствовала, что пан подошел ближе и встал у нее за спиной. — Не застуди совсем уж комнату-то, да и меня заодно, — чуть насмешливо проговорил он, и Соломия тут же поспешила закрыть окно. Рука хозяина тем временем погладила ее по плечу. Соломия замерла, точно громом пораженная, а Петр Иванович тут же развернул ее к себе лицом и обнял за талию. — Ты знаешь, — тихо, почти шепотом проговорил он, вглядываясь ей в лицо, — таких глаз я больше ни у кого не видел! Сама не понимаешь, как ты хороша, — правой рукой он теперь обнимал ее за плечи, в то время как левая его рука скользнула чуть ниже талии. — Петр Иванович, что… что вы делаете? — оцепенев от неожиданности, пролепетала Соломия. — Ничего из того, чтобы тебе пришлось не по душе! — выдохнул он и прижался губами к плотно сомкнутым губам Соломии. — Не бойся, я ж не кусаюсь, право слово, и поверь, не обижу тебя! — Не надо! — охнув, вскричала она, пытаясь увернуться. — Пожалуйста, пан, не губите меня! — И не думал даже, — усмехнулся он, — напротив, я хочу, чтобы тебе понравилось! И ты поняла бы, что я ничем не хуже этого твоего конюха. Соломия, упершись ладонями ему в грудь, попыталась оттолкнуть его от себя: — Пан, умоляю… не надо! — из глаз ее брызнули слезы. — Неужто ж и правда хуже? — чуть отстранившись, но все еще не разжимая объятий, спросил он немного обиженным и обескураженным тоном. — Не хуже, — отозвалась Соломия, — и не лучше. Люблю я его! — тихо прибавила она, опустив глаза. — Сердцу не прикажешь. Он вновь попытался поцеловать ее, прошептав что любви до гроба от нее вовсе и не ждет. — Христа ради, Петр Иванович, — вновь взмолилась она и попыталась вырваться, — пожалейте, ведь тяжелая ж я, дите у меня от него! Как в глаза стану ему смотреть?.. Он резко отпустил ее, и от неожиданности Соломия дернулась, отпрянула, и при этом в руках у Петра Ивановича остался лоскут от рукава ее сорочки. Соломия быстро отступила назад, споткнулась о стул и вместе с ним упала, больно ударившись ногой. Перед глазами все плыло от обиды и невыплаканных слез. — Пошла прочь! — раздался вдруг голос Петра Ивановича. — И чтобы никому… Он не успел договорить, потому что в тот самый момент с грохотом распахнулась дверь, и в кабинет ворвался Степан. — Ах ты ублюдок! — выкрикнул он и, подлетев к пану, со всей силы ударил его по лицу. — Степан! Не надо! — закричала Соломия, она попыталась было подняться, но споткнулась и вновь упала, налетев при этом щекой на ножку валявшегося рядом стула. Из рассеченной губы ее потекла кровь. — Убью, панский выродок! — прорычал меж тем Степан, нанося лежащему, казалось уже без сознания, хозяину удары по лицу, шее, по груди. — Не тронешь ты ее больше, понял?! Никогда не тронешь! — Он ничего не сделал, Степан, он не обидел меня, не успел! — плача, повторяла она, точно заведенная. Степан ее не слушал, он продолжал избивать пана. Кто знает, может быть, он убил бы его, но в этот момент в кабинет вбежала Павлина. — Прекрати, дурак, себя сгубишь! — крикнула она и, бросившись к Степану, принялась оттаскивать его от Петра Ивановича. — Уйди, Павлина! — Степан попытался оттолкнуть ее, но тут Соломия наконец-то поднялась на ноги и кинулась на помощь. — Тихо, тихо, Степан, перестань! — схватив его за плечи, зашептала она ему на ухо. — Все!.. Степан затих. Тяжело дыша переводил он взгляд с Павлины на Соломию и обратно. Петр Иванович же не шевелился, лежал на полу без чувств, весь в крови. — Уходите отсюда! — велел Степан Павлине и Соломие. — Быстро! Соломия вцепилась ему в руку: — Я тебя не брошу! — Уходи! Сейчас ведь все сюда примчатся… Не надо, чтобы тебя видели, иначе тебе тоже несдобровать. Уведи ее, Павла! Соломия горько разрыдалась, ей не хотелось бросать его одного, но Павлина решительно взяла ее за руку и потянула к выходу. Едва они успели скрыться на черной лестнице, в кабинет сбежались на шум лакеи, управляющий, а вскоре и сама пани Анна Львовна. Управляющий схватил и велел связать Степана, а тот сказал ему, что избил хозяина якобы для того, чтоб тайком бежать, а заодно и поджечь дом. Там, глядишь, и остальные бы бунт подняли, потому что нет сил терпеть самодурство панов. Несусветная глупость, разумеется, но на управляющего подействовало, как красная тряпка на быка. — Я всю правду расскажу! Сама к пани пойду! — плакала Соломия. — Не дури, Соля, — убеждала ее Павлина, — не для того он тебя из-под удара выводил. Сама подумай, его, так и так, в острог или на каторгу теперь. Мужик, может быть, там и выживет, а тебе, да с дитем еще в придачу — смерть лютая! Тайком Павлина сумела пробраться в подвал, где держали Степана до прибытия жандармов, и он передал ей, чтобы они с Соломией не вздумали рот открывать о том, что произошло. Впрочем, их никто ни о чем и не спрашивал, Степана увезли, а Соломия два дня прорыдала без остановки. Павлина твердила ей, чтобы она ждала, глядишь, и вернется Степан когда-нибудь. Пусть много времени пройдет, но он будет знать там, в Сибири, что с ней все в порядке, что она жива, это придаст ему сил. Дальше стало еще хуже. Анна Львовна выставила Соломию из дома: судя по всему, хозяйка решила сменить всю прислугу, особенно же тех, кто дружил со Степаном. Как видно, она опасалась за собственную жизнь, а равно и за жизни своих мужа и сына. Но дурные вести, как и слухи, распространяются быстро, и очень скоро Соломия не могла спокойно на улицу выйти, чтобы на нее не показывали пальцем и не шушукались за спиной. Она попыталась было найти приют у родственников Степана, но родная сестра его отца, тетка Степанида, выгнала Соломию, даже и на порог не пустила: — И у тебя еще хватает совести в глаза мне глядеть, хвойда ты бесстыжая! — Тетка Степанида, — взмолилась Соломия, — да ведь одна ты у меня осталась! — Какая я тебе тетка?! — уперев руки в бока, вскричала Степанида. — Черт лысый тебе будет и тетка, и дядька, и батька. Всю семью мою извела, стерва: брата, племянников, — и стоит тут, страдалицу из себя корчит, святая простота! А ну, пошла вон отсюда, подстилка панская! Соломия охнула, закрыла лицо руками и заплакала от несправедливой обиды. — А ты думала, я не знаю, за что Степка избил тебя и полюбовника твоего? — подбоченясь, хмыкнула Степанида. — Из-за тебя теперь хлопец на каторге сгинет. Вовек уж не отмоешься, каждый тебе в праве в глаза плюнуть. Нечего теперь слезы лить попусту, ступай отсюда, и чтобы ноги твоей в моей хате больше не ступало! — У меня… у меня ребенок, — всхлипнула Соломия. — А я при чем? — вскинулась Степанида. — Иди со своим байстрюком к тому, от кого его нагуляла: к полюбовнику своему! В ноги ему упади, может быть, пособит чем. Если конечно, он уже замену не нашел, у него ж, поди, таких дур, как ты, без счета! Зарыдав, Соломия ушла; приютила ее вновь тетка Матрена, она единственная знала всю правду и жалела ее. Больше ни у кого она не встретила ни тени сочувствия. Одна из дворовых, Меланья, прямо заявила, что Соломия — глупа, как пробка. Один раз, когда Павлина и Соломия тихонько разговаривали, сидя на кухне и перебирая крупу, Меланья прислушалась к их разговору. Она недавно появилась в доме: хозяин купил ее вместе с маленькой дочкой аж в Черкасах. — Чего ради ты шум-то подняла, Соля, — вклинилась Меланья в разговор. — Убудет, что ли, с тебя пана приласкать! Чай, не зверь лесной, страшный и не старый урод, господи прости, а молодой мужчина, в самом соку! Эх, кабы мне так свезло, уж я б его и приголубила! Потом еще и денег дал бы, от работы тяжелой освободил… — Да замолчи ты, бессовестная! — цыкнула на Меланью Павлина. — Хотя бы дочки постыдилась, — кивнула она за забившуюся в угол девочку лет семи. — Тю, еще не хватало! — хмыкнула Меланья. — Галька, — прикрикнула она на дочь, — а ну-ка иди отсюда на двор погуляй! А заодно и курей покорми там! Казалось, практически все вокруг думали так же, как и Меланья, и Соломия не выдержала, улучив момент она упросила Павлину сходить с ней до пани и во всем ей созналась.

***

Анна, конечно, подозревала, что Петр Иванович имел связи на стороне. Уж слишком часто он уезжал в Нежин, а на все вопросы отвечал, что у него «много дел». Но чтобы вот так, в собственном доме! Да еще опуститься до пошлой драки с конюхом! А она-то, как дура, поверила, что Степан и вправду умышлял против хозяев да хотел их убить. Он же просто-напросто пытался защитить Соломию, в которую был без памяти влюблен. Конечно, он — простой крепак и не имел права поднимать руку на пана, но… все равно выходило, что Анна отправила его на каторгу совершенно зря. Такого он не заслужил. А еще и ребенок, которого ждала Соломия! Иногда Анне закрадывалась в голову мысль, что это может быть ребенок от ее мужа. И тогда ей хотелось убить Соломию. Она стыдилась подобных мыслей, тем более, что Соломия уверяла ее тогда, что ничего у нее с Петром не было. Не было… Ну так что ж? Если не с этой, так с другими — точно было! Павлина вон обмолвилась об Акулине — Анна прекрасно помнила наглую девицу. Она была не слишком расторопна и аккуратна, но Петр Иванович, кажется, был доволен ее работой. Потом он выдал ее замуж, дал приданое… Теперь понятно, за какие такие заслуги! Господи, хоть бы уж, наподобие великосветских аристократов, отдавая дань моде, завел себе полюбовницу из балерин каких, или хотя бы мещанок, все бы не так стыдно, да и понять как-никак можно было бы: привлекли его манерами да изяществом. А тут — крепачки! Неужто даже они оказались для мужа привлекательнее нее? Да, все это, как говорится, дело хозяйское, но Анна все равно не могла понять Петра Ивановича. За что он так с нею? Разве же она мало отдавала ему любви и ласки, чего ему не хватает? Или же для мужчин вовсе не существует верности и преданности. А может быть, старая тетушка Марфа Ильинична, в свое время наставляя Анну перед свадьбой, сказала правду, когда обмолвилась, будто мужчины не считают подобные случайные связи за измену. И вообще, в браке главное — это общий дом, дети, хозяйство, а остальное — суета, как выразилась тетушка. Тогда Анна пропустила мимо ушей эти слова, а теперь, кажется, поняла, что пыталась втолковать ей тетка. Но как же любовь, неужели же это всего лишь выдумка романистов, а на самом-то деле ее не существует? Пожалуй, что так. Но отчего же тогда так муторно у нее на сердце?.. Анна не знала ответа на этот вопрос. Соломия умерла родами, оставив после себя маленькую дочку, которую пожелала назвать Екатериной. Собственно, она успела только дать имя дочке, взглянуть на нее один раз да попросить Анну не бросать девочку. Анне вдруг стало безумно жаль Соломию, она, ко всему прочему, чувствовала и свою вину за случившееся, хотела исправить ошибку. — Как свою воспитаю, — сказала Анна, — клянусь тебе. Прости… что я Степана твоего на каторгу отправила. — Наконец-то… воля! — уже не слушая ее, еле слышно прошептала Соломия, закрывая глаза. Господь прибрал несчастную страдалицу. Анна распорядилась найти девочке кормилицу и велела заодно и Матрене приглядывать за малышкой. — Пусть они пока в твоей хате побудут, — сказала она. — А я уж отплачу тебе, Матрена. — Да какой разговор, пани, — отозвалась та. — Соля мне все одно, что дочка. Была, — вздохнув, прибавила она. Мужу Анна также сказала, что намерена сама вырастить Катерину, взять ее на воспитание. Тот лишь пожал плечами и ответил, что раз уж ей так неймется — пусть. О девочке он никогда не спрашивал, никак ею не интересовался и вообще, казалось, позабыл о той трагедии, вел себя так, будто ничего не произошло. Бог ему судья, решила Анна, а она не станет отмахиваться от чужой беды. Раз маленькой Катеньке нужна помощь, Анна в стороне не останется. И пускай Катенька — дочь крепостных и сама крепостная, но ведь в конце-то концов, все люди — создания Божии. И перед Ним все равны.

***

Анна поднялась наверх, заглянула в комнату сына: под присмотром учителя и гувернера, тот старательно учил французские глаголы, которые никак ему не давались. Улыбнувшись, Анна тихонько прикрыла дверь, решила не мешать Гришеньке. Пусть спокойно закончит урок, а не то Петр Иванович опять начнет бранить сына и называть его бездельником. Анна тяжело вздохнула: на многое она, честно признаться, готова закрыть глаза, даже на «шалости» мужа на стороне, но вот грубость и жесткость по отношению к сыну — с этим она не могла смириться. Ведь Гриша такой чуткий и добрый мальчик, и он очень переживает, когда отец ругает его. Он очень любит Петра, Анна прекрасно видела, с каким обожанием он смотрит на отца, временами она, чего уж греха таить, даже ревновала немного, ей казалось, что ее сын любит не так сильно. Так разве ж это дело, отталкивать мальчика? Тем более, и это тоже причиняло Анне боль, недалек уже тот день, когда Гришенька уедет на учебу. И как она переживет разлуку… Анна предпочитала не думать пока об этом. Вновь спустившись вниз, в гостиную, Анна позвала лакея и велела ему немедленно заложить для нее коляску. После чего она велела позвать свою новую горничную Глафиру, на диво, стоит сказать, толковую и расторопную, хотелось бы верить, что она задержится при Анне надолго. Когда та явилась, Анна велела ей пойти на кухню и предупредить Павлину, чтобы не мешкала с ужином. — Пусть накрывают как обычно, я обязательно к ужину вернусь. — Как прикажете, пани, — почтительно склонила голову Глафира. — Да, — вспомнила Анна, — если Петр Иванович приедет раньше, то передай, что я отлучилась по важному делу. Он в курсе. И ежели вдруг сильно проголодается, то пусть они с Гришенькой ужинают без меня. Накинув на плечи шаль, Анна поспешила к выходу. Если вдуматься, то жизнь ее не так уж и плоха, успокаивала она себя. Ведь самое главное — это ее семья, а о ней Анна заботится как и должно рачительной хозяйке. Вот и маленькая Китти (иногда Анна называла малышку на английский манер, ей это казалось милым) тоже непременно станет частью семьи Червинских. И если Соломия видит сейчас свою дочку с небес, она должна быть довольна и спокойна, ведь у девочки есть все необходимое, ее все будут любить, и ее непременно ждет счастливая судьба. Возможно, самой Анне тогда это зачтется Там, и чувство вины наконец-то отпустит ее.